Пять дней и тысячи лет : Тетуан. На расстоянии пролива

В октябре 1936 года, когда Мадрид был обречён, франкисты стояли на южных подступах, советские танки Т-26 и истребители И-15 появились в последний момент, и Мадрид продержался до самого конца войны, до марта 1939-го.

29 октября 1936 года, в битве при Сесенье в тридцати километрах от Мадрида, лейтенант Семён Осадчий на Т-26 протаранил итальянскую танкетку CV-33. Первый таранный удар в истории танковых войн. Через пять дней снаряд оторвал ему обе ноги. Он умер от гангрены.

Михаил Кольцов – корреспондент «Правды», легендарная фигура, освещал войну из Мадрида. Хемингуэй вывел его в романе «По ком звонит колокол» под именем Карков. Оруэлл обвинял его в пропаганде. В 1938-м Кольцов вернулся в Москву, а в 1940-м был расстрелян. Испания не спасла.

Но была и другая русская история. Белые эмигранты – те, кто проиграл свою гражданскую войну, оказались по обе стороны испанской. Семьдесят два русских офицера-эмигранта воевали за Франко. На параде победы в Валенсии в мае 1939-го они шли отдельной колонной под флагом Российской империи. А более трёхсот русских эмигрантов воевали за республику в Интербригадах. Надеялись заслужить право вернуться на родину. Генерал Есимонтовский, монархист, белогвардеец, встал на сторону республиканцев. Гражданская война в Испании расколола русскую эмиграцию так же, как Гражданская война расколола Россию.

И были дети. В 1937–38 годах из республиканской Испании эвакуировали две тысячи восемьсот девяносто пять детей в Советский Союз. Их называли Niños de Rusia – «дети России». Они жили в детских домах под Ленинградом, в Обнинске, под Одессой. Учились на испанском, росли между двумя языками и двумя мирами.

А потом началась другая война. И тот же Франко, формально нейтральный, не вступивший во Вторую мировую, отправил на Восточный фронт Голубую дивизию (División Azul) – сорок семь тысяч «добровольцев». Головорезов, выросших в традициях Легиона. Они воевали под Ленинградом два года непрерывно на линии фронта и участвовали в блокаде.

Двадцать две тысячи потерь. Четыре с половиной тысячи убитых. В феврале 1943-го, в битве при Красном Бору, испанцы удержали позиции против 55-й советской армии, превосходившей их в семь раз. Блокада продолжилась ещё год.

Вот ирония, от которой перехватывает дыхание – испанские дети, niños de Rusia, жили в Ленинграде, когда Голубая дивизия помогала его осаждать. Дети одной страны и солдаты той же страны находились по разные стороны блокады.

Испанское золото тоже уехало в Москву. Золотой запас Республики, пятьсот миллионов долларов в ценах 1939 года, был отправлен в СССР в обмен на оружие. Франко называл это «ограблением века». Золото не вернулось.

И последний штрих, в 1960 году, на первом Кубке Европы по футболу, сборная СССР должна была играть с Испанией в четверть финале. Франко запретил своей команде ехать в Москву. Сборная СССР получила автоматический проход и стала чемпионом Европы. Франко ненавидел Советы до самой смерти, а они выиграли благодаря ему.

Сто лет одного крика

Абд аль-Крим был сослан на остров Реюньон в Индийском океане. Двадцать один год, с 1926-го по 1947-й он жил в золотой клетке. Только в 1947-м ему разрешили переехать на юг Франции. На транзите через Суэцкий канал он сбежал в Египет.

В Каире он создал Комитет освобождения Арабского Магриба. Работал на независимость Туниса, Алжира, Марокко. Когда Марокко стало независимым в 1956 году, ему предложили вернуться. Он отказался. Сказал, что новая монархия слишком дружна с бывшими колонизаторами.

Он умер в Каире в 1963-м. Ему исполнился восемьдесят один год. Тело до сих пор находится в Египте, хотя рифцы просят вернуть его останки. На демонстрациях носят его портрет. Правительство молчит.

Потому что Риф помнит, всегда помнит.

1958–59. Марокко становится независимым королевством. Рифцы просят автономию, начинаются протесты. Кронпринц Хасан (будущий Хасан II) подавляет восстание – авиация, напалм, тысячи жертв.

