Медведь без головы

– Тот мужчина, которого я видела у хозяйственной двери.

– Похоже. В восемь тридцать одну он выезжал. Дежурный узнал того же мужчину, сверил машину с журналом и поднял шлагбаум. Кто сидит сзади, не смотрел. Стекла темные. А Олег стоял тут же, у будки, и ничего не сказал. Вчера он про это промолчал.

– А раньше он этого сказать не мог?

– Раньше он боялся увольнения. – Сабуров чуть помолчал. – Теперь меня боится больше.

Отдел полиции стоял на набережной, в старом желтом доме с облупленными колоннами. Сабуров припарковался напротив и заглушил мотор.

– Я с вами, – сказал он.

– Крутов просил никому не говорить, особенно охране Громова.

– Вы и не говорили. Я сам услышал.

Спорить у меня не было сил. И входить туда одной мне не хотелось. Хотя в этом я бы ему ни за что не призналась.

Крутов ждал нас у окошка дежурного. Невысокий, худой, свитер под пиджаком, в руке пластиковый стаканчик с чаем. Весной на корпоративе он показался мне веселым человеком. Сейчас он увидел Сабурова, и вся веселость у него кончилась.

– Я просил не говорить охране, Василиса.

– Он слышал наш разговор. Я его не звала.

– Матвей Сабуров, – сказал Сабуров, – начальник охраны Громова.

– Знаю, кто вы. – Крутов отпил чай. – Громов знает, что вы здесь?

– Нет.

– И не узнает?

– От меня – нет.

Крутов посмотрел на него, потом на меня.

– Посидите в коридоре, – сказал он Сабурову. – Сначала я поговорю со свидетелем, потом с вами, если захотите.

К моему удивлению, Сабуров спорить не стал. Сел на жесткую скамейку у стены и вытянул ноги. Мимо шел дежурный с папками и перешагнул через них, не глядя. Видимо, здесь так сидели все.

Кабинет у Крутова оказался крошечный: стол, два стула, сейф и фикус, который явно поливали чаем. На ноутбуке стоял стоп-кадр Костиной записи. Эля и Миша у двери на веранду. Миша поправляет машинку.

Я отвела глаза.

– Рассказывайте еще раз, – сказал Крутов, – с самого начала, с медведя.

Я рассказала. Голова в тарелке, Эля с коробкой стаканчиков, мужчина у хозяйственной двери. Кленов и его сообщение без фамилии. Как в половине седьмого я кивнула Свете: начинайте.

Крутов слушал и записывал от руки, в клетчатую тетрадь. Ноутбуку он, похоже, не доверял.

– Лицо артиста кто-нибудь видел близко?

– Я – только мельком. Наш реквизитор, Филипп, возил тележку мимо места, где тот переодевался. Мог видеть.

– Где сейчас Филипп?

– Вчера его отпустил Кленов. Я звонила – не берет.

– Позвоните сейчас, при мне.

Я набрала и включила громкую связь. После третьего гудка Филипп ответил. Где-то рядом гудела трасса.

– Филипп, ты где?

– К бабушке еду, в деревню.

– Сейчас? Филипп, ты свидетель.

– Андрей Викторович отпустил. Сказал, даже лучше, если меня пару дней в городе не будет. Там связи нет, только на горке у церкви. Я вернусь, Василиса Андреевна.

– Филипп, ты вчера видел артиста без головы?

Он помолчал. Трасса гудела.

– Я все рассказал Андрею Викторовичу еще вчера. Он сказал, что передаст охране и что дальше это не мое дело.

– Расскажи мне.

– Василиса Андреевна, он сказал: никому – ни вам, ни своим. Если пойдут разговоры, у агентства в этом городе больше не будет ни одного заказа. И еще сказал, что вы своим тоже велели молчать. Я так понял, вы с ним договорились.

– Я ни с кем не…

– Я за рулем, – сказал Филипп. – Вы сами запретили разговаривать за рулем.

