Они не плачут. Они слушают

За Гдовом пассажиры разговорились. Обсуждали урожай, цены и городские новости. Мирослава прислушивалась к незнакомым голосам, а Мирон больше наблюдал за самими людьми. Через проход мальчишка то и дело нащупывал что-то в кармане. Мирон заметил это ещё на выезде из Гдова и теперь невольно следил за ним.

После полудня вдали показался Псков. За неровной линией крыш поднялись башни и высокие стены. Чем ближе подъезжал автобус, тем теснее становились улицы. Мирослава подалась к окну, стараясь ничего не пропустить. После простора Чудского, где взгляд уходил почти до горизонта, непривычно было видеть столько домов вокруг.

На улице оказалось шумно. Люди спешили мимо, перекликались через дорогу, у торговых рядов слышались громкие голоса. Проезжавшие машины прижимали прохожих к краю тротуара.

Мирослава сбавила шаг в людском потоке. Мирон подошёл ближе и заслонил её плечом от спешивших навстречу прохожих.

Понемногу они привыкли к городскому шуму и уже без прежней осторожности двинулись дальше, разглядывая улицы и позволяя себе сворачивать туда, где становилось интересно.

Вскоре впереди показались белые стены Крома, и близнецы остановились. Чем ближе они подходили, тем выше поднималась над ними крепость, за стенами которой виднелся Свято-Троицкий собор, а по обе стороны открывался простор над Великой и Псковой.

Мирослава запрокинула голову. Белые стены поднимались над рекой, башни уходили в небо, и рядом с ними люди внизу казались совсем маленькими. Крепость вырастала прямо из земли и держала на себе весь город.

— Смотри, как он держит весь город, почти как сваи у нас держат берег.

Мирон прикинул высоту крепостной стены.

— Только здесь строили с большим запасом.

Они пошли вдоль стены. Вблизи каменная кладка казалась ещё массивнее.

Мирослава коснулась холодного камня.

— Знаешь, мне иногда снится одно и то же место.

— Какое?

— Вот это. Я иду вдоль неё, только вокруг всё другое. Люди одеты иначе, пахнет дымом, лошадьми и свежим деревом. А ты идёшь рядом со мной, но тоже совсем другой.

Мирон пожал плечами.

— Сон есть сон.

Мирослава задержалась у стены. Её пальцы медленно скользнули по неровному камню, задержались в одной из трещин, и девушка невольно прислушалась к тишине вокруг.

— Может быть, только во сне я каждый раз вижу именно это место и почему-то узнаю его.

— Ты же раньше здесь не была.

— Не была, поэтому и не понимаю.

Над городом раздался колокольный звон. Мирослава слушала, пока звук плыл над крышами, растворяясь в городском шуме. Потом первой отошла от стены.

Отойдя от Крома, Мирослава снова принялась разглядывать город и едва не свернула за старым домом в чужой переулок.

Мирон молча шёл следом.

— Ты так до вечера весь Псков обойдёшь и даже не заметишь, где мы оказались, — сказал Мирон, догнав её.

На площади их остановила музыка. Среди прохожих играл уличный музыкант, и простая мелодия то терялась в городском шуме, то снова становилась слышна. Мирослава задержалась возле музыканта.

— Красиво.

Музыкант не прервал мелодии.

— Красиво не потому, что я хорошо играю, а потому, что каждый слышит своё.

Мирослава ничего не ответила, но от музыканта отошла не сразу.

Пока Мирослава слушала музыканта, Мирон снова разглядывал древнюю стену. На камнях сохранились выбоины и трещины, некоторые потемнели от времени. Он провёл рукой по неровной поверхности.

Мирослава подошла к брату.

— О чём думаешь?

Мирон убрал руку со стены.

— О том, сколько надо знать, чтобы построенное тобой простояло столько лет.

От Крома близнецы снова вышли к людным улицам и вскоре оказались среди ярмарочных рядов. Здесь пахло выпечкой, яблоками и мёдом, торговцы наперебой зазывали покупателей, дети крутились возле деревянных игрушек, а над всем этим стоял непрерывный гул голосов. Мирон и Мирослава никуда не спешили, пробовали засахаренные орехи, рассматривали незнакомые вещи и спорили, что привезти Тихону.

У одного из прилавков Мирон взял небольшой складной нож с простой деревянной рукоятью и проверил лезвие.

— Отцу пригодится.

— И понравится. Только он сделает вид, что ничего особенного.