1984. Хлебные бунты в Рифе. Хасан II называет рифцев «авбаш» – «отбросы». Снова подавление и снова жертвы.

В 2016 в Аль-Хосейма, столице Рифа, Мухсин Фикри, торговец рыбой, погибает в мусоровозе. Нассер Зефзафи, молодой активист, становится лидером протестного движения «Хирак Риф».

Их требования? Не свержение короля. Не независимость. Не революция.

А университет. Онкологическая клиника. Дороги. Рабочие места.

Они просили больницу.

Онкология в Рифе аномально высокая. Некоторые исследователи связывают это с ипритом, которым Испания и Франция травили рифские деревни сто лет назад. Химическое оружие, возможно, до сих пор убивает.

В результате выступлений было произведено более четырёхсот арестов. Зефзафи приговорён к двадцати годам тюрьмы. Лидеры движения получили от двух до двадцати лет. Amnesty International осудила это, и в 2024-м Зефзафи был помилован условно-досрочно.

Король пообещал развитие: университет, больницу, инфраструктуру. Часть строится. Часть – нет.

Один регион. Сто лет. Одни и те же требования: дайте нам жить. Одни и те же ответы.

Диктатор, который пережил всех

Вернёмся к Франко. Он сделал то, чего не удалось ни одному фашистскому диктатору двадцатого века – дожил до старости и умер в своей постели.

Гитлер застрелился в бункере в пятьдесят шесть лет. Муссолини расстрелян партизанами и повешен вверх ногами на бензоколонке в шестьдесят один. Тодзио казнён в шестьдесят три года. Салазар в Португалии пережил инсульт, и два года ему не говорили, что он больше не у власти, он умер, думая, что всё ещё правит.

А Франко? Умер 20 ноября 1975 года в восемьдесят два года, пробыв тридцать шесть лет у власти. Он умер в своей постели, окружённый священными реликвиями, в том числе мумифицированной рукой Святой Терезы Авильской. Непобеждённый. Не свергнутый. Не повешенный.

И вот последняя ирония. У Франко не было наследника, а только одна дочь – Кармен. Но он задумал нечто большее, а именно восстановить монархию. В 1948 году отец будущего короля, Дон Хуан, передал Франко образование своего десятилетнего сына. Мальчика звали Хуан Карлос.

Франко растил его как собственного – три военные академии, гуманитарные науки, право, экономика. В 1969-м назначил наследником, перескочив через отца, поскольку тот был слишком либеральный. Хуан Карлос присягнул на верность диктатору.

А потом Франко умер, и мальчик, которого он вырастил, демонтировал всю систему, привёл Испанию к демократии – Конституции 1978 года, свободным выборам и вступлению в ЕС.

Диктатор вырастил собственного могильщика. Тетуан создал Франко. Франко создал короля. Король уничтожил то, что создал Франко.

История, которая дышит

Сеута – испанский анклав в Африке – это всего семь квадратных километров, была захвачена португальцами в 1415 году, передана Испании. А Мелилья – четыре целых семь десятых квадратного километра была захвачена Испанией в 1497-м. И это единственная сухопутная граница Европы с Африкой.

Что там? Колючая проволока, двойные заборы в шесть метров, сторожевые вышки, дроны, оплаченные Евросоюзом. В 2021 году за два дня в Сеуту вошли десять тысяч человек. С начала 2026-го почти тысяча мигрантов добрались до Сеуты. Рост шестьсот процентов по сравнению с 2025-м.

В 1811 году, двести пятнадцать лет назад, Кадисские кортесы, испанский парламент, объявили, что Сеута и Мелилья не являются испанскими территориями, и предложили вернуть их Марокко. Испания знала правду и забыла.

А в марте 2026-го Американский институт предпринимательства (AEI) опубликовал статью: «Трамп должен признать Сеуту и Мелилью оккупированной марокканской территорией». Контекст был такой – Испания отказалась поддержать удары по Ирану, не дала Штатам использовать испанские базы, отозвала посла из Израиля, назвала войну в Газе геноцидом. Трамп назвал Испанию «недружественной». И вот результат – удар по больному.

