Медведь без головы

– В восемь тридцать одну.

Через четыре минуты после того, как они вышли на веранду. Я в это время стояла у сцены рядом со Львом и следила, чтобы Костя поймал хороший свет.

– Чья машина? – Сабуров повернулся ко мне.

– Проверю наши доставки, – сказала я. – Но разрешения на въезд выдают еще клуб и семья.

– Этот человек два часа играл на вашем празднике. Вы его пустили. Кто-то из ваших его оформил, вывел или помог спрятать между чужими списками. Я проверю каждого.

– Проверяйте. Но он прошел через вашу охрану. И машина прошла через вашу. Только не останавливайтесь на моих сотрудниках, потому что их проще собрать в одной комнате.

– Я остановлюсь, когда найду ребенка.

Он сказал это тихо. И мне впервые за вечер не захотелось ему отвечать. Он смотрел на дверь во двор. Машина давно уехала, а он смотрел так, будто еще мог ее догнать.

– Где Эля? – спросила я.

– Ее ищут с тех пор, как вы позвонили, – сказал Сабуров. – Кухня, двор, парковка, подсобки – нигде.

Я посмотрела на свой телефон. Без десяти девять.

– У кого есть ее номер? – спросила я.

Рита уже набирала Свету.

Из зала доносился голос Льва: он просил гостей не толпиться в проходе. Кто-то за моей спиной спросил официанта, когда будет торт.

Костя отмотал запись к началу и все еще держал камеру экраном ко мне. На экране я стояла рядом с Элей и Мишей. Деловая, спокойная, рука на гарнитуре.

Мне хотелось, чтобы Элю нашли на кухне у раковины, с телефоном и глупым объяснением. Но Эли не было. И Миши не было. А на маленьком экране я снова уступала им дорогу.

Я даже подсказала, куда повернуть. Пятнадцать лет училась помогать людям.

Глава 2. Тот, кто уже хоронил

Я набрала номер Эли, который Рита нашла в телефоне Светы. Гудки шли долго. Я стояла у окна в коридоре и смотрела на темный двор, через который двадцать минут назад вывели Мишу.

Гудки оборвались. Я набрала снова. Механический голос сообщил, что телефон абонента выключен. Еще минуту назад я надеялась, что Эля сидит где-нибудь в подсобке и плачет от страха. Теперь надеяться было не на что.

Я позвонила Сабурову и сказала про телефон. Он выслушал и велел прислать номер ему.

Света сидела на банкетке у внутреннего поста и держала телефон обеими руками, как будто его тоже могли увести. Рита стояла рядом и читала переписку через ее плечо.

– Вот, – сказала Света. – Это сегодня: она спрашивала, во сколько поздравление. А это вчера, про сменную обувь.

– Фамилия у нее есть?

– Я записала «Эля». Зачем мне фамилия? Мы на площадке познакомились.

– Давно?

– Месяц назад, может, чуть больше. Она гуляла с девочкой, маленькой, года три. Работает няней в какой-то семье. Говорила, хорошие люди.

– Что за семья? Где живут?

Света открыла рот и закрыла.

– Не знаю. Я не спрашивала. Она с Мишей так ладила… Он к ней сам бежал. Василиса Андреевна, он же к ней сам бежал!

Она повторяла это уже третий раз. Как будто человек, к которому ребенок бежит сам, не может его увести. Я не стала спорить. На аватарке у Эли были цветы в вазе. Ни лица, ни квартиры, ни девочки.

– Перешли Рите всю переписку, – сказала я. – С самого начала. И фотографии, если она что-то присылала.

Света отдала Рите телефон, не глядя. На рукаве у нее засохло пятно от детского сока, и она все время терла его пальцем.

Сабуров пришел со старшим смены. Олег Гринев был широким, седоватым и днем заставил моего грузчика трижды переставлять тележку, потому что она стояла «не по схеме». Сейчас он смотрел поверх наших голов.

– Еще раз, – сказал Сабуров. – Только то, что проверили. Не то, что собирались.

– Машина была в списке хозяйственных, – ответил Гринев. – Номер совпал. Водителя дежурный видел.

– Документы у водителя смотрели?

– Нет. Решили, что это тот же, который заезжал днем.

– Кто сидел сзади?

Гринев помолчал.

– Не смотрели.

Света тихо охнула. Сабуров не повысил голоса, но Гринев отступил на полшага.

– Значит, так и записываем: пассажиров не проверяли. Не «машина была пустая». Не «один водитель». Мы не знаем, кто был в салоне.

