Пять дней и тысячи лет : Тетуан. На расстоянии пролива

На улицах сидят люди, просящие подаяния. В Рамадан принято давать садака (صدقة) – милостыню. Есть верование, что перед началом важного дела нужно дать садака трём людям. И не мелочь. В священный месяц щедрость удваивается. Странная экономика, чем меньше у тебя есть, тем больше ты даёшь.

Первый ифтар

В кафе мне дают два финика на блюдечке для ночного прерывания поста и тажин из говядины с черносливом. Мясо, которое томилось долго в керамическом горшке с конусовидной крышкой называемом тажин (طاجين), и это не название блюда, а посуда. Конус создаёт циркуляцию пара, конденсат стекает обратно, и всё готовится в собственном соку. Это тысячелетнее гениальное изобретение.

Пробую хариру – томатный суп, густой, с нутом и чечевицей. Это традиционное блюдо для разговения. Картошечка фри. Вкусно. Настроение у меня замечательное.

Первый ифтар в жизни. Не мой пост, но моя еда. И почему-то кажется, что еда после ожидания вкуснее, чем еда по расписанию.

Четыре тысячи слов, которые не ушли

Я сижу в кафе в Тетуане и записываю слова. Дарижа это марокканский арабский, который звучит вокруг меня плотным потоком, и я выхватываю из него отдельные капли. Записываю в тетрадку транскрипцию, рядом пишу перевод. Аз-зайт. Масло. Ас-суккар. Сахар. Аль-кутун. Хлопок.

И вдруг останавливаюсь.

Аз-зайт – aceite. Ас-суккар – azúcar. Аль-кутун – algodón.

Я знаю эти слова. Я произношу их каждый день. Дома, на Коста-Бланке, в супермаркете, на кухне, в разговоре с соседкой. Aceite, azúcar, algodón – масло, сахар, хлопок. Обычные испанские слова, но вот только они не испанские.

Я приехала в Марокко учить арабский, и обнаружила, что уже говорю на нём каждый день, не зная об этом.

Тетрадка лежит передо мной, и список совпадений растёт. Almohada – подушка. Alfombra – ковёр. Taza – чашка. Aldea – деревня. Я пью кофе из taza, сплю на almohada, еду за покупками в aldea рядом с домом. Всё это – арабский язык. Мой повседневный, бытовой, ничем не примечательный арабский, который я принимала за испанский много лет.

Как это возможно? Откуда в испанском языке тысячи арабских слов?

Ответ – в числе 781.

В 711 году полководец Тарик ибн Зияд пересёк пролив из Африки с берберо-арабской армией и высадился у скалы, которая с тех пор носит его имя – Джабаль Тарик, гора Тарика, Gibraltar. Так началось арабское присутствие на Пиренейском полуострове. Закончилось оно в 1492 году, когда пал последний эмират Гранада. Между этими датами семьсот восемьдесят один год.

Семьсот восемьдесят один год. Для сравнения, современной Испании в её нынешних границах и с нынешней конституцией нет и пятидесяти. Соединённым Штатам – двести пятьдесят. Семьсот восемьдесят один год – это не эпизод и не завоевание с последующим откатом. Это целая цивилизация, которая родилась, расцвела и угасла на территории одной страны.

И цивилизация эта была, мягко говоря, впечатляющей.

В X веке, когда Париж представлял собой грязный город с населением в двадцать тысяч человек, а книги в Европе переписывали поштучно монахи в монастырях, Кордова была столицей мира. Крупнейший культурный и научный центр Европы. Население – около полумиллиона, мощёные улицы, уличное освещение, водопровод и библиотека.

Библиотека халифа Аль-Хакама II насчитывала до четырёхсот тысяч томов. Четыреста тысяч в X веке. Это было крупнейшее книжное собрание на континенте. Для сравнения: библиотека Сорбонны через триста лет будет гордиться коллекцией в две тысячи книг.

В этом городе Аз-Захрави, европейцы позже назовут его Альбукасис, написал энциклопедию хирургии и медицины в тридцати томах. Его считают отцом хирургии.

Аль-Заркали создавал усовершенствованные астролябии и составлял звёздные таблицы, которыми пользовались моряки, следующие пятьсот лет. Ибн Рушд, он же Аверроэс, заново открыл Аристотеля для Европы, и его комментарии определили ход западной философии. Маслама аль-Маджрити стал первым оригинальным математиком Аль-Андалуса и помог передать индийско-арабскую десятичную систему счисления в Европу через Кордову.