А Марокко? Почти миллион марокканцев живёт в Испании, и это только официальные цифры. 4 декабря 2025 года прошла тринадцатая Встреча высокого уровня Марокко – Испания в Мадриде. Четырнадцать соглашений были подписаны за один день: дипломатия, юстиция, сельское хозяйство, образование, спорт и пакет инвестиций на восемьсот миллионов евро. Испания является торговым партнёром Марокко номер один с 2012 года.

И при этом ни слова о Сеуте и Мелилье. Полная тишина.

В этом и состоит дипломатическое мастерство. Марокко обижено, но рукопожатно. Помнит всё, но и подписывает всё. Потому что время работает на Марокко, а не на Испанию. Формально независимое с 1956 года, Марокко строит отношения – четырнадцать соглашений, восемьсот миллионов евро, дипломатический этикет. Но Сеута и Мелилья остаются. Французский язык остаётся языком элиты. Фосфат, крупнейшие запасы в мире, вывозят сырым, а перерабатывают где-то ещё. А рифцы до сих пор просят больницу.

Что именно изменилось?

Память города

Я не знала этого, когда гуляла по медине. Не знала, что этот тихий белый город – колыбель диктатуры. Что в его горах родилась первая республика Северной Африки и была отравлена газом. Что советские танкисты умирали под Мадридом, чтобы остановить армию, пришедшую из этих улиц. Что испанские дети жили в Ленинграде, а испанские солдаты его осаждали. Что мальчик из Ферроля стал чудовищем в этих горах и привёз свою жестокость домой в Испанию.

История не закончилась. Она продолжается – в заборах Сеуты, в торговых соглашениях, в онкологии Рифа, в молчании дипломатов. Она продолжается, пока вы это читаете.

Тетуан – «белая голубка» для испанцев. Tiṭṭawin – «глаза» по-берберски.

Город, который всё видел. И ничего не забыл.

Книги и Бог

Книжных магазинов в центре Тетуана, кажется, больше, чем кофеен. Для города, где треть населения неграмотна, это трогательно и парадоксально. Хотя неграмотна по чьим стандартам? Уровень грамотности в Марокко: семьдесят пять целых девять десятых процента в 2014 и восемьдесят пять целых шестьдесят две сотых процента в 2022 году. Однако грамотность измеряется по владению Modern Standard Arabic (фусхой) – языком, на котором никто в Марокко не говорит дома, или французским языком. Домашние языки – дарижа (шестьдесят процентов населения) и амазигский/берберский (сорок процентов). Человек может свободно говорить на трёх языках, вести торговлю, растить детей, знать наизусть суры Корана и считаться «неграмотным», потому что не умеет писать на фусхе. Грамотность в этом случае вопрос не ума, а определений.

Везде Коран красиво оформленный, в кожаных переплётах. Палитра цветов – бирюзовый, фиолетовый, зелёный, розовый. Как смартфон – одно содержание, сто вариантов обложки. Священная книга стоит от двадцати до девяносто дирхамов (два – девять евро) – по цене чашки кофе в Мадриде. В витрине рядом с Кораном – «Le Ramadan expliqué aux jeunes» на французском. Три языка, три мира в одной витрине.

Мактабат ан-Нахда (مكتبة النهضة) – «Книжная лавка Возрождения». Нахда по-арабски значит Ренессанс. Кораны раскрыты в витрине как бабочки красиво и поэтично.

И тут я ловлю себя на двойственности. С одной стороны – это хорошо, что люди читают, книги доступны, священное не за семью замками. А с другой, религия – это тоже сон. Красивый, утешительный, тёплый, но сон. Готовые ответы на все вопросы. А когда ответы уже есть, то зачем спрашивать?

Школа философа

На стене старого здания – табличка: مدرسة ابن رشد (Мадрасат Ибн Рушд). Школа, названная в честь Аверроэса. Ни один путеводитель по Тетуану об этом не упоминает. TripAdvisor молчит. Lonely Planet молчит. А эта табличка – может быть, самая важная вещь в городе.

Ибн Рушд (1126–1198), родом из Кордовы, философ, врач, юрист и человек, без которого Европа, возможно, до сих пор жгла бы ведьм. Когда христианская Европа уничтожала книги и убивала тех, кто задавал неудобные вопросы, арабские учёные переводили Аристотеля, комментировали, спорили с ним, сохраняли. Без Ибн Рушда не было бы Фомы Аквинского, не было бы схоластики, не было бы Ренессанса. Получается вот такая цепочка: араб из Кордовы → итальянский монах → европейская философия → современная наука. Иногда цивилизацию спасает один человек с книгой.