Мне захотелось узнать фамилию дежурного и хотя бы минуту злиться на него, а не на себя. Не получилось.

Сабуров посмотрел на часы.

– В восемь двадцать семь Эля увела его за дверь веранды. В восемь тридцать одну со двора уехала эта машина. Другой машины там не было. Территорию мои люди прошли целиком. Скорее всего, Миша в ней.

Он сказал это ровно, как сводку. До меня дошло не сразу. Мы заглядывали под столы, в шкафы и за шторы, а мальчика в это время уже везли по дороге.

Сабуров нажал кнопку на гарнитуре.

– Выезды открыть. Гостей не досматривать, машины не задерживать, номера все записывать. Лица попроще.

– Гостей отпускаем? – переспросил Гринев.

– Если он еще здесь, найдем без гостей. Если в машине, гости тут ни при чем. Ищем машину.

Гринев ушел к воротам. Впервые за вечер он шел быстро.

Кленов появился в конце коридора бесшумно, как всегда. Папка под мышкой, пробор ровный. Только галстук был ослаблен на палец.

– Матвей, Алексей Борисович просит: никакой огласки. Гостям ни слова. И никаких звонков в официальные места, пока он сам не решит.

– Номер машины я пробью по своим, – сказал Сабуров.

– По своим – пожалуйста.

Он повернулся, чтобы уйти. Я шагнула ему навстречу.

– Андрей Викторович, минуту. Медведя подтвердили вы. Кто вас попросил?

– Семья.

– Кто именно? Алексей Борисович? Татьяна?

– Василиса Андреевна, просьба пришла обычным порядком. Я ее подтвердил – детский сюрприз, детские игры. С таким вопросом я не стал бы беспокоить хозяина в день его шестидесятилетия.

– Кто вам написал?

– Переписку я передам Матвею.

– Сейчас, Андрей, – сказал Сабуров, – одно сообщение. Хозяин подождет десять секунд.

Кленов посмотрел на него долгим взглядом.

– Мою почту, Матвей, ты будешь читать, когда Алексей Борисович прикажет. Сейчас я нужен ему.

И ушел, не ускоряя шага. Папку он так и держал прижатой к боку.

– Он всегда так отвечает? – спросила я.

– Мне – первый раз, – сказал Сабуров.

Это понравилось мне меньше всего за вечер. Человек, который подтвердил медведя, мог просто ошибиться, как я. Но тот, кто ошибся, обычно сам бежит помогать.

Техник клуба принес к посту небольшой монитор и показал все записи со двора и со стоянки после восьми двадцати семи. Мы смотрели их вчетвером. Эли не было ни на одной. Пешком она из клуба не выходила.

– Значит, уехала в той же машине, – сказал Сабуров, – вместе с ним.

Света закрыла рот ладонью.

– Все записи сохранить, – сказал Сабуров технику, – с самого утра. Ничего поверх не писать.

– Костя свою карту тоже не трогает, – сказала Рита. – Я проверила.

Около девяти я отнесла Татьяне стакан воды. Если честно, я несла его, чтобы было зачем войти.

В девять ноль пять у Громова зазвонил телефон.

Мы были в семейной гостиной: Громов, Татьяна, Сабуров и я. Татьяна сидела на краю дивана с курткой Миши на коленях – уличной, которую сняли с вешалки в детской. Громов стоял у окна. На подоконнике рядом с его телефоном лежала бумажная корона, которую Миша надел ему в детской.

Номер не определился. Громов посмотрел на экран, потом на Сабурова. Сабуров кивнул. Громов включил громкую связь.

– Слушаю.

– Сын у нас, – сказал мужской голос. Спокойный, почти скучный, будто человек звонил насчет доставки. – Живой и здоровый. Двенадцать миллионов рублей. Наличными. Приготовишь к утру. Куда везти, скажу завтра.

Татьяна вскочила. Куртка упала на пол.

– Миша! Мишенька! Дайте ему трубку! Миша, мама здесь!

Она бросилась к телефону. Громов перехватил ее за запястье, и она ударила его свободной рукой – в грудь, в плечо, куда попала.

– Пусти! Пусть он скажет! Пусть скажет мне хоть слово!

– Полиции не надо, – продолжал голос, словно ее не было. – Никаких твоих знакомых в погонах. Позвонишь им – больше не позвоню я.

– Я заплачу, – сказал Громов. Он держал жену и говорил ровно, только лицо у него стало серым. – Дайте услышать сына.

– Завтра.