— Скажет, нож как нож.

— А потом будет носить его годами.

Они переглянулись и рассмеялись.

С ярмарки они свернули в узкий переулок, где людской гул быстро остался позади. Дома здесь стояли ближе друг к другу, между крышами тянулась узкая полоска неба. После шумной площади прохлада и тишина ощущались особенно остро.

Близнецы прошли ещё немного, когда Мирослава прислушалась.

— Мирон, ты слышишь?

Он остановился рядом. Издалека донёсся глухой стук, к нему примешался протяжный скрип, а затем послышались голоса. Мирон сначала решил, что звуки идут с соседней улицы, но следом различил лошадиное ржание и перестук колёс по неровной дороге.

— Здесь же нет лошадей.

Мирон ничего не ответил. Звуки становились отчётливее, а переулок оставался таким же пустым.

Мирослава коснулась каменной стены ближайшего дома, и Мирон взял сестру за руку. Так они и стояли рядом, слушая чужую жизнь, которой вокруг них не было.

Скрип колёс прошёл совсем близко. Затем голоса начали отдаляться, а лошадиное ржание смешалось с шумом машины на соседней улице. Постепенно обычные звуки города взяли верх. Из-за угла выбежали двое мальчишек, едва не задев Мирославу плечом. Следом появилась женщина с собакой, где-то наверху хлопнуло окно, и переулок снова наполнился привычной городской жизнью.

Мирослава не сразу отпустила руку брата.

— Ты всё слышал?

Мирон кивнул, продолжая смотреть в глубину переулка.

— И колёса, и лошадь, и людей.

— Значит, мне не показалось.

— Нам обоим могло показаться.

Мирослава хотела возразить, но Мирон уже потянул её к людной улице. Она оглянулась на пустой переулок и пошла за братом.

Вскоре они вышли к Ольгинской набережной. Здесь снова было людно. На скамейках сидели пары, вдоль реки гуляли семьи с детьми, у парапета фотографировались туристы.

Мирослава подошла к перилам и посмотрела на Великую, по которой ветер гнал мелкую рябь. Мирон остановился рядом, но всё ещё поглядывал в сторону улицы, откуда они только что вышли.

— Странно, — сказала Мирослава. — Я не только слышала всё это. Мне казалось, что я знаю тот переулок.

Она оттолкнулась от перил, и они неспешно пошли вдоль набережной.

— Я одного не понимаю, Мирон. Если нам обоим всё это показалось, почему мы слышали одно и то же?

Он задумался, не сбавляя шага.

— Может, после твоего сна мы оба были слишком настороже.

— Но я ничего такого не ждала. И уж точно не могла заранее придумать лошадь, колёса и чужие голоса.

Мирон вдруг остановился и сунул руку в карман толстовки. Мирослава прошла ещё несколько шагов, заметила, что брат отстал, и вернулась.

— Что там у тебя?

Мирон разжал ладонь. На ней лежала старая медная монета, потемневшая от времени, с неровными краями и почти стёртым рисунком.

— Где ты её взял?

— Нашёл возле озера ещё в детстве.

— И ни разу мне не показал?

— Не видел в ней ничего особенного.

Мирон показал монету сестре. На старой меди проступили тонкие царапины, складывавшиеся в волну с точкой.

— Этот знак я уже видела.

— Где?

Мирослава не ответила сразу и наклонилась ближе, разглядывая монету.

Чеканка почти стёрлась, но год ещё можно было разобрать.

— Ты знаешь, какого она года?

Мирон повернул монету, отыскивая год.

— Тысяча восемьсот девяносто седьмого.

Мирон провёл большим пальцем по краю монеты и убрал её в карман.

К вечеру Псков понемногу стихал. Торговцы собирали товар, на улицах становилось свободнее, и близнецы, уставшие после долгого дня, нашли небольшую гостиницу неподалёку от реки. Хозяин проводил их на второй этаж и показал комнату с двумя кроватями.

Когда за хозяином закрылась дверь, Мирослава сняла куртку и плюхнулась на кровать. Матрас пружинисто качнулся под ней. На окне висели плотные шторы и лёгкая занавеска, а на подоконнике стоял глиняный кувшин с чуть поникшими васильками. С улицы доносились голоса прохожих и шум проезжавших машин.

Мирон положил вещи возле своей кровати. Когда стемнело, Мирослава распахнула окно. Над крышами горели звёзды, такие же ясные, как над Чудским озером. Она вспомнила, как совсем маленькой спросила отца, будут ли они другими, если уехать далеко.