Его слова: «Незнание ведёт к страху, страх ведёт к ненависти, ненависть ведёт к насилию. Вот уравнение».

Восемьсот лет прошло, но уравнение работает. Откройте новости и убедитесь.

Табличка написана на двух письменностях: арабская вязь и тифинаг – берберское письмо. Ему больше двух тысяч лет. Два алфавита на одной стене, как два слоя кожи на одном теле.

Свободные люди

Меня удивляет, что большая часть населения Марокко – не арабы. Это амазиги (ⵉⵎⴰⵣⵉⵖⵏ, имазиген). «Амазиг» значит «свободный человек». Их называют берберы, хотя это внешнее слово, от греческого «барбарос» (чужак). Греки вообще всех чужаками называли.

Амазигская культура – доарабская, существовавшая за тысячи лет до прихода арабов в VII веке. А потом пришёл ислам, пришёл арабский язык, пришла новая власть, а амазиги остались, и язык их выжил, и письмо тифинаг выжило, и традиции выжили. Тихий протест идентичности длиной в тысячу лет. Они просто продолжали быть собой. Самое эффективное сопротивление – это то, которое не выглядит как сопротивление.

В 2011 году Марокко стало единственной арабской страной, которая конституционно закрепила амазигский как официальный язык. Они тысячу лет ждали и дождались.

Рихля

Именно арабский мир создал жанр, в котором я сейчас пишу. Рихля (رحلة) – дневник путешествия. Самый знаменитый путешественник в истории – это не Колумб, не Марко Поло, а Ибн Баттута, и он родился в Танжере в часе езды от Тетуана. Год его рождения 1304. За тридцать лет он объехал весь известный мир – от Китая до Мали, от Волги до Суматры – более ста двадцати тысяч километров. Марко Поло нервно курит в стороне (если бы ему ещё разрешили во время Рамадана).

Этот дневник – продолжение традиции через семьсот лет. Другая эпоха, тот же жанр, та же дорога. Другой путешественник из Испании, через пролив, в Марокко.

Платок

Я надела платок, как местные женщины, с целью вписаться и не привлекать внимания. Это обычная женская стратегия в незнакомом месте – стать частью фона.

Но история платка длиннее, чем история ислама. Гораздо длиннее.

В древней Месопотамии, в тринадцатом веке до нашей эры замужние женщины были обязаны покрывать голову, а рабыням запрещалось. Платок означал статус, а не скромность. «Я чья-то жена» – вот что он говорил. В древней Греции было то же самое, и в Иудаизме. В Христианстве апостол Павел прямо пишет: «Всякая жена, молящаяся с непокрытой головой, постыжает свою голову». Да и русские бабушки в платках вовсе не мусульманки. Хотя моя казанская бабушка в платке была мусульманкой. Одна традиция, тридцать пять веков.

Ислам не изобрёл платок, а закрепил то, что существовало тысячелетиями. В Коране (сура Ан-Нур, 24:31) написано: «накидывать покрывало на грудь». А слово «хиджаб» (حجاب) в Коране означает «завеса, преграда» – и ни разу не используется как «головной платок». Это интерпретация поздняя, как и многое в религии.

Две подруги моей дочери марокканки учились вместе в испанском университете. Обе носили платок по семейным правилам. Обе сняли его на учёбе по обмену в Италии. Знаете, как бывает – новая страна, новые правила, ветер в волосах – буквально.

Одна не вернулась к платку, а другая вернулась, но осознанно. Прошла путь от послушания через свободу к собственному выбору. Она нашла веру сама, не по наследству. Нашла мужа через мусульманский сайт знакомств, и скоро свадьба.

Один и тот же кусок ткани может быть свободой и тюрьмой. Всё зависит от одного, кто решает, ты сама или кто-то за тебя.

Мне очень нравится ходить в платке – сама от себя такого не ожидала. Да и тепло в нем. На всякий случай я купила еще два трикотажных платка очень красивых цветов, которые можно носить и как шарфик. В общем я не смогла удержаться.