– Он поел? – закричала Татьяна. – Ему не холодно? Он без кофты, слышите, он без…

Связь оборвалась.

Несколько секунд никто не двигался. Потом Татьяна вырвала руку и схватила телефон с подоконника. Корона упала на пол. На экране было «Номер скрыт». Татьяна все равно тыкала в него – раз, другой, третий.

– Перезвони ему! Алексей, почему ты молчал? Почему ты его не заставил?!

– Таня…

– Он в одной рубашке! – Она обернулась ко мне, к Сабурову, к кому угодно. – Там, может, холодно. Кофта у этой… у этой…

Имя она выговорить не смогла. Посмотрела на дверь, за которой в коридоре сидела Света, и пошла туда.

– Ты ее привела! Ты! «Хорошая девочка, Миша ее любит»! Ты ее к моему сыну…

Сабуров встал у нее на дороге. Не схватил, просто встал. Татьяна налетела на него, как на стену, и обмякла. Я успела подставить ей стул. Она не села, а сползла на него боком и заплакала – тихо, на одной ноте, зажимая рот ладонью.

Я подняла с пола куртку и корону. Куртку положила Татьяне на колени. Корону отдала Громову. Он взял ее и, не глядя, сунул во внутренний карман пиджака.

Потом набрал номер.

– Андрей, двенадцать миллионов. Наличными, к утру. Нет, не переводом. Я сказал – к утру.

Он закончил разговор. Сабуров подождал, пока он опустит телефон.

– Алексей Борисович, деньги готовить надо. Но отдавать их просто на слово нельзя. Мы даже голоса Миши не слышали.

– Значит, в следующий раз услышим.

– Надо продумать передачу. И как проверить, что ребенок будет там.

– Для этого ты здесь.

Сабуров не отвел глаз.

– Вы должны понимать, что никаких гарантий возвращения ребенка у нас нет.

Громов застегнул пиджак на одну пуговицу, медленно, как перед выходом к гостям.

– Я уже однажды хоронил сына. Второго хоронить не собираюсь.

Татьяна перестала плакать. Стало так тихо, что из зала донесся голос Льва Аркадьевича: он объявлял следующую песню.

В справке для ведущего, которую я сама составляла неделю назад, была одна строка: «Первая жена и сын погибли в автокатастрофе семнадцать лет назад». Я тогда вычеркнула из сценария тост «за самое дорогое, что у вас есть», чтобы никого не ранить. И гордилась своей деликатностью. Строка была короткая. А передо мной стоял человек, который однажды уже разбирал вещи погибшего сына. Теперь на коленях у его жены лежала куртка второго.

– Гостей – домой, – сказал Громов, – сейчас же.

– Нельзя, – сказала я раньше, чем успела подумать.

Он повернулся ко мне. В дверях стоял Кленов: видимо, вошел во время разговора.

– Если оборвать праздник на середине, через час весь город будет знать, что у вас что-то случилось. Через два часа – что именно. Ваши гости не из тех, кто молчит. Похититель запретил полицию. Если слух пойдет по городу, он дойдет и до похитителя. И остановить его будет уже нельзя.

– И что вы предлагаете? Танцевать?

– Закончить, но так, чтобы никто ничего не понял. Дайте мне двадцать минут. Торт выносим сейчас, а не в десять. Лев говорит короткий финальный тост. Вы выходите на две минуты, благодарите гостей и говорите, что Татьяне нездоровится и вы везете ее домой.

– Это даже правда, – сказал Сабуров.

– Поэтому и сработает. Гости поворчат, что юбиляр сбежал с собственного праздника к молодой жене, и разъедутся. Им будет что обсудить. Пусть лучше обсуждают это.

Громов смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко кивнул.

– Василиса Андреевна права, – сказал Кленов. – И еще одно – ваши сотрудники, Василиса Андреевна. Если хоть слово уйдет в город, о вашем агентстве здесь забудут. Алексей Борисович об этом позаботится.

Я посмотрела на Громова. Он не возразил. Значит, это говорил не только Кленов. Кленов кивнул хозяину и вышел первым.

Я вышла в коридор и побежала к залу на каблуках, которые выбирала под жакет, а не под бег по плитке.

У аппаратной я увидела нашего реквизитора Филиппа. Он разговаривал с Кленовым. Обычно Филипп стоял чуть откинувшись и отвечал так, будто его уже отругали. Сейчас он подался к Кленову и говорил быстро. Показал ладонью на свою щеку, потом махнул в сторону двора. Кленов достал ручку и что-то записал в папку.

