Они не плачут. Они слушают

Они не плачут. Они слушают

Книга первая трилогии

Они не плачут. Они слушают.

Юлия Кокшарова

Оглавление

ПРОЛОГ

Часть первая. Корни

Глава 1. Присядем на дорожку

Глава 2. Не прошло и минуты

Глава 3. Двое придут

Глава 4. Свои

Глава 5. Хутор «Утешение»

Часть вторая. Извне

Глава 6. Мир за берегом

Глава 7. Встреча

Глава 8. Кто он, этот историк?

Часть третья. Озеро

Глава 9. Озеро

ПРОЛОГ

Первый вариант пришлось уничтожить, хотя в нём не было ни одного вымышленного слова.

Лист лежал возле лампы, исписанный до самых краёв. В середине страницы одну строку зачеркнули, затем восстановили над чертой, тесно втиснув слова между соседними строчками. Последнее слово не поместилось, и его вынесли на поле. При чтении взгляд всякий раз возвращался к нему.

В комнате стоял утренний полумрак, и свет лампы ещё казался ярким. На диване осталось смятое одеяло, а на щеке сидевшего за столом человека виднелся след подушки. Он был в тёплой фланелевой пижаме и стоптанных тапочках. Длинный рукав мешал писать, и он подвернул его, не отрываясь от страницы.

Рядом темнел бокал сухого вина. Пробка лежала возле пепельницы, в которой свежие окурки теснились поверх вчерашних. В свете лампы был заметен табачный дым, а запах давно впитался в тяжёлые шторы и обивку дивана. На столе вокруг бокала остались высохшие винные круги.

Кот на соседнем стуле терпеливо следил за бутербродом с сыром. Когда рука потянулась к бокалу, он тронул лапой локоть и негромко мяукнул. Полученного кусочка оказалось мало. Кот проглотил его и вытянул шею к блюдцу, так что завтрак пришлось отодвинуть подальше от края.

За окном мело. Двор, забор и нижние ветви ели были белым-белы. От дорожки к калитке сохранилась неглубокая впадина, по которой ветер гнал снежную пыль. У крыльца она взлетала, рассыпаясь по ступеням, а перед окном проносились длинные косые полосы снега. Временами сквозь метель проступал тёмный ствол ели, но вскоре исчезал снова.

Мороз затянул углы стекла плотным узором, оставив посередине неровный просвет. Утро почти не прибавило света. Из щели под рамой тянуло холодом, и он поджал ноги под стул.

Он положил перед собой чистый лист и переписал начало. На исправленном абзаце работа замедлилась. Прочёл его вполголоса, добавил два слова, но после них пришлось менять предыдущую фразу. Голос ещё хрипел после сна, и он откашлялся, прежде чем повторить написанное.

Восстановленную строку переписывать не стал. Оставил для неё место и продолжил ниже.

У проигрывателя на полке стояли пластинки. Поднявшись из-за стола, он сразу выбрал нужную и осторожно вынул её из потёртого конверта. Шов разошёлся, картон побелел на сгибах, но имя Чайковского читалось хорошо. Он провёл щёткой по дорожкам и опустил иглу.

Первые такты прозвучали сквозь лёгкое потрескивание, навевая спокойствие зимнего утра, когда можно остаться дома и никуда не спешить. Он задержался возле проигрывателя, положив руку на край полки. Плечи понемногу расслабились. Знакомую мелодию хотелось дослушать, и к столу он вернулся лишь после тихого завершения музыкальной фразы.

Кот тем временем перебрался на диван. Примял лапами смятое одеяло, улёгся и спрятал нос под хвост.

На столе лежали два листа. В первом слова теснились над зачёркнутой строкой, во втором на её месте оставалась белая полоса. Он допил вино и снова наполнил бокал, глядя на старую страницу.

Под музыку работа шла быстрее. Иногда пальцы левой руки отбивали такт, пока правая дописывала предложение. Вино убывало, в пепельнице прибавлялись окурки. Закончив страницу, он откинулся на спинку стула и перечитал оба варианта. Сигарета истлела почти до фильтра, прежде чем он заметил это и погасил её.

Под книгой без обложки лежала тетрадь. Он достал её и перенес исправленный текст, снова оставив место для пропущенной строки.

Следующий абзац он начал ниже.

К концу страницы музыка стихла, уступив место размеренному потрескиванию. Он поднял иглу и, вернувшись к столу, взял недоеденный бутерброд. Ветер гудел за стеной. Теперь, без музыки, слышалось, как снег с сухим шорохом ударяет в стекло.