И отключился.

Я положила телефон на стол. Крутов смотрел на меня с интересом, без всякого сочувствия.

– Ваш человек вас не слушается.

– Мой человек боится Кленова больше, чем меня. И, похоже, правильно делает.

– Повестку я ему посылать не буду. – Крутов постучал ручкой по тетради. – Дела для всех нет, есть тихая проверка. Пошлю повестку – завтра об этом узнает весь город. И Громов. Позвоню ему сам. Но как только он вернется, привозите его ко мне, в тот же день.

– Привезу.

Он перевернул страницу.

– Теперь то, что есть у меня. Номера на машине настоящие, только не от нее. Их сняли с машины, которую два года назад сдали на утилизацию. Последняя камера видела ее в восемь сорок три на северном выезде из города. Это в сторону промзоны. Дальше камер нет, там склады и гаражи. Ищем, но там фонарей больше, чем камер.

– А телефон Эли?

– Сим-карта оформлена на пенсионерку из Заречного района. Пенсионерка два года назад потеряла паспорт и с тех пор ничего не оформляла. Телефон выключили около девяти вечера, рядом с клубом. Больше не включали.

Паспорт чужой, номера чужие. За один вечер такое не достанешь. Значит, готовились заранее. Насколько заранее, пока никто не знал.

– Теперь вы, – сказал Крутов. – Кто дал этой женщине пропуск в семейную зону?

– Пропуска выдавала охрана клуба по спискам.

– По чьим спискам?

– Гостей – по списку семьи. Подрядчиков – по нашему. Семейных помощников…

Я остановилась.

– Тоже по вашему? – спросил Крутов.

– По нашему. Детская зона была на агентстве, поэтому всех, кто работал с детьми, оформляли мы. Даже если людей присылала семья.

– Кто подписал?

– Рита, моя помощница. А Элю предложила Света, няня Миши.

– Покажете?

– Все в офисе.

– Тогда так. – Он закрыл тетрадь. – Все три списка ко мне. Мне копии, себе оригиналы. И, Василиса… Вы составляли списки и решали, кого пустить в детскую. Поэтому вас я тоже проверю. Понимаете?

– Понимаю.

– Хорошо, что понимаете. Идите. И пришлите сюда вашего… – он подумал, – водителя.

Сабуров пробыл у Крутова двадцать минут. Я сидела на его месте на скамейке и смотрела на стенд «Осторожно, мошенники!». На стенде улыбалась женщина с телефоном. Под ней было написано: «Сотрудник банка никогда не попросит назвать код из СМС». Про то, что может попросить человек, у которого твой сын, на стенде ничего не было.

Сабуров вышел, на ходу надевая пиджак.

– Договорились, – сказал он.

– О чем?

– Как только похититель назовет место, я сообщаю Крутову. Его люди будут рядом, без формы и без машин с мигалками. Громов не узнает.

– А если узнает?

– Тогда я перестану у него работать. – Он открыл мне дверцу машины. – Это меньшее, что может случиться.

Наше агентство снимает второй этаж бывшей булочной на Садовой. Внизу теперь цветочный магазин. Весной, когда к нам поднимаются заказчики, лестница пахнет тюльпанами. Сейчас она пахла хризантемами и мокрыми зонтами.

Рита написала мне в шесть утра, что уже в офисе. Это было видно и без сообщения: на столе стояли три пустые чашки, а причесаться она забыла.

Костя спал на двух стульях у окна, обнимая внешний диск. Увидев Сабурова, он сел так резко, что один стул уехал.

– Я все скопировал, – сказал он, еще не проснувшись, – клубные камеры, которые техник вчера отдал, и все свои записи. Три копии. Одна у меня дома.

– Четвертую сделай, – сказала я, – для полиции.

Костя посмотрел на Сабурова, потом на меня. Слово «полиция» в этой комнате прозвучало впервые.