На часах над аппаратной было девять двадцать. Мне нужно было успеть к Льву до того, как Громов выйдет к гостям. Я нажала гарнитуру на бегу: «Рита, Филиппа без меня никуда не отпускай. Даже если разрешит Кленов». Рита ответила: «Поняла». Это было последнее, что в тот вечер получилось у меня с Филиппом.

Лев Аркадьевич выслушал меня за кулисами, не перебивая. Только снял очки и протер их краем платка.

– Двадцать минут, – сказал он. – Торт, тост, Громов. Музыку на выход – что-нибудь теплое, без фанфар.

– Без фанфар, – повторила я.

– Иди. Зал мой.

Торт вынесли в половине десятого, на полчаса раньше срока. Шесть ярусов, сахарные лилии и шестьдесят свечей, которые зажигали два официанта сразу. Я заказывала его за два месяца и трижды спорила с кондитером об оттенке крема. Оттенок получился идеальный. Мне было совершенно все равно.

Громов вышел к микрофону, когда задули свечи. Я видела много юбилейных тостов. Обычно юбиляр говорит долго, путает имена и плачет на слове «друзья». Громов сказал четыре фразы. Поблагодарил всех, кто пришел. Сказал, что Татьяне нездоровится и он везет ее домой. Пошутил, что в шестьдесят лет уже имеет право сбежать с собственного праздника к жене. Попросил не оставлять торт без внимания. Зал засмеялся и захлопал.

Из внутреннего кармана у него торчал уголок бумажной короны.

Он улыбался, пока не дошел до двери. За дверью перестал.

Лев провел финал так, будто репетировал его неделю. Гости ворчали, что так рано, и просили завернуть торт с собой. Про Мишу никто не спросил. Один заместитель кого-то важного на выходе пожал мне руку и сказал: «Наконец-то без затянутостей». За пятнадцать лет мне редко говорили что-нибудь приятнее. И никогда – так не вовремя.

Машины уходили со стоянки одна за другой. Охрана у ворот желала гостям доброй ночи. Никто никого не досматривал. Охранник у шлагбаума только переписывал номера в блокнот.

Пока гости разъезжались, я собрала своих в служебной комнате – ведущую детской, двух девочек-аниматоров, техников, Костю, официантов, которых мы привозили сами. Рита стояла рядом со списком.

Я сказала коротко: сын Громовых пропал, его ищут. Все, что вы видели, нужно охране. Все, что вы слышали, больше не нужно никому – ни мужьям, ни мамам, ни в общий чат.

Тишина была такая, что я слышала, как в зале официанты собирают бокалы.

– А нам самим ничего не будет? – спросила девушка, которая весь вечер раздавала детям краски.

– Охрана поговорит с каждым. Напишите, где вы были после восьми и что видели. Если не помните время, так и пишите. Не подгоняйте под соседа.

– А если я видела только Элю у детского стола?

– Так и напиши. Это тоже ответ.

Листы раздали. Люди писали, прижимая бумагу к подоконнику и к собственным коленям. Я пересчитала своих. Одного не хватало.

– Где Филипп?

– Уехал, – сказала Рита. – Повез стойки на склад. Я его держала, Вася. Он сказал, Кленов его отпустил: его уже опросили. И что Кленов главнее меня.

– Кленов? Не Матвей?

– Кленов.

Я набрала Филиппа. Длинные гудки. За рулем он трубку не брал: я сама когда-то запретила ему разговаривать за рулем. Я написала Матвею: «Кленов отпустил Филиппа, реквизитора. Он что-то видел. Едет на наш склад». Сообщение прочитали сразу. Ответа не было.

Я посмотрела на дверь, за которой исчез Кленов со своей папкой. Помощник хозяина сам расспросил моего человека и сам же его отпустил. Матвею он не показал ни одного сообщения. А моего свидетеля отпустил сразу.

Рита сняла гарнитуру и положила рядом со списком. На щеке у нее осталась красная полоса от дужки – такая же, как у меня.

– Оба запроса по медведю я сохранила, – сказала она, – со временем отправки.

– Пришли мне. Завтра будем разбираться, где мы перестали спрашивать.

– Не только мы.

– Не только. Поэтому ничего не исправляем и ничего не удаляем.

Рита кивнула и снова взяла телефон.

Лев Аркадьевич ждал у закрытых дверей зала. Без микрофона он казался ниже ростом и старше.

– Я останусь с ребятами, пока не развезут, – сказал он. – Ты иди, делай, что надо.

