Бегущий за облаками: Téméraire

– Тяните! – орал Гаспар наверху.

Но трос не выдержал.

Лопнул.

Арно почувствовал, как рука Шарля выскальзывает из его пальцев. Мальчик смотрел на него снизу вверх – в глазах не было страха. Только усталость и странное спокойствие.

– Прощайте, капитан… – шепнули его губы.

И пальцы разжались.

Он падал.

Шарль попытался вздохнуть, но тело не слушалось.

Перед глазами всплыло лицо Катрин. Её улыбка. Короткий кивок на прощание.

«Приходи ещё, если будет время».

Времени больше не было.

Он закрыл глаза.

Арно остался висеть на почти оторванном тросе, глядя в пустоту. В правой руке он сжимал что-то тёплое. Медный браслет с голубой бусиной.

Браслет Катрин.

Тучи проносились мимо, серые, мокрые, равнодушные. Где-то далеко вверху мелькнул силуэт Téméraire – чёрный, родной, недосягаемый.

Арно закричал – в небо, в пустоту, в тучи, которые не хотели отдавать своих мёртвых.

В ярости он отбросил пустые пистолеты, выхватил саблю Dernier Recours и вонзил её в тушу монстра – глубоко, до упора, будто хотел пронзить саму бурю. Сталь вошла в живую плоть, птица взвизгнула, дёрнулась, но Арно не отпускал. Он резал, рвал, уничтожал.

Вспышка ослепила всех.

Птица рухнула и исчезла в тучах.

– ВСЕ НА БОРТ! – голос Арно был сорван, но не допускал возражений.

На палубе было тихо. Слишком тихо.

Добычу считали молча. Две синие, пять лепёшек – и Взрывная, которую подняли полумертвой.

Пинсе работал, не поднимая головы. Сначала люди, потом тросы. Механик-врач, сочетание диковинное, но как нельзя кстати подходящее единому организму по имени Téméraire. Он перевязывал раненых, ампутировал то, что уже не спасти, и молча кивал, когда кто-то не открывал глаза.

Рене делала записи аккуратно, точно и быстро. Перо летало над бумагой. Потери уже были подсчитаны, и сумма для семей погибших запланирована из добычи.

– Четверо, – сказала она тихо, подходя к Арно. – Двое ранены тяжело. Одного… не нашли.

Арно не ответил.

Он стоял у борта, глядя в тьму под Téméraire, туда, где не осталось даже следа. Туда, где только что был Шарль. Рыжий парнишка, который так боялся смерти в прошлый раз – и шагнул в неё сам, чтобы спасти товарища.

«Вы… вы самый храбрый из нас», – вспомнил он слова Шарля.

– Свет стоит дорого, – прошептал Арно. – Иногда – слишком дорого.

Рене молча встала рядом. Положила руку ему на плечо. Не сказала ничего – слова сейчас были лишними.

Где-то внизу, в Тенебре, Катрин ждала у окна. Ализе играла с соседскими детьми, не зная, что её брат больше не вернётся. Мать Шарля сидела у очага, штопая старую рубаху, и думала о том, что завтра сын придёт, и можно будет поговорить с ним о невесте.

Они ещё не знали.

Арно посмотрел на небо – чёрное, плотное, равнодушное.

– Курс на Версе, – сказал он. – Заплатим поборы и домой.

Корабль медленно развернулся, уходя из опасной зоны, унося на борту добычу, раненых, мёртвых и тех, кому ещё предстояло жить.

Свет стоил дорого. Но выбора не было.

Глава 5. Белый камень, черный счёт

Солнце было делом привычным для команды Téméraire.

Они видели его достаточно, чтобы не замирать при каждом луче. Не так, как наземные крысы из Тенебра, для которых солнце было легендой из книг. Команда летала высоко. Иногда пробивалась сквозь тучи. Иногда ловила рассвет на самой кромке Перевала, где свет был розовым и нежным, как кожа новорождённого.

И всё же сейчас многие невольно замедлялись, поднимая головы.

Потому что в Версе солнце было другим – не украденным, не случайным. Постоянным.

Версе купался в свете.

Не в том бездушном, выстраданном свете теплиц Тенебра – тусклых ламп, питаемых жемчугом, который стоил жизней. Не в холодном мерцании молний, которые убивали чаще, чем освещали.

А в свободном, щедром, будто само небо здесь не знало, что может быть иначе.

Свет лился отовсюду. Сверху – с неба, где облака были белыми, пушистыми, безобидными. С боков – отражаясь от белого камня зданий. Снизу – от полированных мраморных площадей, которые сверкали, как зеркала.

Слишком много света. Непривычно. Глаза щурятся, слезятся. Хочется спрятаться в тень. Белый камень отражал лучи, сглаживая тени.

Башни поднимались вверх спокойно и уверенно, словно их никогда не били молнии. Шпили тонкие, изящные, увенчанные золотыми флюгерами. Стены гладкие, без сколов, без трещин, без шрамов.

В Тенебре каждое здание – это бункер. Низкое, приземистое, вросшее в камень. Здесь – дворцы. Как будто здесь никогда не было войны.

Город выглядел красивым и отстранённым. Не враждебным, но равнодушным.

Улицы были широкими, вымощенными белым камнем без единого пятна грязи. По ним прогуливались люди в светлых одеждах – мужчины в камзолах с золотым шитьём, женщины в платьях из шёлка и кружев. Никто не бежал. Никто не кричал. Никто не нёс мешки, не таскал воду, не чинил крыши.

Они живут. Мы – выживаем.