Тихон тогда улыбнулся и ответил:

— Нет, дочка, они будут смотреть на тебя с другого берега.

Мирослава посмотрела на звёзды. Сейчас над родным хутором сияли те же самые, и ей подумалось, что отец, должно быть, всё ещё бодрствует.

Мирон уже спал. Мирослава закрыла окно, легла и долго не могла устроиться. Перед глазами вновь возникал пустой переулок, в памяти звучали скрип колёс и чужие голоса, вспоминалась старая монета на ладони брата. Постепенно всё смешалось, теряя очертания.

Во сне Мирослава снова оказалась у Чудского озера. Вода уходила в темноту и почти сливалась с небом, знакомый берег едва различался, а тишина стояла такая глубокая, что слышался тихий плеск у самых ног.

Далеко от берега по воде разошлась рябь. В темноте показалась лодка, медленно приближавшаяся к Мирославе. Девушка всмотрелась и заметила, что вёсел в ней не было.

На корме сидел человек, опустив почерневшие руки на колени. Когда лодка подошла ближе, он поднял голову, и Мирослава увидела его почти бесцветные глаза.

Над водой донёсся голос незнакомца.

— Двое пришли, значит, двое и услышат.

Мирослава хотела позвать Мирона, но рядом никого не оказалось. Она обернулась в сторону родного берега и не узнала его. Там, где прежде стоял их дом, виднелась низкая изба с маленькими окнами. Причала не было, а деревья росли гораздо дальше от воды.

— Где я?

Человек в лодке посмотрел на неё.

— Там же, где была.

— Но здесь всё другое.

— Не всё.

Вода коснулась ног Мирославы, и она опустила глаза. С тёмной поверхности на неё глядела молодая женщина с распущенными волосами. В её лице было странное спокойствие. Мирослава обернулась, но берег оказался пуст, а незнакомое отражение по-прежнему оставалось в воде.

— Кто ты?

Ответа не последовало. По воде прошла рябь, женское лицо исчезло, и Мирослава шагнула ближе.

— Подожди!

Она и сама не знала, кого окликнула, женщину, исчезнувшую с поверхности воды, или незнакомца, чья лодка уже уходила в темноту.

— Слушай, — донёсся голос с воды.

Мирослава всматривалась в темноту, но больше ничего не услышала. Лодка постепенно исчезла из виду, а незнакомый берег начал терять очертания. Низкая изба растворилась в темноте, деревья вновь оказались у самой воды, и Мирослава узнала Чудское таким, каким помнила его с детства.

Мирослава проснулась. За окном ещё стояла ночь, занавеска едва шевелилась от прохладного воздуха, а на соседней кровати спокойно спал Мирон. Она лежала, вспоминая лодку, бесцветные глаза, женское лицо на воде и голос, успевший сказать всего одно слово.

Слушай.

Мирослава повернулась на бок и закрыла глаза, но теперь сон уже не возвращался.

За много километров от Пскова Тихон вышел к причалу. Ночь над Чудским озером стояла светлая, луна лежала на воде длинной серебристой полосой, а дом за спиной непривычно затих.

Он дошёл до края настила и сел, опустив руки на колени. Обычно в этот час из дома ещё доносились шаги. Мирон мог засидеться над чертежами, Мирослава читала допоздна, а Дымок переходил из комнаты в комнату, проверяя, все ли на месте. Сегодня пёс устроился возле крыльца и лишь поднял голову, когда Тихон вышел к воде.

Ветер почти стих, только у свай негромко плескалась вода.

— Ну что, Дымок, непривычно?

Пёс поднялся, неспешно подошёл к хозяину и лёг рядом с настилом, положив морду на лапы.

— Ничего, скоро вернутся.

Тихон поднялся и вместе с Дымком вернулся к дому. На крыльце пёс привычно пропустил хозяина вперёд и вошёл следом.

Тихон не стал зажигать свет. Прошёл на кухню, машинально взглянул на два пустых места за столом. Не хлопнула дверь в комнате Мирона, не скрипнул стул Мирославы, никто не окликнул его из коридора.

Он постоял на кухне, затем налил себе воды и ушёл спать. Из открытого окна доносился плеск озера, а из прихожей изредка слышалось дыхание Дымка.