– Это никто не слышал, – сказала я. – Ни здесь, ни дома.

– Понял.

На большом столе мы обычно раскладываем планы рассадки. Сейчас Рита разложила на нем три стопки бумаги: список гостей, наш список подрядчиков и список семейных помощников. Гостей пишет семья. Подрядчиков – мы. Помощников тоже присылает семья, но тех, кто работает в детской, мы переносим в свою заявку для клуба.

Каждый проверяет свой список. Стыки не проверяет никто. За пятнадцать лет это ни разу ничем не кончилось – до вчерашнего дня.

– Эля, – сказал Сабуров.

Рита положила сверху третий список – две страницы. Внизу второй страницы, под номером семь, значилось: «Эля, помощница няни (от семьи)». Графа «фамилия» пустая. Графа «паспорт» пустая. Внизу страницы подпись Риты – крупная, с завитком, как у отличницы.

– Заявка пришла за неделю, – сказала Рита. Голос у нее был ровный: видно, она репетировала этот разговор всю ночь. – Света попросила через Игоря, младшего помощника Андрея Викторовича. Игорь прислал мне с пометкой «согласовано А. В.». Фамилию обещала дать Света на месте. Я внесла. Клуб выдал пропуск по нашему списку.

– Игорь – это который с двумя телефонами? – спросила я.

– Он.

Я вспомнила молодого человека у поста. Один телефон у уха, во втором ищет сообщение. Он тогда тоже обещал уточнить фамилию.

– А медведь? – спросил Сабуров.

– Медведя нет ни в одном, – сказала Рита. – Я проверила три раза.

Сабуров достал из внутреннего кармана сложенный лист. Это была копия страницы из журнала въезда.

– Медведь есть здесь. Въехал в шесть вечера. «Артист, семейный сюрприз, согласовано Кленовым». Подпись Гринева.

Он положил лист рядом с Ритиным списком. Две подписи легли на стол рядом. Рита посмотрела на них и быстро отвернулась.

Я взяла ручку и стала считать вслух, загибая пальцы.

– Рита подписала Элю. Игорь переслал заявку и написал, что Кленов согласовал. Медведя Кленов подтвердил сам. Гринев пропустил машину. А я разрешила начать игры. Пять человек, и пока никто из них не назвал ни фамилии Эли, ни фамилии артиста.

– Шесть, – сказал Сабуров. – Ваши списки перед праздником я смотрел сам. Подписи на них нет, но смотрел я.

Рита подняла на него глаза. Кажется, впервые за утро она посмотрела на него без страха.

– Пусть Рита, Филипп и Костя отдадут мне свои телефоны, – сказал он. – До выяснения.

– Нет.

– Василиса…

– Телефоны останутся у них. Говорить с ними вы будете при мне. Спрашивайте что угодно и сколько угодно. Но отбирать не дам.

– Вчера вы сами сказали: проверяйте.

– Проверяйте. Только не отбирайте.

Мы смотрели друг на друга через стол с тремя списками. Костя на всякий случай перестал дышать.

Рита молча достала телефон, открыла переписку и положила на стол между нами.

– Смотрите. Только не уносите.

Сабуров наклонился над экраном, я тоже. Восемнадцать двенадцать, Рита Игорю: «Пришлите фамилию и телефон артиста». Восемнадцать сорок: «Игорь, фамилия артиста?» Ответ Игоря: «Уточняю у А. В.». И все. Больше Игорь не написал ни слова.

– Игорь мне ночью сказал то же самое, – проговорил Сабуров. – Фамилию у Кленова он так и не получил.

– А Кленов у кого ее получал?

– Кленов говорит, просьба про медведя пришла через няню. Миша хотел медведя на день рождения отца. Света передала, Кленов согласовал – подарок от сына.

– А артиста кто нашел? Миша хотел медведя, это понятно. Кто дал номер и договорился?

– Кленов говорит, номер принесла Света. Свету я сегодня спрошу.