Десятичная система. Цифры, которыми мы все пользуемся 0, 1, 2, 3, пришли в Европу через Аль-Андалус. Само слово «цифра» происходит от арабского صفر, «сифр», ноль. И «ноль» в испанском, cero, от того же корня.

Я сижу в кафе в Тетуане и думаю: я приехала сюда как в чужую страну. А оказалось, что вернулась в знакомый дом, которого не помнила.

Более четырёх тысяч слов арабского происхождения сохранилось в современном испанском языке. Больше, чем в любом другом европейском языке. Четыре тысячи – это не экзотика, не научные термины, спрятанные в словарях. Это повседневность. Это быт.

Дом. Almohada (المخدة) – подушка. Alfombra (الحنبل) – ковёр. Alcoba (القبة) – спальня, альков. Azulejo (الزليج) – керамическая плитка. Каждый, кто жил в Испании, знает эти azulejos – цветные, узорчатые, на стенах домов и патио. Само слово арабское, и техника производства арабская, и традиция арабская.

Еда. Aceite (الزيت, аз-зайт) – масло, основа всей средиземноморской кухни. Azúcar (السكر) – сахар. Aceituna – оливка. Arroz – рис. Испания без оливкового масла и риса немыслима, и оба слова пришли из арабского.

Ткани и материалы. Algodón (القطن) – хлопок. Taza (طاسة) – чашка.

Архитектура. Alcázar (القصر) – дворец, крепость. Алькасар в Севилье, Алькасар в Сеговии, а само слово, обозначающее эти величественные постройки, арабское.

Наука. И вот тут начинается самое интересное. Álgebra просходит от الجبر, «аль-джабр». Algoritmo – от имени математика аль-Хорезми, الخوارزمي, чей трактат об уравнениях дал название целой дисциплине. Alquimia – الكيمياء, предшественница химии. Cero и cifra – от صفر, «сифр», ноль. Каждый раз, когда программист пишет алгоритм, он произносит имя человека из Хорезма. Каждый раз, когда школьник решает уравнение на алгебре, он использует арабское слово.

Но есть одно слово, которое поражает меня больше всех.

Ojalá.

Самое частое восклицание в испанском. «Хоть бы!», «если бы!», «дай бог!». Ojalá mañana haga sol – хоть бы завтра было солнце. Ojalá todo salga bien – дай бог, чтобы всё получилось.

Ojalá – это إن شاء الله. Ин ша Аллах. «Если пожелает Бог».

Каждый раз, когда испанец говорит «ojalá», а это происходит десятки раз в день, в каждом разговоре, в каждой семье, он произносит арабскую молитву, не зная этого, не задумываясь. Как я не задумывалась, покупая aceite в магазине.

Людей изгнали, а молитва осталась.

Если слова прячутся в языке незаметно, то на карте Испании арабское наследие кричит. Нужно только знать, куда смотреть.

Guad- – это وادي, «вади», река или долина. Guadalquivir – وادي الكبير – великая река. Главная река Андалусии и её имя переводится с арабского. Guadalajara – وادي الحجارة – река камней. Город в центре Испании, чьё название – это арабская топографическая справка.

Al- – это الـ, арабский определённый артикль. Algeciras – الجزيرة الخضراء – зелёный остров. Almería – المرية – зеркало, сторожевой пункт. Alicante, Albacete, Alcalá – все эти «Al-» в начале испанских городов означают одно: здесь были арабы. И они назвали это место.

Ben – это بن, «ибн», сын. Benalmádena на побережье Коста-дель-Соль – بن المعدن – сын рудника. Benidorm – курортный город, куда ездят на пляж английские туристы, носит имя, данное ему арабами.

И, конечно, Гибралтар. Gibraltar. جبل طارق – Джабаль Тарик – гора Тарика. По имени того самого полководца, с которого всё началось в 711 году. Британская военная база на южной оконечности Испании и её название увековечивает арабского завоевателя. Символизм, от которого невозможно отмахнуться.

Я раскрываю карту южной Испании и считаю. Вади, Аль, Бен, Джабаль – река, артикль, сын, гора. Вся Испания говорит по-арабски своими названиями. Само слово «Андалусия» происходит от Аль-Андалус, арабского названия мусульманских владений на полуострове.

