Медведь без головы

Юлия Логачева

Медведь без головы

Глава 1. Лишний медведь

Медвежья голова лежала в моей тарелке и улыбалась. Под головой был мой бутерброд. Я отложила его в половине шестого, чтобы съесть через минуту, и минута затянулась на полчаса.

Я подняла голову за ухо. К меху прилип сыр.

– Это чье? – спросила я.

– Мне принесли, – отозвалась женщина с коробкой бумажных стаканчиков. – Сейчас остальное занесут. Тут розетка есть? Телефон садится.

– Розетка есть. Медведя нет.

Она посмотрела на голову, потом на меня. Похоже, каждая из нас решила, что другая не в себе.

В наушнике зашипела Рита, моя помощница:

– Вася, у пятого стола два мужа.

– У каждой гостьи по одному?

– У одной оба. Бывший приехал, хотя отказывался. Уже сидит.

– Пересади его к окну. Скажи, юбиляр сам просил: он у нас набережные строит, пусть любуется заливом. Жену с нынешним поверни к сцене. И убери карточки, пока он их не прочитал.

За стеклом лежал залив, по воде тянулась вечерняя полоса света. Загородный клуб «Белый залив» и без нас стоил дорого. Цветы, которые мы привезли с утра, я старалась в рублях не считать.

Пятнадцать лет мое агентство «Праздник под ключ» устраивало торжества богатым людям Верхневолжска. Начинали мы с одного микрофона и моей машины. Теперь у меня были штат, склад и правило, которое я никому не объясняла: все, что я видела на чужом празднике, там и остается. Болтливых организаторов в нашем городе приглашают один раз.

Женщина поставила коробку и выложила на стойку две большие меховые лапы.

Я открыла программу на планшете. Фокусник, мыльные пузыри, игры с ведущей. Медведя не было. Я знала это и так, но привыкла сначала смотреть в свой список, а уже потом в чужие честные глаза.

– Как вас зовут?

– Эля. Я со Светой, помогаю с детьми.

Гладко убранные волосы, светлая блузка, маленькая царапина возле большого пальца. На шее пропуск с зеленой полосой: семейная зона. Света была няней Миши, шестилетнего сына юбиляра, и помощницу на вечер привела свою.

– Эля, кто привез костюм?

– Мужчина. Там еще мешок. Света знает. Я пока приму, а то он весь проход загородил.

В открытой хозяйственной двери стоял высокий серый мешок. За ним мелькнуло мужское плечо. Человек обернулся к кому-то во дворе: худое лицо, впалая щека, короткие темные волосы. Я подняла руку, но между нами протиснулись два официанта с подносами. Когда они прошли, у двери никого не было.

– Подождите здесь, – сказала я Эле. – Костюм пока никому не отдавайте.

– А зарядить можно?

Я показала розетку и пошла искать Свету.

Проще всего было отдать медведя Рите и забыть. Но я знала, чем это кончится. Через полчаса меня все равно найдут и спросят, откуда в программе зверь, которого никто не заказывал.

Света стояла на коленях посреди детской, рядом с Мишей Громовым. Миша собирал игрушечную трассу. Один участок все время выгибался, и мальчик сердито прижимал его ладонью.

– Эта дорога плохая, – сообщил он мне.

– Придется переделать.

– Папа говорит, это долго.

– Папа у тебя сегодня отдыхает. Пользуйся.

– А вы можете подержать? Только вот тут. Не там, там съезд.

Я присела. Миша сунул мне пластиковую опору и сдвинул мою руку на полсантиметра. Ему было шесть лет и четыре месяца, а техническое задание он ставил точнее большинства моих заказчиков.

– Света, ваша помощница принимает медведя?

– Элечка? Это моя знакомая, мы вместе гуляем. Я попросила ее сегодня помочь, детей много. Очень спокойная женщина, вы не волнуйтесь.

– Я пока про медведя.

– Медведь отдельно. Семья захотела. Я думала, вам сказали.

На юбилее Алексея Борисовича Громова слова «семья захотела» открывали любые двери – холодильник, склад, резервный фонд клуба. Я встала и отдала опору Свете.

– Мне нужен тот, кто его заказал.

– Спросите помощников. Элечка ни при чем, она только костюм встретила.

Миша потянул меня за край жакета.

– Вы трассу не убирайте, даже когда мы пойдем ужинать.

– Она останется здесь.

– До конца?

– До конца вечера.

Он отпустил жакет и вернулся к своей дороге.