Я посмотрела на третий список. «Эля, помощница няни (от семьи)». Медведь – через няню. Эля – через няню. Света говорила вчера: «Очень спокойная женщина, вы не волнуйтесь». Я вчера и не волновалась.

Рита забрала телефон.

– Мне ее жалко, – сказала она, – Свету. Она вчера плакала в служебной комнате, пока все писали листы. Она правда любит Мишу.

– Я знаю, – сказала я. – И все равно придется спросить, как она доверила Мишу женщине без фамилии.

У Сабурова зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и встал.

– Да, Алексей Борисович.

Он слушал, отвернувшись к окну. Я видела только его спину и руку, которой он держался за раму. Рука не двигалась. Костя смотрел на меня. Рита смотрела на свои подписи.

– Понял. Еду.

Он убрал телефон и обернулся.

– Позвонили. Сегодня в семь вечера – двенадцать миллионов в спортивной сумке. Отнести должен один человек, пешком, без машины у ворот. Комплекс «Волжские зори», хозяйственный двор.

– Мишу дали послушать?

– Нет. Сказали: вечером.

Рита тихо охнула. А я вспомнила другое – белый шатер на берегу, сорок метров гирлянд, невеста, которая потеряла туфлю в фонтане.

– «Волжские зори», – повторила я. – Я там делала свадьбы, последнюю – года три назад. Потом банкеты закрыли, а хозяйственный корпус стали сдавать кому попало.

Сабуров посмотрел на меня так же, как вчера в гардеробной: долго и не сразу решив, что сказать.

– Значит, вы знаете, как там все устроено.

– Знала. Как там сейчас, я не знаю.

Он уже набирал Крутова. А я смотрела на три списка на столе – шесть человек, две подписи. А кто сейчас был рядом с Мишей, мы так и не знали. Даже имени.

Глава 4. Обещанный обмен

Из агентства мы выехали в половине двенадцатого. Сабуров вел машину и говорил по телефону. Я сидела рядом и составляла в голове список: что я помню про «Волжские зори».

Помнила я много – белый шатер на лужайке, длинную веранду над рекой, причал, к которому мы подгоняли катер для фотографий, невесту, которая потеряла туфлю в фонтане и сказала, что так даже лучше.

Как там все устроено сейчас, я не знала.

– Куда мы едем? – спросила я, когда Сабуров закончил разговор.

– К Громову. Вы нарисуете, что помните. Кленов достал план от собственника, сверим.

– А если я не поеду?

– Тогда план будет объяснять Кленов. Он там ни разу не был.

Я позвонила Рите. Сказала, чтобы держала офис, никого не пускала и отвечала всем, что я на объекте. Это даже было правдой.

Потом пришло сообщение от Филиппа, видимо, с той самой горки: «Доехал. Связи нет. Вернусь, приеду, куда скажете». Через минуту написал Крутов: «Ваш реквизитор мне не ответил». Я переслала Крутову сообщение Филиппа. Крутов ответил: «Сегодня сначала передача. Им займусь потом».

Дом Громовых стоит за городом, в сосновом поселке, где у каждого забора своя будка с охранником. У Громовых будок было две. Ворота открылись раньше, чем Сабуров успел притормозить.

Во дворе стояли три машины. На крыльце курил охранник в куртке. Увидел Сабурова – потушил сигарету о перила и спрятал окурок в карман.

Внутри было тихо, как в больнице. Наверху кто-то ходил на цыпочках. Женщина в белом халате спускалась по лестнице с пустым стаканом.

– Врач, – сказал Сабуров, – с Татьяной с ночи.

Кабинет Громова был на первом этаже. Темное дерево, книги, которые никто не читал, и огромный стол. На столе стояла синяя спортивная сумка с белой полосой.

Сначала я подумала: чья-то спортивная форма. Потом увидела, как на нее смотрит Кленов, и поняла, что в ней.