Здесь жили люди. Они называли реки, горы, города. Потом людей изгнали. А названия остались, потому что как переименовать реку? Как заставить гору забыть своё имя?

Есть вещи, которые переживают всё – войны, изгнания, столетия, и вода – одна из них.

Acequia – السقية – ирригационный канал. Арабы принесли на Пиренейский полуостров сложнейшую систему орошения, которая превратила засушливые земли в сады. Асекьи Валенсии и Мурсии работают до сих пор. Не как музейные экспонаты, а как действующая инфраструктура. Вода течёт по тем же каналам, которые были проложены тысячу лет назад.

Noria – ناعورة – водяное колесо, которое поднимает воду из реки на поля. В некоторых местах Испании нории используются до сих пор. Тысячелетняя технология, которая работает без электричества, без ремонта, без модернизации, а просто потому, что была сделана правильно.

Но самое поразительное – это не каналы и не колёса. Самое поразительное – это суд.

Tribunal de las Aguas – Водный суд Валенсии бы основан в арабский период, между IX и XIII векам, и заседает каждый четверг в полдень недалеко от дверей Кафедрального собора Валенсии. Каждый четверг в полдень с тех самых пор.

Это старейший действующий суд Европы. Восемь выборных судей, по одному от каждого оросительного канала, собираются, выслушивают жалобы, выносят решения без адвокатов, без письменных протоколов, устно и публично. Так как это делалось при арабах, как это делалось всегда.

В 2009 году ЮНЕСКО включило Tribunal de las Aguas в список нематериального наследия человечества. Тысяча лет непрерывной работы. Тысяча лет – это когда институт переживает государства, династии, конституции, революции и две мировые войны, и продолжает собираться по четвергам у собора, потому что вода не ждёт.

Я думаю об этом и понимаю, что вода – это лучшая метафора для языка. Она находит путь. Её можно перекрыть, перенаправить, спрятать под землю, но она всё равно течёт.

1492 год. Гранада пала. Реконкиста завершена. Мавров изгоняют с полуострова. Мечети перестраивают в церкви. Книги сжигают. Историю переписывают.

Но язык не подчиняется указам.

Четыре тысячи слов остались – подушки, ковры, чашки, масло, сахар, хлопок, алгебра, алгоритм, алхимия, ноль, реки, горы, города, каналы, по которым до сих пор течёт вода, суд, который до сих пор заседает.

Людей можно изгнать, а язык нельзя.

Я сижу в Тетуане, по ту сторону пролива, и чувствую нечто странное. Не ностальгию, откуда, я здесь впервые. Скорее это узнавание. Как будто язык, который я слышу вокруг, не чужой, а просто давно забытый.

Я приехала в Марокко учить новый язык. А нашла старый, тот, на котором уже говорила.

Язык это последнее, что уходит. И первое, что напоминает.

Засыпая

Испанский язык здесь понимают почти все. Если не понимают, то стараются. Это замечательно и опасно, зачем учить арабский, если тебя и так понимают? Мой внутренний перфекционист пытался говорить на дариже, но произношение пока такое, что приходилось показывать написанный текст. Зато все смеялись. Не надо мной, а вместе. Добрый смех. Такой, от которого хочется пробовать ещё. Коверкать слова, путать гортанные звуки, показывать на пальцах и снова смеяться. Здесь ошибка не унижает. Здесь ошибка –это мост к пониманию.

Завтра меня ждет другая часть города. А на фоне идет война в Иране, нефть бьет рекорды по ценам, мир, который ещё вчера был одним, а сегодня стал другим. Но это все завтра. Сейчас есть только эта комната, этот вечер, эти звуки за окном.

Не буду сбивать ритм. Не буду бодрствовать всю ночь, как они. У меня свой Рамадан, мой внутренний. Свой пост. Свои правила.

Мой пост – от суеты. От привычки всё планировать, всё контролировать, на каждый шаг иметь запасной вариант. Расписание, списки, стратегия. А здесь я первый день, и уже что-то отпустило. Не знаю, что именно, может быть, страх, может быть, привычку держать лицо, может быть, ту внутреннюю пружину, которая всегда сжата, всегда готова к удару. Один день в Тетуане, и пружина чуть ослабла. Совсем чуть-чуть, но я чувствую.

Спокойно здесь. Похоже на Узбекистан, где я жила подростком, те же запахи, та же мелодика, тот же ритм.