У входа в западный коридор стоял пост охраны: столик, стул и охранник, который водил пальцем по моему списку подрядчиков.

– Артист от кого? – спросила я.

– От организаторов.

– Организатор перед вами. Артиста у меня нет.

– Семья разрешила.

– Отлично. А фамилия у него тоже семейная?

– Кто потерял медведя? – спросил мужчина за моей спиной.

Я обернулась.

Сабурова мне показывали на общей встрече, с другого конца длинного стола. Тогда я запомнила голос и привычку дослушать человека до конца, а потом отказать ему во всем сразу. Вблизи у него оказались серые глаза, тяжелые плечи и красивые губы, сжатые так, будто улыбаться на работе ему запретили. Злиться на него сразу стало труднее.

– Пока никто, – ответила я. – Я выясняю, кто его нашел.

– Ваши подрядчики приезжают, а вы выясняете на месте?

– Мои приехали днем и по списку. Этого, похоже, привезли по вашему.

Он взял у охранника список. Даже не посмотрел, уступлю ли я место. Я не уступила. Мы стояли почти вплотную.

– Васька, дайте пройти.

– Еще раз назовете меня Васькой, и я вам что-нибудь сломаю.

– Что именно, Василиса?

– Пока выбираю.

Он посмотрел на мою руку. Я все еще держала планшет за угол. Для оружия дороговато, но выглядело убедительно.

– Матвей Сабуров, – сказал он, – начальник личной охраны Алексея Борисовича. И давайте сразу договоримся: приказы здесь отдаю я.

– Василиса Андреевна Мирская. Отчество лучше запомнить сразу. Пригодится.

У него дрогнула щека. На улыбку это пока не тянуло. Хамил он отвратительно, а выглядел при этом так, что было даже обидно.

Мой бывший муж тоже умел очаровательно мешать мне работать. После развода я думала, что у меня иммунитет. Судя по тому, как мне захотелось поправить волосы, иммунитет кончился. Сабурову для этого даже стараться не пришлось.

К посту подбежал молодой помощник Громова с двумя телефонами. В один он говорил, во втором искал сообщение.

– Кленов подтвердил – детский сюрприз, только игры.

– А фамилию артиста подтвердил? – спросила я.

– Уточню. Андрей Викторович сейчас с юбиляром.

Он показал пересланное сообщение: «Семейный сюрприз подтверждаю. А. Кленов». Ни фамилии артиста, ни телефона.

– Матвей, вам его документы показывали? – спросила я.

Сабуров посмотрел на охранника.

– Артист прошел на переодевание, – сказал тот. – Подтверждение семьи пришло через старшего смены. На въезде его пропускал старший смены, я здесь проверил пропуск.

– А документы на въезде смотрели? Фамилию вам назвали?

Охранник промолчал.

– Узнаю, – сказал Сабуров.

За постом начинался западный коридор. Слева – дверь детской. В конце коридора широкий проем вел в семейную гостиную, а из гостиной стеклянная дверь выходила на веранду. Все это стояло на одной линии, и с поста было видно насквозь, до самой веранды. Днем по этой линии грузчики носили ящики во двор, к служебному выезду. Я умоляла их не задевать ковер в гостиной: он стоил дороже моей машины.

Сообщение Кленова я сохранила и переслала Рите: пусть добудет фамилию и телефон. Потом вызвала Филиппа, нашего реквизитора. В служебной нише, за ширмой для переодевания, остались две низкие стойки для детского фона.

– Пройди за ширмой, у хозяйственного выхода, – сказала я. – Через зал с тележкой не надо.

– Там узко. Если они свой мех разложили, я не пролезу.

– Попросишь подвинуть.

Через минуту Филипп показался в конце коридора с тележкой. Я подняла большой палец. Он кивнул и свернул в нишу. За ним колыхнулась серая ткань, которой отгородили место для переодевания.

Сабуров все еще смотрел на меня.

– Что?

– Вам обязательно всех водить за руку?

– Нет. Некоторым достаточно объяснить. Вы, вижу, не из них.

Он отступил ровно на полшага. Проходя мимо, я задела его плечом, хотя места хватало. Мне почти сорок, а некоторые глупости во мне так и не повзрослели.

Я пошла медленнее, чтобы это выглядело уходом занятой женщины, а не бегством. Каблуки все испортили: грохотали на весь коридор.

В зале Лев Аркадьевич, наш ведущий, проверял микрофон. У сцены уже топтался гость с бокалом.