Он доел, смахнул крошки на блюдце и взял первый лист. Угол загнулся, прикрыв вынесенное на поле слово. Расправив бумагу, он прочёл строку ещё раз, затем поднёс нижний край к пламени лампы.

По бумаге поползла коричневая кайма. Когда угол загорелся, он опустил лист в металлическую чашу. Пламя осветило слова над чертой и поднялось выше. Страница свернулась, скрыв середину, и осела на дно. Он не отводил взгляда, пока огонь не погас.

Несколько хлопьев пепла вынесло на стол. Один он смахнул в левую ладонь и растёр большим пальцем. Чёрная пыль забилась в складки кожи, обозначив глубокую линию от края до края. Он повернул руку к лампе и провёл по ней пальцем. Платок лежал рядом, но взял его не сразу.

В тетради оставался незавершённый абзац. Он дописал его, затем ниже составил несколько вопросов, отделяя их друг от друга свободными строками. После второго сверился с началом страницы и заменил одно слово. Третий вопрос оборвался у края листа. Пока перо медлило над ним, капля чернил расплылась по последним буквам.

Он промокнул пятно уголком уцелевшего черновика и оставил тетрадь раскрытой.

В бутылке оставалось на один бокал. Вылив остаток, он поставил её под стол, где стекло негромко звякнуло о другую бутылку. Допил вино и вернулся к вопросам. Почерк оставался таким же ровным, как в начале страницы.

За окном ветер ударил в раму, и пламя лампы дрогнуло. Он подошёл плотнее закрыть створку. От дорожки к калитке не осталось следа, двор занесло до нижних перекладин забора. Снег шёл сплошной стеной. В коротких просветах виднелось лишь крыльцо с сугробами по обе стороны ступеней.

Поправив задвижку, он застегнул верхнюю пуговицу пижамы и вернулся к столу. В металлической чаше уцелел обгоревший край листа. Когда он отодвинул чашу, хрупкий остаток рассыпался, оставив на дне чёрную пыль.

Уцелевший черновик он убрал в нижний ящик, под старые газеты и книгу без обложки. Ключ остался в замке. На столе осталась только раскрытая тетрадь с пропуском посреди страницы.

Он придвинул её к свету. Чернила на последнем вопросе подсохли, возле пятна ещё оставалось свободное место. Он дописал несколько букв, когда кот навострил уши и повернулся к двери.

Перо замерло над страницей. За окном ветер гнал снежные хлопья, и они прилипали к замёрзшему стеклу, когда во входную дверь тяжело постучали.

Рука дёрнулась, и перо, коснувшись бумаги, оставило косую черту. Он поспешно захлопнул тетрадь и спрятал её в нижний ящик поверх газет.

Задетый рукавом ключ коротко звякнул в замке, когда он задвинул ящик и отодвинул стул. Прислушиваясь к звукам за дверью, он уже собирался подняться, но стук повторился, на этот раз сильнее и настойчивее.

Он никого не ждал.

Кот сидел на краю дивана, вытянув шею в сторону прихожей, готовый в любой миг спрыгнуть на пол.

Часть первая. Корни

Глава 1. Присядем на дорожку

Утро выдалось тихим. По светлому небу неспешно плыли редкие облака, Чудское озеро лежало спокойно. Над прогретым песком у самого берега едва заметно струился воздух, а солнце рассыпало по воде золотые искры.

Тихон стоял у самого берега, заменяя старую сваю причала. Новая с трудом входила в песчаное дно, и каждый удар кувалды глухо разносился над водой. Тихон работал без спешки. За долгие годы он усвоил, что берег не терпит суеты, а сделанное второпях вода рано или поздно забирает.

Тихон вытер лоб и, прищурившись от солнца, задержал взгляд на далёкой линии, где небо сходилось с озёрной гладью. За спиной негромко переговаривались Мирон и Мирослава. Он не обернулся, но невольно прислушался к их голосам.

Близнецам уже исполнилось семнадцать. Они заметно повзрослели, но отец всё ещё помнил их маленькими, беззащитными младенцами, которым сам помог появиться на свет, ещё не зная, что через несколько часов останется с детьми один.

Мирон молча складывал инструменты после ремонта причала. В работе он был обстоятельным и уверенным, никогда не брался за починку, пока не разберётся, что именно сломалось и как это исправить.