И не просто «похоже», а конкретно, физически, телом. Запах специй из лавки, зира, кориандр, что-то ещё, чему я не знаю названия, но нос помнит. И хлеб, тот самый запах хлеба из тандыра, который нельзя спутать ни с чем. В Испании хлеб пахнет мукой. В Лондоне – ничем. А здесь он пахнет глиной, огнём, руками. Как в Ташкенте, когда я бежала утром за лепёшками и несла их домой, горячие, завёрнутые в полотенце.

Чай в Тетуане. Я смотрела на руку с чайником и видела не марокканца, я видела свою бабушку в платочке, которая каждый день пила чай во дворе на айване и звала нас, детей, угощала колотым сахаром. Чай, как ритуал. Чай, как гостеприимство без вопросов.

Звуки. Азан знакомый с детства. В Казани его слышала от бабушки по маминой линии, она молилась пять раз в день. Сегодня в Тетуане азан зазвучал на закате, и тело среагировало раньше головы, расслабилось, выдохнуло. Память не в голове. Память в мышцах, в дыхании, в позвоночнике.

И голоса на рынке – это тот же узор. Зазывалы, споры о цене, смех. Не агрессия, а игра. В Узбекистане торг был формой общения, способом побыть вместе, не торопясь. Здесь то же самое. Никто никуда не бежит. Жизнь течёт медленнее, но глубже. Как арык, в котором воды немного, но она добирается до каждого корня.

Отношение людей теплое, не показное, не сервисное, а настоящее. В Узбекистане это называлось махалля – соседская община, где все знают всех, где чужой ребёнок – тоже твой ребёнок, где горе одного – горе всех. Бабушки в платках, которые окликают тебя через забор: зайди, поешь.

Три мои бабушки, все три, жили в этом мире. Мире, где дверь не запирают, где еда – это язык любви, где утро начинается с молитвы или хотя бы с тишины, похожей на молитву. Я уехала из этого мира в семнадцать лет. Москва – это другая скорость, другая логика, другой воздух.

А сегодня я на этом берегу. И пролив не разделяет. Пролив соединяет. Как будто много лет я шла по кругу и вернулась не в место, а в ощущение, в тело, которое помнит. Мне пятьдесят пять, и я чувствую то, что чувствовала в шесть лет, когда отец привез нас в Ташкент и новый мир оказался не чужим, а странно знакомым.

Как будто жизнь сделала круг.

Мактуб. Так было предписано. Предопределено.

Но не так, как говорят фаталисты, что мол, толку стараться, всё уже решено. Нет. Мактуб – это другое. Это доверие. Не «за меня решили», а «я доверяю тому, что ведёт». Разница огромна. Первое отнимает волю. Второе – отпускает страх. Я всю жизнь принимала решения сама – переезды, разводы, суды, новые страны, новые языки. Я не из тех, кто ждёт знаков. Но иногда, вот как сейчас, засыпая в марокканской комнате под далёкий смех рамаданной ночи, иногда чувствуешь, что ты не просто шла, а тебя вели тихо, незаметно, долгим путём.

Мактуб. Так было предписано. предопределено.

Глаза закрываются. Завтра будет другой день. Та же я.

Спокойной ночи, Тетуан.

День 2. Шепот Святых и Тишина (Постижение Тайного)

Утро

Проснулась от дождя. В Тетуане дождь звучит иначе, чем в Москве – громче, увереннее, как будто небо не извиняется. Рифские горы ловят облака с Атлантики, и город получает то, чего не хватает остальному Марокко – воду.

Вода в Марокко – не метафора, а стратегический ресурс. Страна в зоне водного стресса, засухи учащаются. А в медине Тетуана – фонтанчики в арочных нишах на каждом углу. Маленькие, вмурованные в стену, как молитвы. Есть код, если на фонтанчике кран, то вода питьевая. Если крана нет, то вода для хозяйственных нужд – мытьё, стирка, а пить ее нельзя. И есть указатели, где под землёй проходит вода. Целая подземная карта, которую город помнит веками.

Когда-то арабы построили лучшую ирригационную систему в Европе – в Гранаде. Асекии (acequias), которые до сих пор работают. Та же цивилизация, тот же принцип: вода – это жизнь, и её нужно уважать. В Европе это забыли. Открываешь кран, и вода течёт. Откуда – неважно. Сколько – не считаешь. А здесь каждый фонтанчик – это напоминание о том, что вода конечна.