– За вашу неиссякаемую энергию! – начал гость в микрофон.

– Это в семь, – напомнил Лев. – Сейчас мы только проверяем звук.

– Я проверил.

– И заодно половину речи сказали. Поберегите остальное для юбиляра.

За Льва я платила охотно. Он умел забрать у человека микрофон так, что тот еще и благодарил. Я умела только выключить звук.

Я обошла главный стол. Громов слушал человека, наклонившегося к самому его уху. Татьяна, его жена, снимала с мужниного рукава прилипший лепесток. Она была намного моложе мужа и, кажется, единственная за этим столом не боялась его перебить.

– Алексей Борисович, только один снимок, – просил человек. – Мы коллективу обещали.

– Вы обещали, – сказал Громов. – Я не обещал. Дайте людям поесть.

С другой стороны к нему подбежал Миша с отломанным виражом в руках. Громов сразу отодвинул бокал.

– Опять разошлось? Давай сюда.

– Не так. Там защелка снизу.

– Вижу. Смотри, теперь держит.

Он проверил стык пальцем и вернул деталь сыну. Миша не уходил, пока отец не посмотрел на него.

– Ты потом приедешь по трассе?

– Обязательно.

– У тебя машина красная. Другую не бери.

– Свою знаю.

Татьяна засмеялась.

– Хоть где-то нам удалось ограничить твой автопарк.

Громов поцеловал ей руку. Человек со снимком терпеливо стоял рядом. Я отвела человека к фотографу: пусть снимется на фоне цветов и оставит юбиляра в покое.

На экране за сценой Костя, наш оператор, проверял слайды для семейного поздравления. Мелькнул старый снимок: молодой Громов, светловолосая женщина и мальчик лет пяти. Дама возле пустого стула у колонны замерла, не донеся бокал до губ. Будто ее окликнули. Слайд сменился, и она отвернулась к официанту.

– Этот снимок убери совсем, – сказала я Косте. – Семья просила только новые.

– Я просто цвет проверял.

– Проверяй на других.

У входа в детскую меня догнал Кленов, старший помощник юбиляра. Гладкий седой пробор, темный костюм, тонкая папка под мышкой. Папку он прижимал к себе так, будто ее могли отнять.

– Василиса Андреевна, семья просила медведя. Дети ждут.

– Подтверждение я видела. Теперь мне нужны фамилия и телефон артиста.

– Помощник пришлет. Пока этого достаточно. В программу для взрослых его не ставьте, только детская.

– Фамилию пришлите Рите сегодня.

Он кивнул, но уже смотрел мимо меня: в зале кто-то поднялся с бокалом.

Так у меня появился медведь без фамилии, зато с покровителем. Я отправила Рите еще одно напоминание и почти успокоилась. Документы обещал проверить Сабуров, за медведя поручился Кленов. Я решила, что дальше разберутся без меня. Не могут же ошибиться сразу столько взрослых людей.

Я вошла в детскую. Света накрывала маленький стол, Эля раздавала стаканчики. Медведь стоял у стены: огромный, бурый, с круглым животом и съехавшим бантом. Он поднес лапу к уху, будто не расслышал, что кричат дети, и сел мимо стула. Дети захохотали. Миша громче всех.

Я посмотрела на часы. Половина седьмого. Я кивнула Свете: начинайте.

Бутерброд с мехом так и лежал на служебной стойке. Я отнесла тарелку на кухню. Повар предложил сделать новый. Я сказала «потом» уверенно, как человек, который когда-то в жизни обедал. Повар завернул мне два бутерброда в фольгу и убрал в холодильник. Он работал здесь дольше меня и моему «потом» не поверил.

К восьми медведя полюбили все дети. Пока взрослые в зале ели и рассказывали, как много Громов сделал для города, медведь ловил мыльные пузыри, путался в ленте и строил с детьми картонный гараж. Я дважды заглядывала в детскую, видела Свету и возвращалась к сцене.

Перед главным тостом я пошла искать Громова и нашла его в детской, на низком стульчике. Он гонял красную машинку по трассе, а Миша придерживал вираж.

– Алексей Борисович, вас ждут.

– Сейчас, доеду.

– Папа, ты опять срезал, – сказал Миша.

– Там дорога кончилась.

– Значит, надо ее поправить, а не срезать.

Громов отложил машинку и нагнулся к опоре. Миша достал из-под стола бумажную корону, склеенную из желтого картона, и надел отцу на голову.