– Мне надо все сразу.

– Тогда начни с одного.

Он поправил на мне съехавший провод гарнитуры. Привычное движение: перед каждым выходом к заказчику он проверял, не висит ли у меня что-нибудь на спине.

Я вдруг чуть не расплакалась. Отвернулась и сделала вид, что смотрю в телефон.

С главного крыльца был виден пустой въезд и шлагбаум, задранный вверх. Залив за стоянкой стал совсем черным. Я стояла и думала, что где-то в такой же темноте сидит мальчик в серой рубашке и без кофты.

Сабуров вышел минут через пять. В одной руке стакан воды, в другой – сверток в фольге.

– Повар просил передать. Сказал, вы с утра обещаете съесть.

Он поставил стакан на каменный край перил и положил рядом сверток. В руки не дал. Я развернула фольгу. Бутерброд с сыром, порядком помятый. Я откусила. Есть не хотелось совсем, но повар заслужил, чтобы хоть кто-то сегодня выполнил свое обещание.

– Вы скажете Громову, что нужна полиция? – спросила я.

– Уже сказал до звонка.

– И?

– Он слышал, что сказал похититель.

– А вы?

– Я тоже слышал. – Сабуров помолчал. – У меня есть номер машины и шесть человек, которых я могу снять с постов. Остальные охраняют гостей и Громова. У полиции – камеры на всех дорогах области. Это понимаю я, и это понимает Громов. Но решает он.

Он встал рядом со мной у перил, близко, но не касаясь. От пиджака пахло холодным воздухом и совсем немного табаком. Я подумала, что могла бы на минуту прислониться к его плечу. И взяла стакан обеими руками.

– Номер машины мне пришлите, – сказала я.

– Зачем?

– На всякий случай.

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно. Но переслал: снимок с камеры у ворот, номер читался четко.

– Я сам смотрел ваши списки, – сказал он. – И тоже не довел проверку до конца. Так что не берите все на себя. Делить будем потом.

Я выпила воду. Руки еще дрожали, но стакан хотя бы не стучал о зубы.

У Сабурова завибрировал телефон. Он ответил, коротко сказал «иду» и ушел в клуб. Дверь за ним закрылась.

Я осталась на крыльце с пустым стаканом и половиной бутерброда.

Номер капитана Дениса Крутова остался у меня с весеннего корпоратива. Там гость уехал в чужом пальто, хозяин пальто вызвал полицию, и Крутов за двадцать минут нашел и пальто, и гостя. Номер я сохранила на всякий случай. Такого случая я себе не представляла.

Я нашла его в телефоне и долго не нажимала вызов.

Похититель сказал: позвонишь в полицию – больше не позвоню. Если с Мишей что-нибудь случится, Татьяна будет знать, кто звонил. И я сама буду это знать до конца жизни.

Но сейчас Мишу искали шесть человек, которых Сабуров смог снять с постов, и у них был один номер машины. Громов ждал утра и готовил деньги. Кленов хотел, чтобы никто ничего не спрашивал. Мальчика увезли больше полутора часов назад. И никто, кроме этих шести человек, его не искал.

Последняя машина гостей уже уехала. Я вернулась в пустую гардеробную. На телефоне было десять минут одиннадцатого. Я нажала вызов.

Крутов ответил после пятого гудка. У него работал телевизор, потом звук пропал.

– Денис, это Василиса Мирская. Весной, корпоратив, перепутанное пальто.

– Помню. Что случилось?

– Мне нужно, чтобы вы меня выслушали. И ничего не делали громко.

– Громко я по ночам вообще ничего не делаю. Рассказывайте.

Я рассказала. Клуб «Белый залив», юбилей Громова. Шестилетний мальчик. Помощница няни вывела его во двор и уехала вместе с ним. Машина выехала в восемь тридцать одну, пассажиров никто не проверял. В девять ноль пять позвонили: двенадцать миллионов, без полиции.

Крутов ни разу не перебил. Потом попросил номер машины. Я продиктовала номер со снимка, который прислал Матвей.

– Номер сейчас уйдет на все посты и камеры области, – сказал он. – Без шума, просто как машина в розыске.

– Семья против полиции, – сказала я. – Похититель пригрозил. Если у клуба появятся люди в форме…

– Не появятся. Все похитители запрещают полицию, Василиса. Это не значит, что их надо слушаться. Это значит, что надо работать тихо. Тихо мы умеем. Записи с камер сохранили?

– Все. С утра.