Молитва

Призыв к молитве – Азан магриба. Рядом с моим домом мечеть. В Тетуане много мечетей. И вдруг я услышала знакомый звук не отсюда, а из детства – Казань, бабушки, татарский язык, который я помню обрывками, как мелодию, у которой забыла слова. Другая страна, другой век, а голос муэдзина тот же. Странное чувство: быть за тысячи километров от дома и вдруг оказаться дома.

Молитва как практика – это медитация – пять раз в день остановиться, обратиться внутрь, выпасть из потока. Не проверять телефон, не думать о делах, а просто быть. Это пробуждение.

Молитва как делегирование, что «Аллах решит, иншалла», это сон. Отдай ответственность высшей силе и живи спокойно. Это удобно, тепло и не страшно.

Один и тот же ритуал, но пробуждение или сон зависит от того, кто молится и зачем.

Для русской пословицы «На Бога надейся, а сам не плошай» имеется исламский аналог. Как-то бедуин спросил Пророка: «Привязать верблюда или положиться на Аллаха?». Ответ был – «Привяжи верблюда и положись на Аллаха». Кажется, что здравый смысл – это единственная по-настоящему мировая религия.

Коран написан на древнем арабском. Дарижа, на которой говорит весь Тетуан, далека от него, как итальянский от латыни. Читать, понимать, интерпретировать это три совершенно разные вещи. Большинство мусульман мира не читают Коран в оригинале. Они слушают имама. А кто учил имама? Другой имам. Цепочка интерпретаций длиной в 1400 лет. Где-то в этой цепочке обязательно кто-то что-то понял по-своему.

Зикр

Вечер после ифтара. Из мечети раздается ритмичное, как сердцебиение: «Аллаху... Аллаху... Аллаху...». Голоса сливаются в одну волну. Десять голосов, но звучит как один.

Зикр (ذكر) означает «поминание». В суфийской традиции – это медитация через повторение, с тем же механизмом, что и у мантры «Ом», как православные чётки, как тибетское «Ом мани падме хум». Ритм, дыхание, повторение и мозг отпускает контроль. Внутренний диалог замолкает. Тот самый голос в голове, который обычно комментирует каждый твой шаг, наконец затыкается.

Это не молитва-прошение, не «Господи, дай». Это молитва-погружение. Чистая практика. Без слов, без просьб – только звук и присутствие.

Я стою на улице и слушаю, а вокруг меня город, который только что поел после целого дня поста – сытый, тёплый, благодарный. И из мечети раздается этот звук, древний, как сами стены.

Церковь

Посреди мусульманского города стоит Iglesia de Nuestra Señora de las Victorias. Церковь Богоматери Победы. Жёлтый камень, крест, колокольня с часами, арабский орнамент на стенах. Испанская неоготика, обнимающая мавританские мотивы. Как будто здание не могло решить, кому принадлежит, и решило принадлежать всем.

Мечеть, церковь, школа Аверроэса – в нескольких минутах ходьбы друг от друга. Тетуан – город слоёв. Каждый слой – это чья-то правда. И все стоят рядом, не мешая. Камни, похоже, умеют то, чему люди до сих пор учатся.

Кошки

Кошки Тетуана – это отдельная цивилизация. Они здесь не питомцы и не бродяжки. Они – соседи с правами.

Рыбак бросит рыбку, мясник отдаст обрезки. Никто не «владеет», все кормят. Кошки убивают грызунов на рынке, где мясо и зерно. Работающий контракт, которому тысячи лет. Без юристов, и именно поэтому он работает.

Кошка в Исламе – это чистое животное. По преданию, пророк Мухаммад отрезал рукав одежды, чтобы не потревожить свою спящую кошку Муэззу. Кошке можно заходить в мечеть. Ей наливают воду у входа. Попробуйте представить кота в католическом соборе. То-то.

И вот контраст. В ту же неделю – события в двух разных мирах.

Читаю новости – Дубай, март 2026: после иранских ракетных ударов экспаты побежали. Собак привязывали к столбам. Кошек оставляли. Ветеринаров засыпали просьбами усыпить. Двадцать семь сообщений за один день – «Заберите, мы улетаем». Просто они покупали золотистого ретривера к белому Range Rover как аксессуар, а не члена семьи, и связи не было, ни культурной, ни сердечной.