Андрей Викторович стоял у окна в том же костюме, что вчера. Похоже, он из него и не выходил. Только галстук был другой.

– Василиса Андреевна, – сказал он, – мне сказали, вы знаете этот комплекс.

– Знала. Три года назад.

– Это лучше, чем ничего.

По голосу было понятно, что ненамного.

Громов сидел за столом. Он побрился и надел свежую рубашку, но лицо у него было как у человека, который не спал двое суток. На столе перед ним лежала бумажная корона, та самая, из детской. Он ее разгладил, и она лежала ровно, только один зубец был надорван.

– Рисуйте, – сказал он.

Я взяла лист и стала рисовать.

Главное здание стоит над рекой. Внизу большой банкетный зал, над ним веранда. Слева хозяйственный корпус: кухня, склад, прачечная, грузовой пандус. Перед корпусом двор, туда заезжают машины с продуктами. От двора к главному зданию ведет служебный коридор, по нему официанты носили еду в банкетный зал.

– А здесь, – я провела линию вдоль реки, – был еще один выход. Из кухни в корпусе была дверь к реке. От нее дорожка шла вдоль воды, под верандой главного здания, прямо к причалу. Со двора ее не видно. По ней мы носили шампанское к катеру, чтобы гости не видели, как официанты бегают с ящиками.

Сабуров развернул ко мне ноутбук.

– Вот план от собственника.

План был старый. В углу стояла дата: пять лет назад. Главное здание, корпус, двор – все совпадало с моим рисунком. А там, где я провела линию к реке, на плане стоял крестик. И карандашная пометка, которую кто-то потом отсканировал вместе с чертежом: «служ. выход – заложен».

– Заложен, – сказал Кленов.

– Три года назад он был открыт, – сказала я. – Я сама через него ходила. Каблуком в решетку провалилась.

– Плану пять лет, – сказал Сабуров. – А вы там были три года назад. Пометку могли сделать позже, уже после вас.

– Я там ходила своими ногами.

– Верю. Но как там сейчас, мы не знаем. – Он повернулся к Громову. – Алексей Борисович, туда надо отправить человека сейчас, днем – посмотреть своими глазами.

Громов не успел ответить. Ответил Кленов.

– Днем? За семь часов до передачи? – Он даже не повысил голоса. – Матвей, если он назначил место, он за этим местом смотрит. Увидит твоего человека у причала – и все. Мы второй раз этого номера не услышим.

– Мой человек может выглядеть как курьер.

– Твой человек выглядит как твой человек. За километр.

Громов взял со стола корону. Повертел в руках. Положил обратно.

– До семи внутрь никого не посылать, – сказал он. – Матвей, я не спорю про двери. Я хочу вернуть сына.

Сабуров помолчал секунду.

– Понял.

И тут же, при всех, набрал собственника комплекса. Говорил коротко, переспросил два раза и положил трубку.

– Собственник говорит, дверь к реке заложили, когда сдавали корпус прачечной. Сам он там с весны не был. Вечером в корпусе остается один сторож.

Мне хотелось сказать, что он ничего не понял. Что я провалилась каблуком в эту решетку и до сих пор помню, как держалась за перила. Но меня привезли рисовать план, а не спорить с Громовым.

Я обвела выход к причалу ручкой еще раз, жирно, два раза. Пусть хоть на бумаге будет видно.

Света сидела в столовой, через коридор. Перед ней стояла чашка остывшего чая с лимоном, и она не пила.

Сабуров разговаривал с ней почти час, при закрытых дверях. Я в это время сидела в прихожей на банкетке для обуви, потому что в доме не нашлось другого места, где я никому не мешала.

Когда Света вышла, глаза у нее были красные, а руки она держала в карманах кофты, будто прятала.

– Номер артиста ей дала Эля, – сказал мне Сабуров потом, в коридоре. – Сказала: есть знакомый, работает в костюме, недорого, Мише понравится. Света передала Игорю, Игорь – Кленову. Кленов согласовал – подарок от сына.