Утром Тихон поднялся рано. К полудню сети уже сохли во дворе, лодка так и осталась у берега, и Тихон, махнув рукой, пошёл домой. На кухне он налил себе суп, отрезал хлеб и сел за стол. После нескольких ложек Тихон вдруг поднял голову и прислушался. Дымок лежал у порога и тоже насторожил уши, когда во дворе хлопнула калитка.

На крыльце появилась Акулина с кувшином молока.

— Добрый день, Тихон. Я молока принесла, а то у тебя теперь хозяйство без присмотра.

Она вошла, поставила кувшин на стол и покосилась на почти нетронутую тарелку.

— Или собственный суп разонравился?

Тихон подвинул кувшин, освобождая место возле хлеба.

— Суп нормальный, аппетита нет.

Акулина посмотрела на два пустых места напротив.

— Скоро вернутся, не успеешь соскучиться.

Тихон взялся за ложку.

— Уже успел.

Акулина ничего не ответила, только придвинула к нему кувшин поближе. Она посидела ещё немного, рассказала, кто утром ругался у причала из-за сетей и у кого опять куры забрались в чужой огород. Перед уходом перелила молоко в хозяйский кувшин и забрала свой.

В доме снова стало тихо. Тихон доел остывший суп и вышел во двор. Дымок уже возился возле сада, обнюхивая траву у забора, а со стороны соседних домов доносились голоса. Где-то хлопнула калитка, раздался женский смех, и Тихон остановился, прислушиваясь.

Смех был лёгкий, негромкий, с едва заметной хрипотцой. Так смеялась Ульяна, когда пыталась сдержаться и не могла.

За соседними домами продолжались разговоры, с озера доносился плеск воды. Тихон опустил голову и вернулся в дом.

На кухонном столе лежала вышитая салфетка Ульяны. Видимо, выпала из сундука перед отъездом детей. Тихон взял её за край и сразу узнал знакомый рисунок, хотя нитки давно поблёкли.

Ульяна вышивала эту салфетку вечерами у окна и сердилась, когда он отвлекал её разговорами. Тогда ему казалось смешным, что на такую маленькую вещь можно потратить столько терпения.

Тихон аккуратно сложил салфетку и убрал в ящик комода к остальным вещам Ульяны. За спиной зашуршали когти Дымка.

— Пойдём, Дымок.

Утро в Пскове началось раньше, чем близнецы успели выспаться. Под окнами уже проезжали машины, во дворе хлопали двери, с улицы доносились голоса. Мирон открыл глаза.

Мирослава лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок.

— Доброе утро.

Она повернула к нему голову.

— Не знаю, насколько доброе. Мне опять приснилось озеро.

Мирон сел на кровати и потянулся за рубашкой.

— После вчерашнего я уже боюсь спрашивать, что на этот раз.

Мирослава сразу посерьёзнела.

— Наш берег, только совсем другой. И Велимир.

Мирон перестал натягивать рубашку.

— Велимир?

— Он был в лодке. Сказал то же самое, о чём нам рассказывал папа: «Двое пришли, значит, двое и услышат».

Рубашку Мирон так и не надел.

— А потом в воде появилась женщина. Молодая, с распущенными волосами. Не знаю, кто она.

— Странный сон.

— После вчерашнего у нас всё странное.

За окном снова хлопнула дверь, снизу донёсся чей-то смех.

Глава 2. Не прошло и минуты

Мирослава первой спустила ноги с кровати и потянулась за одеждой.

— Всё, собираемся, а то документы мы подадим только завтра.

Мирон лениво застегнул рубашку.

— Почему завтра? Можно и послезавтра, никто ведь не гонит.

— Потом папе так и скажешь.

— Папа далеко, а значит, сегодня я свободный человек и могу хотя бы один раз встать тогда, когда захочу.

На кровати Мирона так и лежало смятое одеяло.

— Свободный человек сначала застелит кровать.

— Только не начинай командовать вместо папы.

Мирон запустил в сестру подушкой. Мирослава отбила её и тут же швырнула в брата свою. Та угодила в край кровати, шов разошёлся, и по комнате полетели перья.

Мирослава потянулась за подушкой Мирона, но остановилась, услышав музыку за дверью. Несколько протяжных нот проникли в комнату. Близнецы прислушались.

Звуки приближались, чистые и негромкие, один за другим наполняя комнату. Мирослава первой подошла к двери.

— Свирель?

— В гостинице?

За дверью раздался детский смех, следом промчался частый топот, и Мирон потянулся к ручке.