И вот новость из Ливана. Пожилая Лина Ахмад Хиджази после того, как разбомбили ее дом посадила кошку в ведро и три дня шла по тротуарам, занимала деньги на корм. Объясняла так: «Она – любовь моего сердца. Она мне как ребёнок».

У одних есть всё, но они бросают или просят усыпить своих питомцев, а у другой ничего, и она заботится о своей кошке. И кто из них человек?

А кошки Тетуана лежат на тёплых камнях, умываются и на Рамадан не обращают ни малейшего внимания. У них свой бог, и он не требует поста.

Кто победил крыс

В Тетуане нет крыс. Это замечаешь не сразу, так как сложно заметить отсутствие. Но когда до тебя доходит, становится интересно. Рынок, где на прилавках лежит сырое мясо, рыба, мешки с зерном и специями – и ни одного грызуна. Зато кошки везде – спят на ящиках, сидят у мясных рядов, ходят между ног покупателей с видом инспекторов санэпидстанции.

Это древний контракт. Кошки убивают крыс, а люди делятся едой. Никаких бюджетов, тендеров, департаментов. Обрезки с прилавка вместо зарплаты. Работает тысячелетиями.

А теперь посмотрим на тех, кто решил обойтись без кошек.

В Париже около шести миллионов крыс. Примерно две на каждого парижанина. К Олимпиаде-2024 город объявил крысам войну, но крысы этого не заметили. В Нью-Йорке три миллиона крыс. В 2023 году город назначил официального «крысиного царя» – rat czar – Кэтлин Корради. Должность звучит внушительно. В сентябре 2025-го Корради уволилась, а крысы остались. Лондон во время ковида обнаружил, что, если люди сидят дома, а мусорки переполнены, то крысы чувствуют себя прекрасно.

Нью-Йорк тратит миллионы долларов на борьбу с грызунами, а Тетуан тратит обрезки с мясного прилавка. Вопрос эффективности остается открытым.

Ирония в том, что Европа сама создала себе эту проблему. В Средние века кошек убивали, поскольку их считали пособниками ведьм и слугами дьявола. Папа Григорий IX в булле Vox in Rama 1233 года описал черного кота как воплощение сатаны. Кошек жгли, топили, истребляли. А в Исламе кошку нельзя обижать.

Одна цивилизация объявила кошку врагом и получила проблемы с крысами. Другая объявила кошку священной – и получила чистые рынки. Иногда самые эффективные решения это те, которые не требуют ни бюджета, ни должности с громким названием.

Опять кошки. Их здесь больше, чем людей. Или кажется, что больше, потому что они заметнее – лежат на каждом тёплом камне, в каждой нише, на каждом прилавке.

Для рожающих кошек делают коробки – с подстилкой, в укромном месте. Приносят еду. Котята – безумно милые. Маленький котенок ел сардину у рыбного рынка, держа её двумя лапами, как бутерброд, и выглядел серьёзным и очень сосредоточенным.

Вечер

После ифтара город преображается. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, был пустой, а стал полный. Вышли все – дети, красиво одетые женщины. Мужчины сидят в кафе, пьют чай, разговаривают. Воздух пахнет мятой и шбакией – медовым печеньем.

Здесь люди улыбаются легко. Легче, чем в Европе. Намного легче, чем в Лондоне (хотя в Лондоне вообще улыбаются только собакам и на паспортном контроле по ошибке).

Чем беднее страна, тем человечнее люди. Может быть, богатство отнимает что-то, что бедность сохраняет. Может быть, когда тебе нечем гордиться из вещей, ты гордишься тем, что ты человек. А когда у тебя три машины, то ты гордишься только своими машинами.

Отношение к детям здесь очень тёплое. Дети – это радость, а не обязанность. Все вокруг радуются, глядя на чужих детей, как на своих. В Англии все жёстче. «Не шуми, не бегай, sit still», а здесь – пусть бегает, пусть шумит. Он ребёнок. Это его право.

На стене кафе вижу фотографию трех поколений – мужчина с младенцем, его сын с младенцем, молодой внук. Преемственность. Корни. Вся история семьи на одном снимке, как годовые кольца дерева.