Кто цивилизованный

На второй день я уже привыкла к попрошайкам у мечети. Старик с чётками. Беременная женщина с ребёнком на руках. Мужчина без ноги у входа на рынок. Они здесь – часть улицы. Не проблема, которую нужно решить. Не «контингент», который нужно «переместить». Просто люди, которым нужна помощь. И кто-то её даёт. Монету. Хлеб. Кивок.

Закят – третий столп ислама. Не благотворительность, а обязанность, два с половиной процента от всего, что имеешь. Коран прямо говорит: бедный имеет право на часть твоего имущества. Это его доля, которую ты удерживаешь, если не отдаёшь. Поэтому подать нищему в Рамадан – это не жест доброты, это долг, поэтому никто не отводит глаз.

Да, есть грязь. Есть бродяги. Есть дети, которые должны быть в школе, а не на улице. Марокко – не рай. Тринадцать тысяч бездомных. Переполненные приюты. Система помощи довольно слабая.

Но система построена так, чтобы помогать. Мечеть – не только молитва, но и ночлег. Сосед знает соседа. Махалля, квартал, заботится о своих. Хаммам за углом, пятнадцать дирхамов. Пекарня за углом, три дирхама за лепёшку. Пять элементов квартала: мечеть, фонтан, хаммам, пекарня, школа. Всё общее. Всё рядом.

Я вспоминаю Лондон. Спальные мешки в дверных проёмах вдоль улиц. Скамейки, на которых невозможно лечь, поскольку подлокотник посередине, сделанный специально. Архитектура, спроектированная не для людей, а против них. В Лос-Анджелесе семьдесят пять тысяч бездомных и закон, запрещающий кормить голодных в парке. Самая богатая страна мира, и шипы на бетоне, чтобы человек не мог прилечь под мостом.

Запрещать кормить бездомного. Запрещать кормить бродячую кошку. Одна логика – голодный человек портит вид. Не накорми, и он уйдёт. Он не он перестанет быть голодным, но ты перестанешь его видеть.

Здесь шипов нет. Скамейка – просто скамейка. И коты спят у мечети, потому что Пророк отрезал рукав халата, чтобы не разбудить кошку.

О бездомных

Я стою на узкой улице, где пахнет свежим хлебом, смотрю на старика, которому только что подали монету, и думаю о том, как устроена экономика нашего «цивилизованного» мира. По статистике, четыреста богатейших американцев владеют пятью с половиной триллионами долларов. Двадцать пять человек из этого списка владеют половиной. Состояние одного Илона Маска – двести семьдесят миллиардов – больше, чем ВВП всего Марокко. Одного человека хватило бы, чтобы купить целую страну. Тридцать семь миллионов человек, их мечети, их горы, их море, их историю – всё вместе стоит меньше, чем один человек в Техасе.

А нижние пятьдесят процентов Америки – сто шестьдесят пять миллионов человек –владеют двумя с половиной процентами богатства. Это меньше, чем один процент наверху.

И при этом, в США семьсот семьдесят одна тысяча бездомных. Восемьдесят тысяч смертей от передозировки в год. Шипы на бетоне и штрафы за хлеб, поданный бездомному.

В Марокко ВВП на человека – три тысячи восемьсот долларов. Но закят говорит: отдай два с половиной процента. Обязательно. Каждый год. Не потому, что ты добрый, а потому что это не твоё. Бедный имеет на это право.

В Америке верхний один процент владеет тридцатью процентами всего, но бездомному нельзя лечь на скамейку.

Для чего тогда богатство? Что оно делает, если не кормит голодного, не лечит больного, не даёт крышу? Пять с половиной триллионов – и негде помыться.

О цивилизации

А вот что такое цивилизация, если спросить о простых вещах?

Если цивилизация – это когда самые передовые технологии, лучшие университеты, самые дорогие больницы – то Америка впереди, бесспорно. Лучшие хирурги, лучшие лаборатории, лучшие профессора. Но всё это только для тех, кто может заплатить.

Если цивилизация – это когда любой человек может прийти и получить помощь – лечение, образование, хлеб, крышу – то вопрос сложнее. Потому что марокканская медерса девятого века принимала всех. А Гарвард двадцать первого – только тех, у кого есть шестьдесят тысяч долларов в год.