– Ты сегодня главный. Тебе положено.

Громов не снял корону, пока не защелкнул опору. Кленов заглянул в дверь, увидел юбиляра в картонной короне и поднял брови. Я показала ему один палец: минуту. Он поджал губы и отошел.

Громов встал, снял корону и понес ее в руке, стараясь не помять. Миша проводил его до порога и вернулся к игре.

В восемь двадцать медведь поклонился. Я видела это от двери: он сложил лапы на животе, а Эля объявила детям, что игры закончились. Медведь один ушел к переодеванию.

Мне пора было готовить семейное поздравление. По сценарию Миша выходил на сцену поздравить отца. Лев ждал сигнала, Костя ставил камеру. До номера оставалось пятнадцать минут.

В западном коридоре мне навстречу шли Эля с Мишей. На мальчике были серая рубашка и темные брюки, в руке красная машинка. Синюю кофту, снятую в детской, Эля несла на плече.

– Нас мама позвала, – сказала она. – Света разрешила.

Наверное, мать хочет поправить ему воротник перед сценой. Ничего странного. Я сама просила родителей не держать детей в зале до номера.

– Идите через гостиную, – сказала я. – В зал пока не выходите, там сейчас свет перестраивают.

Миша поднял на меня глаза.

– А трассу не убрали?

– Нет. Как договорились.

Он кивнул и пошел к широкому проему гостиной. Я свернула к сцене. У западного окна горел красный огонек Костиной камеры: он снимал коридор, пока ждал выхода семьи.

В восемь тридцать пять Лев произнес условную фразу. Я встала сбоку от сцены и нажала кнопку гарнитуры.

– Света, ведите Мишу.

Ответа не было. Я позвонила ей на телефон.

– Он у мамы, – сказала Света. – Элечка отвела. Я на кухне, сейчас приду.

Я подняла глаза. Через зал с террасы шла Татьяна. Одна.

– Света, проверьте детскую сейчас же. Не отключайтесь.

В трубке скрипнули стулья, кто-то спросил про сок. Света позвала Мишу. Потом сказала:

– Его здесь нет.

Татьяна остановилась у прохода. Я одними губами спросила: «Миша с вами?» Она покачала головой.

У меня перехватило дыхание. Я еще надеялась, что придется извиняться за суету. Пусть меня подведут к ребенку, который спрятался за шторой, и покажут, какая я дура. Я бы все отдала, чтобы оказаться дурой.

– Лев Аркадьевич, – сказала я в гарнитуру, – семейный номер переносим. Включите музыку, ничего не объявляйте.

– Надолго?

– Я скажу.

Я пошла к Татьяне слишком быстро. Пришлось остановиться у стула и сделать вид, что поправляю чехол.

– Вы Мишу не забирали?

– Нет. Он же со Светой. Что случилось?

– Эля сказала, что ведет его к вам.

– Я его не звала. Какая Эля?

– Помощница Светы.

Татьяна схватила меня за руку. Пальцы были холодные.

– Где он?

– Я видела их в западном коридоре, они шли в гостиную. Пойдемте.

Гости за ближайшими столами смеялись над чьим-то тостом. Кто-то уже поднял телефон, чтобы снимать семейный номер. Я махнула Косте. Он понял и повернул камеру на сцену.

Дверь в гостиную была открыта. На диване лежала мужская куртка, на столике стояли две пустые чашки. Татьяна заглянула за диван, позвала сына. Открыла дверь в уборную.

Я уже звонила Сабурову. Он ответил с первого гудка.

– Мишу не можем найти. Я видела его с Элей, помощницей няни, в западном коридоре. Она сказала, что ведет его к матери. Мать его не звала. Мы в семейной гостиной.

– Сколько прошло?

Я посмотрела на экран. Восемь тридцать восемь.

– Минут пятнадцать.

– Оставайтесь там.

Татьяна толкнула стеклянную дверь на веранду. Я пошла за ней. На веранде пахло нагретым деревом, на столе стояла ваза с фруктами, в углу лежали подушки. Двор за перилами уже темнел. У хозяйственной двери официант складывал пустые ящики.

– Миша! – закричала Татьяна.

Она дернула ручку наружной двери и не справилась. Я открыла и придержала тяжелую створку. Татьяна сбежала по ступенькам и встала посреди двора.

– Миша!

Двор молчал. Официант с ящиками обернулся и уставился на нас.