Мирослава сидела неподалёку на старом бревне. В пальцах у неё серебрились листья полыни. Она растёрла один, вдохнула терпкий запах и задержала взгляд на озере.

— Сегодня оно другое.

Тихон опустил кувалду на песок и задержал взгляд на воде.

— Просто хороший день.

Мирослава выпустила из пальцев растёртый лист полыни, продолжая всматриваться в озеро.

К вечеру Бережниковы закончили работу и вернулись домой. В печи потрескивали дрова, пахло свежим хлебом, а под ногами привычно поскрипывали старые половицы.

После ужина Тихон принёс старый деревянный сундук, который не открывал уже несколько месяцев, поставил его на стол и осторожно поднял крышку. Сверху лежали вещи Ульяны — тёплый шерстяной платок, небольшая вышитая салфетка и холщовый мешочек с деньгами.

Когда-то они с Ульяной начали откладывать деньги на будущее детей. Теперь пришло время исполнить задуманное. Тихон развязал холщовый мешочек, достал накопленное, пересчитал и положил на стол. Тихон вспомнил слова Ульяны, произнесённые много лет назад.

— Не прячь их от мира. Дом должен быть пристанью, а не клеткой.

Тогда он лишь кивнул, не представляя, как трудно однажды будет последовать её совету.

За столом Мирослава оживлённо разговаривала с братом. Мирон слушал её с улыбкой, изредка вставляя замечания, а Тихон молча любовался детьми. Он ещё помнил, как оба умещались у него на руках, а теперь они сидели напротив, совсем взрослые, и ему предстояло впервые отпустить их так далеко от дома.

Тихон придвинул деньги к детям, и близнецы одновременно взглянули на него.

— Завтра поедете в Псков.

Мирон перестал улыбаться, а Мирослава замолчала на полуслове.

— Попробуете поступить. Если получится, останетесь учиться, а если нет, вернётесь домой, подготовитесь и подадите документы снова. Жизнь на этом не заканчивается.

Мирон выпрямился и придвинул к себе деньги. Они с сестрой давно говорили об учёбе в Пскове, но отъезд всё ещё казался далёким. Теперь уезжать предстояло уже завтра.

Мирослава поднялась и подошла к окну. За стеклом темнело озеро, по которому ещё утром рассыпались солнечные искры. Стать хирургом она мечтала давно и не раз представляла свою жизнь в Пскове, но одно отцовское «завтра» вдруг превратило далёкую мечту в настоящий отъезд из дома.

Тихон закрыл сундук и отодвинул его к краю стола.

— Я всю жизнь прожил здесь и ни разу об этом не пожалел. Но вам надо увидеть, как живут за нашим берегом, чтобы самим понять, куда потом захочется вернуться.

Мирон подался вперёд.

— Пап, а если мы уедем надолго?

Тихон подошёл к Мирославе и обнял её за плечи.

— Значит, надолго.

Мирон помолчал, прежде чем спросить.

— А ты?

— А я буду ждать.

Мирослава повернулась к отцу, не выходя из его объятий.

— Ты правда хочешь, чтобы мы уехали?

Тихон покачал головой и чуть крепче прижал дочь.

— Нет. Я хочу, чтобы вы выросли, а иногда без разлуки этого не получается.

Мирослава посмотрела на брата.

— А если мы поймём, что хотим остаться?

— Значит, останетесь.

Она всмотрелась в лицо отца. Тихон говорил спокойно, только рука на её плече едва заметно напряглась.

— И ты так просто нас отпустишь?

Тихон перевёл взгляд с дочери на сына.

— А что мне, привязать вас к причалу?

Мирон опустил голову, пряча улыбку.

— Дом никуда не денется, и я тоже, — продолжил Тихон уже серьёзнее. — А вы должны сами решить, где вам жить и кем стать.

Глядя на сына, Тихон вспомнил весеннее половодье, когда вода размыла старый мостик через ручей. Мужики с хутора долго спорили, где ставить новый, а Мирон сидел на берегу и слушал. Потом поднял с земли палку и подошёл к воде.

— Его не здесь ставить надо.

Мужики обернулись.

— А где?

Мирон прошёл выше по течению, проверил палкой дно и воткнул её в песок.

— Здесь крепче.

После этого он несколько вечеров просидел за кухонным столом над большими листами бумаги. Чертил, стирал, начинал заново, пока не нашёл способ поставить мостик так, чтобы следующее половодье не унесло его вместе с талой водой.