На проспекте аль-Уахда светит солнце. Кот спит на ступеньке магазина. Всё как вчера. Всё как сто лет назад.

Грязно? Да. Бедно? Да. Но скамейка – просто скамейка. И нищему можно дать хлеб, не заплатив за это штраф. И перелом ноги не стоит тридцать тысяч. И студент не начинает жизнь в долгах. И старейший университет на планете – бесплатный.

Может быть, цивилизация не там, где лучшее доступно немногим. А там, где необходимое доступно каждому.

Медерса Лукаш

Сегодня гуляя по Медине, увидела на площади музей. С двух сторон его зажимали лавки с товарами. Musée Loukach du Patrimoine Religieux (متحف الشرك الديني لوقش) – Музей религиозного наследия Лукаш. Белые стены, подковообразная арка, зелёные деревянные ставни, марокканский флаг.

Музей оказался не музеем. Вернее, музей, но в бывшей медерсе (школе). Медерса Лукаш – это школа-интернат XVIII века, где готовили будущих муфтиев, богословов и просто образованных людей. Закрылась в 1980 году. Пятьдесят два ученика могли здесь жить, комнатки сохранены, крошечные, с нишей для книг и циновкой на полу. Всё, что нужно для жизни: крыша, книга, тишина.

Вход стоит тридцать дирхамов для иностранцев, пятнадцать для местных.

Карта медины – мечети, завии, мавзолеи.

Ниже крупный план той же карты! Видны все кварталы:

Аль-Машвар (дворцовый),

Аль-Баляд (центр),

Аль-Маллах (еврейский),

Аль-Мусалля,

ворота – Баб аль-Макабир, Баб ас-Сафли, Баб ар-Рамуз, Баб ар-Руах...

И «المقبرة القديمة (سيدي المنظري)» – старое кладбище Сиди аль-Мандри, основателя города! Он и после смерти охраняет город.

Образование – от дощечки до диплома

Экспонаты в Музее Лукаш, расставленные в разных витринах, рассказывают одну историю – историю образования и религии.

Деревянные дощечки – лухи (ألواح), исписанные арабским текстом. Рядом – глиняные чернильницы. Ребенок приходил в мсид – кораническую школу при мечети, и писал аяты на доске. Выучил – стер, написал следующие. Бумага стоила дорого. Дерево – долговечно. Одна дощечка могла пережить десятки учеников.

Один зал рассказывает, как учили Коран. Не абстрактно, не «в древности», а конкретно – вот перо, вот чернила, вот табличка. Бери и попробуй.

Ребёнок начинал в пять лет, пять месяцев и пять дней – так записал тетуанский историк Ахмад ар-Рахуни. По сути – в шесть. Его приводили в мсид – маленькую комнату при мечети, пол застелен циновками, факих на возвышении. В Марокко куттаб называли именно так – мсид, искажённое от «масджид», мечеть. Потому что мечеть и школа были одним и тем же.

Факих брал тростниковую палочку – калям. Ножом вырезал кончик под углом, делал тонкую прорезь, чтобы чернила текли равномерно. Чернила – самг – варили из овечьей шерсти два-три часа в воде, пока не выделится клейкая тёмная жидкость и наливали в глиняный горшок. Самг специально нестойкий – он создан, чтобы легко смываться водой. Это не недостаток. Это замысел.

На деревянной табличке лоух факих писал первую суру Аль-Фатиха. Бисмиллях ар-Рахман ар-Рахим. Аль-хамду лилляхи Рабби аль-алямин. Открывающая. С неё начинал каждый ученик.

Дальше – аль-ханаша. Древний марокканский метод запоминания, ученик раскачивается перед табличкой, повторяет аят вслух и одновременно скребёт деревянной палочкой по поверхности лоуха. Ритм тела, звук скрежета, голос, текст перед глазами, движение руки задействуют пять каналов одновременно. Современная нейронаука называет это мультисенсорным обучением и доказывает его эффективность. В Тетуане это называли просто – аль-ханаша.

Когда сура выучена наизусть, ученик читает её факиху. Тот проверяет каждое слово, каждый знак. Если выучил, то можно стирать.

Ученик приносит воду в маленькой бутылке, льёт на табличку. Осторожно, не торопясь, смывает буквы рукой. Потом берёт сальсаль – плоский камень – и разглаживает поверхность. Дерево снова чистое. Факих пишет следующую суру.