Сабуров вышел к нам через гостиную. Посмотрел на Татьяну, потом на открытую дверь.

– Все выезды закрыть, – сказал он в микрофон. – Машины не выпускать. Миша, шесть лет, серая рубашка, темные брюки. Ищем женщину, помощницу няни: светлая блузка, пропуск семейной зоны. Старший смены, подтвердить.

Татьяна вцепилась ему в рукав.

– Матвей, я его не звала! Слышишь? Я не звала!

– Я понял. Найдем ее. Василиса, снимите из программы все, где нужен Миша.

По коридору к нам почти бежала Света. Одна.

– Где Миша? Он же с Элей! Она его к вам повела!

– Я его не звала, – сказала Татьяна. – Я никого не звала.

– Она сказала, Миша к маме попросился. – Света смотрела то на Татьяну, то на меня. – Сам попросился. Я и разрешила.

Мне Эля сказала другое. Не «Миша попросился», а «нас мама позвала». Две женщины услышали от нее две разные причины. И каждая решила, что все в порядке.

– Где Эля? – спросил Сабуров.

– Не знаю. Она не возвращалась. Я думала, она с ним, у мамы.

Сабуров еще раз передал в микрофон приметы Эли и добавил:

– Найдете – ко мне. Никуда не отпускать.

Я смотрела на две чашки на столике. Четверть часа назад эта женщина прошла мимо меня с ребенком, и я сама показала ей дорогу. Даже не спросила, почему мать ждет сына в гостиной, а не у сцены.

– Рита, – сказала я в гарнитуру, – подними все, что присылали по медведю, и договор, фамилии всех детских подрядчиков. В общий чат ничего не пиши. Иди к посту.

– Вася, что случилось?

– Мишу не можем найти.

Татьяна пошла в детскую, Света за ней, я тоже. Там дети все еще строили картонный гараж. Я тихо попросила ведущую увести их к столу в дальнем углу и продолжать игру. Она посмотрела мне в лицо и молча кивнула.

На ковре лежала красная опора от трассы – та самая, которую я держала днем. Один конец дороги снова задрался.

Из-за ширмы выглянул мальчик с бумажным цилиндром на голове. Я рванулась к нему и только потом увидела рыжие волосы. Он спросил, где фокусник. Я показала на ведущую и отошла, чтобы не пугать его своим лицом.

На вешалке у раковины висела уличная куртка Миши. Синюю кофту унесла Эля. Куртка осталась. Я заглянула под стол, потом за штору, хотя за ней помещалась только батарея. Наклонилась проверить еще раз и стукнулась затылком о подоконник.

– Василиса Андреевна, мы и в шкафах смотрели, и за пуфами, – шепотом сказала ведущая. – Его уже не было, когда вы позвонили. Я думала, его на сцену забрали.

– Кто-нибудь из детей видел, как он ушел?

– Видели. С помощницей. Спокойно ушел, за руку.

Света стояла у открытого шкафчика и перекладывала две детские шапки. Тонкую она брала в руки уже третий раз. Я закрыла дверцу.

– Идите к Татьяне, пожалуйста.

У поста Сабуров допрашивал охранника.

– Прошли в восемь двадцать четыре, – говорил тот. – Она с семейным пропуском. Мальчик ее знал. Сказала, ведет к матери, в гостиную.

– Вы у матери проверили?

Охранник опустил глаза.

– Так это же внутри зоны. Света все время так ходит.

– Я спросил, проверили ли вы.

– Нет.

Сабуров вызвал еще одного человека и поставил у двери. Потом повернулся ко мне.

– Вы их тоже видели.

– Видела дальше, перед гостиной.

– И не удивились.

– Нет.

– Почему?

– Потому что с ним шел знакомый ему взрослый. Потому что она сказала «к маме». Потому что я готовила поздравление, а не…

Я замолчала. Он ждал.

– А не проверяла, – сказала я.

Он еще секунду смотрел на меня. Потом отвернулся к коридору.

Пришла Рита с планшетом и папкой. На щеке у нее краснела полоса от гарнитуры. Она работала со мной седьмой год, и я впервые видела, как она трижды промахнулась пальцем мимо одной кнопки.

– Медведя подтвердил Кленов. Элю в список внесла я, Света прислала ее за неделю.

– Фамилия? – спросил Сабуров.

Рита покачала головой.

– Света обещала дать на месте. По артисту я тоже писала, два раза. Есть только это сообщение.

На секунду мне захотелось сказать, что фамилию должна была выяснить Рита. Я не сказала.