Тихон тогда не вмешивался. Только иногда проходил мимо стола и видел, как сын снова склоняется над листом.

Мирослава вернулась к столу, села рядом с братом и взглянула на лежавшие перед ним деньги.

— А я всё-таки стану хирургом.

Тихон повернулся к дочери.

— Значит, не передумала?

— Не передумала. Я маму не помню, но часто думаю о той ночи. Если бы рядом оказался человек, который сумел её спасти…

Она провела пальцем по краю стола и подняла глаза на отца.

— Я хочу стать таким человеком.

Тихон не ответил сразу. В наступившей тишине потрескивание дров в печи стало отчётливее. Он посмотрел сначала на Мирославу, потом на Мирона.

— Людей, которые умеют строить, всегда не хватает. А тех, кто умеет спасать, ещё меньше.

За разговорами вечер незаметно перешёл в ночь. Тихон первым поднялся из-за стола и напомнил о ранней дороге. Близнецы разошлись по комнатам, а деньги, столько лет пролежавшие рядом с вещами Ульяны, теперь лежали среди собранного к отъезду.

Тихон долго не мог уснуть. Когда дом окончательно затих, он оделся и вышел во двор. Под луной Чудское казалось почти чёрным. У берега вода не шевелилась.

Сняв кепку, Тихон остановился у воды и вгляделся туда, где озёрная гладь растворялась в темноте.

— Присмотри за ними.

Постоял Тихон у воды ещё немного, надел кепку и вернулся в дом.

До рассвета оставалось недолго.

Дом проснулся ещё затемно. Тихон растопил печь и поставил чайник. В комнатах запахло берёзовыми дровами, хлебом и травяным чаем. За окнами над водой поднимался лёгкий туман, понемногу скрывая берег и причал.

Мирон встал раньше сестры и, одевшись, вышел во двор. Перед дорогой его по привычке потянуло к причалу. У самых свай в прозрачной воде кормилась мелкая рыба, и от её движения по поверхности расходились круги.

— Прощаешься? — раздался за спиной голос Тихона.

Мирон обернулся и качнул головой.

— Просто смотрю.

Отец встал рядом. Они молча следили за кругами, расходившимися по воде у старых свай.

— В городе всё быстрее, — сказал Тихон. — Не пытайся успеть за каждым.

Мирон кивнул.

— И не думай, что все люди говорят то, что думают.

На этот раз Мирон повернулся к отцу, но тот уже смотрел на озеро. Переспрашивать сын не стал.

Мирослава тем временем распахнула окно. В комнату потянуло прохладой, запахом воды, сосновой смолы и влажной травы. Над озером прокричала чайка. Девушка задержалась у окна, всматриваясь в спокойную гладь. Сегодня ей хотелось думать, что Чудское её провожает.

Завтракали тише обычного. На столе стояли творог, яйца, свежий хлеб, мёд и горячее молоко. Тихон то и дело поглядывал на тарелки детей.

— Деньги зря не тратьте. Посмотрите город, купите всё, что понадобится для учёбы.

Мирослава отложила ложку.

— А себе оставил?

— Мне хватит.

Мирон потянулся за хлебом и взглянул на сестру.

— Не волнуйся, пап. Я прослежу, чтобы она не скупила весь Псков.

— За собой следи.

Обычная перепалка близнецов на этот раз порадовала Тихона, хотя он уже представлял, какой тихой станет кухня к вечеру.

Перед самым уходом Мирослава взялась за дверную ручку, но вдруг остановилась.

— Подождите меня.

Она поспешила к себе и вернулась с льняным платком Ульяны. Тихон узнал его сразу.

Мирослава развернула платок перед отцом.

— Можно я возьму?

Тихон коснулся пальцами вышитого края. Синие нитки давно поблёкли, но рисунок он помнил до последнего стежка.

— Возьми.

Мирослава бережно сложила платок, но в сумку убирать не стала.

Когда всё было собрано и оттягивать отъезд стало нечем, Тихон задержался у двери и оглядел детей.

— Ну, дети, присядем на дорожку.

Мирослава села на край лавки, не выпуская из рук материнского платка, Мирон устроился рядом, а Дымок лёг у ног Тихона, положил морду на лапы и затих.