– Хорошо. Еще вопрос. Кто разрешил этому медведю работать на празднике?

Я посмотрела на стойку, где лежал Ритин список с двумя пустыми строчками.

– Его подтвердил помощник Громова, Кленов. Фамилии не дал. А начинать игры разрешила я.

– Тогда начнем с вас, – сказал Крутов в трубке. – Запись с камеры и номер Эли пришлите мне сейчас. А завтра в восемь сами ко мне в отдел. И, Василиса, никому не говорите, что звонили мне. Особенно охране Громова.

– Хорошо.

Он отключился. Я опустила телефон и обернулась.

В дверях гардеробной стоял Сабуров. Судя по его лицу, стоял он там давно.

– Поздно, – сказал он.

Я ждала крика. Он подошел к стойке, взял мой телефон, посмотрел на последний вызов и положил обратно экраном вниз.

– К восьми я вас отвезу.

Я так и не поняла, что это было: помощь или конвой.

Глава 3. Чья подпись

Легла я в три, а в шесть уже сидела на кухне и смотрела на телефон. Филипп не перезвонил. Матвей не написал. Крутов ответил одним словом: «Получил». Это было про запись с камеры и номер Эли, которые я отправила ему ночью.

В семь позвонила мама.

– Ты живая? – спросила Нина Петровна. Она всегда начинала с главного.

– Живая.

– А почему не позвонила? Ты после каждого большого заказа звонишь. Я до двух не ложилась.

– Поздно закончили.

– Знаю я, как вы поздно закончили. – Мама понизила голос, как будто нас подслушивали соседи. – В городской группе пишут, что жене Громова стало плохо и он увез ее с собственного юбилея. Вася, вы ее чем там кормили?

Ложь, которую я вчера придумала для двухсот гостей, к утру добралась до моей мамы. Значит, сработала.

– Всех кормили одинаково. Мам, мне надо бежать.

– Ты сама-то ела?

– Ела.

– Что?

Я посмотрела на стол. На нем лежала фольга от второго бутерброда. Повар сунул мне его в карман уже у машины.

– Бутерброд с сыром.

– Это не еда, – сказала мама. – Это сигнал о помощи.

И отключилась, чтобы я успела это обдумать.

Без двадцати восемь у подъезда остановилась черная машина. Я целую минуту смотрела на нее из окна. Потом взяла сумку и вышла.

Сабуров был в том же костюме, что вчера, только без галстука. Небритый, глаза красные. Похоже, спали мы этой ночью одинаково.

– Доброе утро, – сказала я.

– Садитесь.

Он тронулся раньше, чем я пристегнулась.

Минуту мы молчали. Я смотрела на его руки на руле и ждала, когда он начнет. Он не начинал.

– Громову вы сказали? – не выдержала я.

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы правильно сделали, что позвонили. – Он перестроился в левый ряд. – А Громов вчера был не в том состоянии, чтобы это понять.

– А сегодня?

– Сегодня он ждет звонка и считает деньги. Двенадцать миллионов наличными за ночь не соберешь даже с его связями. Кленов возит их с пяти утра.

Мы встали на светофоре. Сабуров повернулся ко мне.

– Условие одно. Все, что скажет Крутов, я узнаю в тот же час. А вы узнаете все, что смогу сказать я.

– «Что смогу» – это сколько?

– Сколько смогу.

Зажегся зеленый.

Я вдруг поняла, что со вчерашнего вечера он ни разу не назвал меня Васькой – только Василиса. Почему-то от этого было не легче.

– Вы мне вчера не ответили про Филиппа, – сказала я.

– Ответил Кленов ночью. – Сабуров не отрывал глаз от дороги. – Говорит, ваш Филипп видел артиста мельком. Высокий, темные волосы, лет тридцать пять. Больше ничего.

– И ради этого его надо было отпускать раньше всех?

– Кленов сказал, парень был не в себе и толку от него не было.

Филипп за десять лет ни разу не был не в себе. Даже когда на одной нашей свадьбе арка из шаров рухнула прямо на невесту. Он тогда молча поднял арку, извинился перед невестой и пошел закреплять ее заново.

– Что еще есть за ночь? – спросила я.

– Машина. Олег Гринев, старший смены на въезде, ночью наконец вспомнил подробности. Машина въехала в шесть вечера по хозяйственному пропуску. В журнале записано: «Артист, семейный сюрприз, согласовано Кленовым». Ниже подпись Олега. Дежурный запомнил водителя: мужчина с большим серым мешком. Документов у него не спросили.