– Света хоть раз видела этого знакомого?

– Нет. Знала, что у Эли есть мужчина. Эля один раз назвала его Степой. Фамилию Света не знает.

Степа. Наконец-то у артиста появилось хоть какое-то имя. Правда, если Эля была не Эля, то и Степа мог оказаться не Степой. Но другого имени у нас не было.

– Крутову скажете? – спросила я.

– Уже написал.

Игоря я увидела у лестницы. Он стоял с двумя телефонами, как вчера на юбилее. В один что-то быстро печатал, второй держал экраном вниз.

– Василиса Андреевна, – сказал он и покраснел, – я вам должен был фамилию медведя. Я правда спрашивал.

– Я знаю. Рита показала переписку.

Он кивнул, хотел еще что-то сказать, и тут второй телефон у него в руке зажужжал. Игорь перевернул его машинально, посмотреть. Экран загорелся.

Я не собиралась читать. Но буквы были крупные, а стоял он близко.

Уведомление банка: перевод, сто пятьдесят тысяч рублей. И комментарий отправителя: «Спасибо, все прошло отлично!»

Игорь перевернул телефон обратно, быстро, как обжегся.

– Это личное, – сказал он.

Я ничего не спрашивала. Он сам это сказал. И покраснел еще сильнее, до ушей.

– Конечно, – сказала я.

Он ушел наверх. Я стояла у лестницы и думала, что двадцатисемилетний помощник помощника не получает по сто пятьдесят тысяч за «все прошло отлично». А если получает, то не краснеет так, будто его поймали.

Сабурову я рассказала через пять минут.

– Видел, – сказал он. – Утром у него был такой же перевод. Говорит – личное. Отправителя я переписал и отправил Крутову, пусть проверит, кто это. Самого Игоря сегодня трогать не буду. Если он в этом замешан, пусть думает, что мы ничего не заметили.

В три часа в кабинете зазвонил телефон.

В кабинете были Громов, Кленов, Сабуров, Олег Гринев и я. Олег – старший смены у Сабурова, тот самый, что вчера стоял на въезде. За минуту до звонка спустилась Татьяна, как будто почувствовала. Врач шла за ней и держала ее под локоть.

Громов включил громкую связь.

– Деньги собрал? – спросил тот же голос, что вчера. Спокойный, скучный.

– Собрал.

– Значит, так. В семь часов ровно – «Волжские зори», хозяйственный двор. У грузового пандуса под фонарем стоят синие контейнеры. Положишь сумку в крайний левый, если смотреть от ворот. Сам сразу уходишь. Через час я позвоню и скажу, где забрать сына. Это рядом, далеко ехать не придется.

– Кто несет сумку?

– Мне все равно. Один человек, пешком от ворот. Увижу второго – уеду, с деньгами или без.

– Я хочу слышать сына, – сказал Громов, – сейчас. Иначе никаких денег.

Пауза. Где-то далеко в трубке что-то стукнуло, будто закрыли дверь.

Потом детский голос сказал:

– Папа?

Татьяна вырвалась у врача и схватилась за край стола обеими руками.

– Мишенька!

– Мама? – Голос был сонный и недовольный, как у ребенка, которого разбудили посреди мультика. – Папа, а вы торт без меня съели?

Громов закрыл глаза.

– Нет, – сказал он. – Мы тебе оставили самый большой кусок.

– С лилией?

– С лилией.

– Хватит, – сказал мужской голос. – В семь.

Связь оборвалась.

Татьяна не закричала. Она села прямо на пол у стола и сидела так, держа руку у рта. Врач опустилась рядом с ней на колени. Кленов отвернулся к окну. Олег смотрел в пол.

А я думала о торте. Шесть ярусов, сахарные лилии. Вчера гости разобрали его по коробкам с собой, а остатки доели мои девочки-аниматоры. Я сама им разрешила.