– Игры начать разрешила я, – сказала я. – Фамилии у меня тоже не было.

– Сколько было артистов в костюме? – спросил Сабуров.

– Я видела одного. Играл с половины седьмого, с перерывами. В восемь двадцать ушел к переодеванию – один.

– Его кто-нибудь узнает без головы?

Я вспомнила мужчину у хозяйственной двери: впалая щека, плечо, серый мешок. Мало. Зато вполне хватало, чтобы ругать себя: почему я тогда не догнала его хотя бы на минуту?

– Я видела его мельком, когда привезли костюм. Короткие темные волосы, худое лицо. Спросите тех, кто работал во дворе. И нашего реквизитора, Филиппа: он возил стойки через переодевание.

Сабуров передал это по связи и придвинул к себе Ритину папку.

– Матвей, – позвали со стороны зала.

У входа в коридор стоял Громов. Рядом с ним Кленов убирал телефон в карман. Из зала доносилась музыка, и гости о нас пока ничего не знали.

– Где сын?

Сабуров подошел к нему.

– Ищем. Последний раз его видели с помощницей няни в западном коридоре. Выезды закрыты, комнаты проверяют, записи поднимаем.

– Татьяна?

– В детской, со Светой.

Громов посмотрел мимо него, на меня.

– Василиса, у вас же дети отдельно. Вы мне что обещали?

– Дети были отдельно. Помощница увела Мишу, сказала – к матери. Я их видела и не остановила.

Он сжал дверной косяк так, что побелели костяшки. В другой руке он все еще держал бумажную корону. За весь вечер так и не нашел, куда ее положить.

– Матвей, найди его.

– Делаю.

– Не надо мне «делаю». Покажи, где он.

Сабуров не ответил. Громов пошел в детскую, к жене. Корону он так и нес в руке.

Кленов задержался у поста.

– Все сведения сначала Матвею, – сказал он. – Гостей не тревожить. Василиса Андреевна, продолжайте программу.

– Семейный номер снят. Лев знает, что делать с залом.

– Вот и работайте.

По мнению Кленова, моя работа сейчас была включать музыку, а не искать шестилетнего мальчика. Я открыла рот, но он уже ушел за хозяином.

Рита потянулась к планшету. Я остановила ее руку.

– Ничего не исправляй. Даже если сейчас пришлют фамилию. Сохрани отдельно.

Она кивнула. В глазах у нее стояли слезы. Утешить ее мне было нечем.

Прибежал Костя с камерой, держа ее обеими руками.

– Я снимал коридор, пока ждал выхода семьи. Там Миша есть.

Сабуров сразу вернулся к нам.

Костя развернул экранчик. На записи я стояла спиной к камере. Передо мной Эля, рядом Миша. Он поднял голову и что-то спросил – про трассу. Я ответила и вышла из кадра.

Камера смотрела вдоль коридора, через проем гостиной, до стеклянной двери на веранду. Миша с Элей прошли гостиную насквозь. У двери Миша остановился поправить машинку в руке, Эля подождала. Потом они вышли на веранду и пропали.

– Время? – спросил Сабуров.

– Восемь двадцать семь и двенадцать секунд. Часы на камере я утром сверял с клубными.

– Сохрани всю запись, – сказала я, – с самого начала. Ничего не режь.

– Я и не собирался.

Мы посмотрели еще раз. После них гостиная оставалась пустой. Татьяна туда не входила. Никто не входил.

– Она вывела его на веранду, – сказала я. – А с веранды – во двор.

– На веранду – видим, – сказал Сабуров. – Двора на записи нет. Покажите мне, как с веранды выйти к служебному выезду.

Я взяла у Риты план клуба и показала: веранда, ступеньки, короткий проход между кухонной стеной и кладовой, дальше служебный выезд. Днем там стояли наши тележки. Сабуров уточнил ширину прохода и связался с постом на въезде.

С ответом там не спешили.

– Уточняют, – сказал Сабуров.

Это слово я слышала весь день. Раньше оно стоило мне двадцати минут и лишней доставки. Теперь я смотрела на время под остановленным кадром и не могла понять, куда делись десять минут после него. Я помнила из них только, как ловила свет для семейного номера.

Сабуров выслушал ответ в наушнике. Потом еще один. Я видела, как у него напряглась челюсть.

– Служебная машина выехала до того, как закрыли ворота. Выясняю, кто был внутри.

– Во сколько?