В груди у Мирославы всё дрожало от радостного предвкушения и страха перед неизвестностью. Мирон только внешне сохранял спокойствие. Его взгляд задерживался на том, чего раньше он почти не замечал, на щербинке у края чашки, на узоре половика, истоптанного ими с сестрой с детства, на фотографии матери, стоявшей на комоде.

Дом жил своей привычной жизнью. Потрескивали поленья в печи, ветер едва слышно касался ставней.

Под ногой Мирославы знакомо скрипнула половица.

Тихон поднялся первым.

— Пора. Пусть всё будет ладно.

И только тогда они переступили порог.

Во дворе Мирослава убрала материнский платок в сумку, оставив в руках потёртый справочник для поступающих в медицинский институт.

Мирон проверил документы, а Тихон заглянул ему через плечо.

— Паспорт?

— На месте.

— Аттестат?

— Тоже.

Убедившись, что сын ничего не забыл, Тихон повернулся к дочери и кивнул на справочник.

— Даже его берёшь?

— Особенно его.

Мирон покосился на потрёпанную обложку.

— Ты его уже почти наизусть знаешь.

— Поэтому и беру.

— Зачем тогда перечитывать?

Мирослава прижала справочник к груди.

— Хочу ещё раз проверить, всё ли приготовила для поступления.

Тихон поправил ремень сумки, съехавший с её плеча.

— А в операционной сначала будет страшно.

Мирослава подняла на него глаза.

— Думаешь?

— Конечно. Главное, чтобы страх не помешал тебе сделать то, чему научишься.

Потом он повернулся к Мирону.

— А ты построишь то, чего нашему берегу всегда не хватало.

Мирон приподнял брови. Судя по уверенности отца, за приёмную комиссию тот уже всё решил.

— Если поступлю.

— А я в тебе не сомневаюсь.

За калитку Тихон вышел вместе с детьми. Дымок увязался следом и проводил их до старой груши, где Тихон остановился и придержал пса, собравшегося бежать за близнецами.

Мирон и Мирослава двинулись по дороге, продолжая о чём-то переговариваться.

У поворота Мирослава обернулась и помахала отцу. Тихон поднял руку в ответ, а Дымок рванулся следом, но отец удержал его. Пёс провожал близнецов взглядом, пока они не скрылись в утреннем тумане.

Тихон отпустил Дымка. Пёс ещё немного постоял у дороги, принюхиваясь к оставленному ими следу, затем нехотя побрёл во двор. Тихон пошёл за ним и только теперь почувствовал, каким большим стал опустевший дом.

Мирон и Мирослава тем временем уже миновали последние дома хутора. Дорога уходила от озера, и с каждым поворотом знакомый берег всё реже показывался между деревьями, пока наконец не исчез совсем. Мирослава несколько раз оглядывалась, Мирон шагал рядом, придерживая сумку на плече, и на этот раз им предстояло уйти дальше, чем когда-либо прежде.

Знакомая тропинка тянулась вдоль берега, потом ныряла в ельник и лишь спустя пару километров выводила к грунтовой дороге. До самого выхода из леса близнецы шли быстрее обычного, однако Мирослава то и дело оглядывалась, ожидая, что отец всё-таки окликнет их и отменит поездку. Мирон заметил её тревогу и постепенно замедлил шаг.

— Ты так шею свернёшь.

— Мне всё кажется, что папа нас позовёт.

Мирон тоже оглянулся на опустевшую тропинку.

— Не позовёт. Если бы передумал, Дымка бы за нами пустил. Уж он-то догнал бы.

Мирослава представила несущегося следом Дымка, улыбнулась и поправила ремень сумки. Дальше они пошли спокойнее, уже не прислушиваясь к каждому звуку за спиной.

На грунтовой дороге пахло мокрой глиной и берёзовой корой. В мягкой земле темнели свежие следы автомобильных шин, к запаху леса примешивался бензин, а впереди всё чаще доносился шум проезжавших машин. После тихой тропинки вдоль Чудского дорога казалась непривычно оживлённой.

Эту дорогу близнецы знали с детства, и почти с каждым её поворотом было связано какое-нибудь воспоминание. У большого валуна Мирон однажды сломал удочку, возле старой сосны Мирослава собирала первые подснежники, а под раскидистой елью они вместе с Тихоном пережидали летнюю грозу, когда были ещё совсем маленькими. Сегодня знакомые места одно за другим проходили мимо, а близнецы шли дальше, туда, где ни у одного из них пока не было своих воспоминаний.