— Сейчас узнаем.

Он распахнул дверь, но так и остался стоять на пороге.

— Это ещё что?

За порогом не было гостиничного коридора. Вместо него тянулась утоптанная земля, нагретая солнцем, а в нескольких шагах босоногий мальчишка удирал прочь, прижимая к груди курицу. Та отчаянно хлопала крыльями и выворачивалась у него в руках.

Мальчишка оглянулся, увидел близнецов и едва не выпустил свою добычу.

— Чужие!

Он припустил быстрее, но курица успела высвободить крыло и хлестнула его по щеке. Мирослава прыснула от смеха.

Мирон всё ещё держался за дверную ручку и медленно обернулся. За спиной оставался гостиничный номер с разбросанными вещами и перьями на полу.

— Мирослава, ты это тоже видишь?

Она заглянула ему через плечо. За порогом стояли деревянные дома, между ними ходили люди, носились дети, а откуда-то из глубины поселения продолжала звучать свирель.

— Если скажу, что нет, легче станет?

Мирон крепче сжал дверную ручку. За порогом по-прежнему лежала нагретая солнцем земля.

— Ненамного.

На крик мальчишки обернулись взрослые.

Женщина с корзиной остановилась неподалёку и без всякого смущения принялась разглядывать незнакомцев. На ней было длинное светлое платье с тёмно-красной тесьмой по вороту и рукавам, талию перехватывал широкий тканый пояс, а толстая коса лежала на плече.

У навеса от работы отвлёкся мужчина в просторной тёмно-синей рубахе. Ещё несколько человек обернулись на близнецов.

Мирон оглядел собственные джинсы и кроссовки, потом Мирославины, такие же нелепые среди длинных рубах и тканых поясов.

— Кажется, странно одеты здесь мы.

Мирослава хотела ответить, но ребятишки оказались смелее взрослых и уже окружили их. Один мальчик присел возле Мироновых ног и с нескрываемым интересом ткнул пальцем в кроссовок.

— Это что?

— Обувь.

Мальчик выпрямился и обошёл Мирона кругом.

— Чудная. А бегать в ней можно?

— Можно.

— От кого?

Мирон на секунду задумался.

— Пока ни от кого.

Ребятишки засмеялись, а Мирослава отвернулась, пряча улыбку.

Женщина с корзиной подошла ближе.

— Откуда вы?

Близнецы переглянулись.

— Из Пскова, — ответила Мирослава.

Женщина озадаченно посмотрела на Мирославу, затем обернулась к мужчине в синей рубахе. Мужчина что-то спросил. Женщина ответила быстро, не понижая голоса.

— Ты поняла, что он сказал?

Мирослава прислушалась к продолжавшемуся рядом разговору.

— Поняла. А что?

— Я тоже.

Люди вокруг говорили свободно, не стараясь подбирать слова для чужаков, и всё же близнецы понимали каждое слово.

Мальчишка, всё ещё крутившийся возле Мирона, нетерпеливо дёрнул его за рубашку.

— Так откуда ты, дядь?

Мирон осторожно разжал пальцы мальчишки, вцепившиеся в его рубашку.

— Издалека.

— Далеко это где?

Мирон оглянулся на дверь, через которую они вышли, но за его спиной уже стоял деревянный дом.

— Если бы я сейчас знал.

Мальчишка ещё обдумывал ответ, когда неподалёку снова заиграла свирель. Первые же звуки сорвали ребятишек с места, и они гурьбой помчались на музыку.

Женщина с корзиной окликнула их, но никто даже не обернулся.

— Вот сорванцы. Пойдёмте и вы.

Мирослава уже шагнула было следом, но остановилась.

— Куда?

Женщина обернулась, явно не понимая, как можно этого не знать.— На Лельник. Куда же ещё?

Мирон кашлянул в кулак, а Мирослава чуть повела бровью в сторону брата.

— Мы, кажется, должны знать, что это.

— Судя по её лицу, обязательно.

Женщина рассмеялась.

— Чужие и есть чужие. Сегодня Лелю встречаем.

Женщина пошла вслед за детьми, а Мирон, прежде чем двинуться за ней, ещё раз оглянулся туда, где недавно была дверь гостиничного номера. Теперь между деревянными домами тянулась обычная тропа.

— Назад всё равно некуда.

Мирон кивнул в сторону удалявшейся женщины.

— Тогда пойдём посмотрим, куда мы попали.

Они догнали её, и с каждым шагом вокруг становилось оживлённее. Девушки вплетали в косы первые цветы, женщины развешивали на ветвях яркие ленты, а возле корзин с угощением крутились дети, норовившие что-нибудь стащить. Чуть дальше двое парней отнимали друг у друга венок, пока его хозяйка грозила обоим прутом.

Чем ближе они подходили к холму, тем отчётливее звучала свирель, к которой примешивались хлопки, смех и девичьи голоса.

Мирон оглядел цветы в косах, молодую зелень на ветвях и венки в руках девушек.

— Весну встречают.

Мирослава заметила, куда чаще всего скользит его взгляд.

— Ты по девушкам определил?

— Я наблюдательный.

— Конечно.

Она толкнула его локтем, и Мирон едва не налетел на паренька, пробежавшего мимо с охапкой цветов.

Когда женщина вывела их к подножию холма, Мирослава замедлила шаг и тронула брата за руку.

— Мирон, смотри.

На вершине среди молодой зелени сидела девушка в белом платье. Свежие ветви обвивали её стан и запястья, в распущенных волосах желтели одуванчики и первоцветы. Рядом лежали каравай, сыр, масло и крашеные яйца, а у босых ног девушки уже собрались венки.

Мирослава задержалась у подножия холма, не сводя глаз с незнакомки.

— Это Леля?

Их спутница кивнула, но ответить не успела. По склону к Леле уже сходились девушки, и вскоре вокруг неё сомкнулся пёстрый круг из лент, цветов и переплетённых рук. Парни держались чуть поодаль, пока одна из девушек под общий смех не увлекла первого в хоровод.

Свирель подхватила новую мелодию, и хоровод двинулся по склону, постепенно ускоряя шаг. Девушки запели о весне, земле, тепле и любви, а круг становился шире, захватывая всё новых людей.

Мирослава смотрела на хоровод и уже едва удерживалась на месте.

— И ты хотел уйти?

Мирон оглянулся туда, откуда они пришли, но за спинами уже кружился хоровод.

— Пять минут назад гостиница ещё была.

Мимо пробежала девушка, но вдруг вернулась, ухватила Мирославу за руку и потянула за собой.

— Идём!

Мирослава только успела обернуться к брату, как две другие девушки добрались и до него, втянув Мирона в хоровод следом за сестрой.

Мирон почти сразу сбился, наступил кому-то на ногу, получил дружеский толчок в спину и со второй попытки всё-таки поймал движение. Мирослава освоилась быстрее и уже подхватывала незнакомую песню, угадывая слова по голосам вокруг.

На очередном повороте они увидели друг друга через круг. Мирон развёл руками, Мирослава рассмеялась, и он тоже не удержался от улыбки.

Когда хоровод распался, девушки бросились за венками, парни тут же загородили им дорогу, и по склону снова прокатился смех. Кто-то сунул Мирону кусок каравая, Мирославе протянули сыр.

Мирон откусил первым.

— Мне здесь определённо нравится.

— Ещё бы. Тебя уже и кормят.

— Хорошие люди.

Не успели они поесть, как Мирославу снова позвали девушки, а Мирону протянули длинные гибкие стебли.

Он повертел их в пальцах.

— И что с ними делать?

Сидевшая напротив девушка показала, как переплести первые два стебля. Мирон повторил за ней, но стоило отпустить пальцы, как всё распалось.

Мирослава засмеялась.

— Не смейся. У тебя ещё хуже.

— У меня хотя бы держится.

— На честном слове.

— Зато сам сплёл, — добавила Мирослава, кивнув на его венок.

— Старался, как мог.

Венок Мирославы вышел немного кривым, Миронов больше напоминал спутанный пучок цветов, но оба понесли их к Леле. Девушка в белом приняла венки и бережно положила рядом с остальными.

Миронов венок сразу затерялся среди ровных цветочных кругов, только один стебель упрямо торчал в сторону. Мирон поправил его пальцем, но стало лишь хуже.

К вечеру праздник не стих, только стал другим. На вершину холма уже несли сухие ветви для костра, Мирон присоединился к парням, а Мирослава осталась с девушками, которые после хоровода со смехом поправляли растрепавшиеся косы, венки и ленты.

Одна из девушек вплела ленту в косу Мирославы, другая попросила поправить цветы. Всё происходило так естественно, что Мирослава уже не вспоминала, как совсем недавно эти люди разглядывали их с братом как чужаков.