Автобус к хутору тогда ещё не ходил, поэтому близнецам предстояло перебраться на лодке через залив, доехать по восточному берегу до Гдова и там пересесть на псковский рейс.

К пристани они вышли, когда солнце уже поднялось над водой. У деревянных мостков покачивались лодки, постукивая бортами о сваи. На берегу ждали несколько человек с сумками и корзинами. На рынок везли рыбу и ягоды, люди переговаривались, уступали друг другу дорогу и торопились занять места.

— Здесь всегда так людно? — спросила Мирослава у пожилого лодочника, стоявшего неподалёку.

— Нет. Сегодня ярмарка в Пскове, вот народ и торопится.

Близнецы поднялись в лодку вместе с остальными, и, едва она отошла от мостков, Мирослава повернулась к берегу. За деревьями исчезла тропинка, крыши домов становились всё менее различимыми, пока лодка не обогнула мыс и родной берег окончательно не скрылся из виду.

— Скучаешь уже? — спросил Мирон.

— Нет, я только сейчас поняла, каким маленьким отсюда кажется наш дом.

— Дом не стал меньше, Мирослава. Просто мир оказался гораздо больше, чем мы привыкли видеть с нашего берега.

Лодка причалила, и близнецы направились к остановке. Автобус до Гдова уже ждал пассажиров. Внутри оказалось прохладно, пахло сыростью и старым железом. Потёртые дерматиновые сиденья поскрипывали, стекла дребезжали на каждой неровности. По проходу к близнецам пробиралась кондуктор в выцветшем берете, с тяжёлой сумкой через плечо. Добравшись до их ряда, она остановилась.

— Проходите, проходите. Первый раз едете?

Не дожидаясь ответа, она раскрыла сумку и протянула руку за деньгами.

— Ну что, зайчики мои, оплачиваем проезд.

Мирон полез за деньгами, а Мирослава отвернулась к окну, пряча улыбку. Кондуктор уже двигалась дальше по салону, одаривая следующего пассажира такой же бесцеремонной заботой.

Автобус неспешно покатил по узкой дороге вдоль берега, и за окнами потянулись редкие рыбацкие дома, старые ивы, склонившиеся к воде, и луга, ещё хранившие утреннюю прохладу. Мирослава не отрывалась от окна, выискивая знакомые места, а Мирон чаще смотрел вперёд, туда, где дорога скрывалась за очередным поворотом.

В Гдове автобус остановился на небольшой площади. Возле старого киоска торговали горячими пирожками, и запах свежей выпечки быстро собрал очередь у прилавка. Близнецы встали последними, а когда подошёл их черёд, пожилая торговка протянула каждому по пирожку и внимательно оглядела обоих.

— Ну, прямо две капли воды.

Она прищурилась, переводя взгляд на Мирона.

— Только этот больно серьёзный.

Потом посмотрела на Мирославу, которая уже успела оглядеть площадь.

— А ты всё по сторонам слушаешь.

Близнецы переглянулись и рассмеялись.

От матери обоим достались мягкие черты лица, полные губы и сине-голубые глаза, в которых особенно ясно проступало родство. Мирон был немного выше сестры, уже раздался в плечах, а на левой щеке темнела маленькая родинка. Мирослава рядом с ним казалась тоньше, но в её осанке чувствовалась та же собранность, а стоило ей что-нибудь решить, как во взгляде проступало упрямство Тихона.

Даже повадки у близнецов различались. В движениях Мирона ещё сохранялась подростковая угловатость, исчезавшая, едва он брался за дело. Мирослава же была легка и быстра, заранее замечая, кому нужно уступить дорогу или протянуть руку.

Близнецы доели пирожки и направились к автобусу на Псков. Двери уже были открыты, водитель ждал остальных пассажиров. Пахло бензином, нагретым асфальтом и едой из ближайшего кафе. Из открытого окна автостанции доносилась музыка.

У самой подножки Мирослава замедлила шаг. Мирон, шедший следом, ничего не спросил, только легко коснулся её локтя.

— Мы вместе, — сказал он.

За окнами лес уступал место открытым полям, изредка попадались деревни с незнакомыми названиями. Мирослава жадно впитывала всё увиденное. В придорожных лужах дрожали отражения облаков, за мокрыми заборами мелькали берёзовые рощи.

Мирон смотрел на дорогу иначе. Его взгляд задерживался на мостах, опорах и развязках, на всём, что было построено человеком и соединяло одно место с другим.