Воздух пах не потом, а цветами. Где-то росли сады – террасами, на крышах, в атриумах. Жасмин, роза, лаванда. Запахи сладкие, приторные, непривычные.

В Тенебре воздух пахнет углём, плесенью, ржавчиной. Здесь – духами.

Гаспар, стоя у борта, смотрел на город с ленивым презрением.

Руки сложены на груди – огромные, покрытые шрамами, мозолями, ожогами. Такие руки не созданы для чайных чашек и кружевных салфеток. Они созданы, чтобы таскать пушечные снаряды, крутить рукояти лебёдок, ломать кости врагам.

– Чистенько, – буркнул он. – Как в морге. Даже плюнуть некуда – сразу видно, штрафанут.

Голос его был громким, грубым, но сейчас в нём звучала усталость. Не физическая – моральная.

Здесь всё идеально. Слишком идеально.

Рядом Огюст, поднявшийся из камбуза, чтобы глотнуть свежего воздуха. Он вытирал руки о фартук – машинально, хотя руки уже были чистыми. Привычка. Кок не может стоять с грязными руками, даже если готовка закончена.

Он хмыкнул:

– Зато здесь не пахнет озоном и потом. Хоть я боюсь, что меня ослепит эта… чистота.

Затем прищурился, глядя на белые башни. Солнце било в глаза, отражаясь от камня так ярко, что хотелось отвернуться.

Свет должен греть, а не жечь. Здесь он жжёт.

Братья Дюваль молча смотрели на город. Жан-Мишель стоял у мачты, опираясь на неё плечом. Слепой скрипач. Глаза его были закрыты – не потому, что не видели, а потому, что так он лучше слышал.

Он повернул голову в сторону башен. Вслушивался.

– Здесь музыка другая, – сказал он тихо. – Слишком правильная. Слишком… мёртвая.

Голос был печальным. Не осуждающим – просто грустным.

В Тенебре музыка живая. Неровная. Надрывная. Здесь – вымеренная. Как ноты на бумаге, которые никто не играет.

Люк кивнул, хотя не слышал ни слова.

Средний брат был глухим. Но он чувствовал. Вибрации. Настроение. Он видел лица людей – напряженные, неприветливые, даже надменные.

Город без души. Красивая оболочка. Пустая внутри.

Пьер свистнул тихо – не мелодию, просто звук. Протяжный, грустный.

Здесь не хочется играть. Некому играть. Эти люди не слушают. Они смотрят.

Téméraire вошла в порт мягко, почти вежливо, будто стараясь не напоминать о том, откуда она пришла. Металл больше не скрипел, крылья не ловили разряды. Корабль будто выдохнул, оказавшись под тихим небом Версе.

Здесь воздух не пах озоном. Здесь он был чистым. Пресным. Как вода, которую пропустили через фильтр десять раз, и она потеряла вкус.

Не потому, что не было о чём говорить. Слов было много – но все они застревали в горле, как кость. Говорить о мёртвых при чужих было неправильно. Говорить о деньгах при мёртвых – ещё хуже.

Добычу принимали быстро и аккуратно.

Люди порта смотрели на клетки с гром-птицами без интереса, как на ящики с товаром. Ни взглядов, ни вопросов. Всё по спискам. Всё по весу. Всё по правилам.

Один портовый – молодой парень в белом комбинезоне – подошёл к клетке с синей. Постучал по прутьям палкой, как по бочке. Проверяя прочность.

Птица дёрнулась, ударила разрядом. Прутья засверкали, запахло озоном. Парень даже не вздрогнул. Отметил что-то в журнале и пошёл дальше.

Для них это груз. Цифры. Вес и объём.

Для нас – это крики, вспышки, смерть товарищей.

Гаспар смотрел на это и сжимал кулаки. Руки дрожали – не от страха, от ярости, которую приходилось держать внутри.

Мы принесли это ценой жизней. А они принимают, как мешки с зерном.

Для команды это было страннее всего.

Для них каждая из этих клеток всё ещё гудела в памяти криками, вспышками, натянутыми тросами. Шарль, падающий в пустоту. Арно, кричащий в небо. Кровь на палубе. Запах горелого мяса.

Здесь же это был просто груз. Просто цифры, которые скоро станут другими цифрами.

Мы для них тоже цифры, поставщики, расходный материал.

Чиновник в белом камзоле перебирал бумаги, сверяясь со списками. Он сидел за столом – массивным, дубовым, покрытым зелёным сукном. На столе перед ним громоздились папки, каждая с аккуратной биркой. Чернила, печати, промокашки. Всё идеально. Всё на своих местах.

Сам чиновник был такой же идеальный. Лет сорока, лицо гладкое, бритое, без единого шрама. Руки ухоженные, ногти подстрижены. Камзол белый, накрахмаленный, без единого пятна.

Он никогда не был в небе. Никогда не видел молний вблизи. Никогда не держал умирающего товарища на руках. Для него мы строчки в бухгалтерской книге.

– Итак, с текущего рейса: две синие, одна взрывная (туша, к сожалению, травмирована, но жемчуг извлечём), двадцать три лепёшки. Плюс с предыдущего рейса – восемнадцать лепёшек и одна синяя, которую вы не сдали в прошлый раз. Всё вместе.

Рене стояла напротив, прямая, как струна. Руки за спиной. Лицо спокойное, но глаза холодные. Она помнила ту синюю.

Её поймали ещё в первый выход, когда Шарль, рыжий парень, весь в веснушках, трясущийся от страха, но не отступающий, в первый раз поймал птицу. Один. Без помощи. Сеть легла идеально.

Капитан хлопнул его по плечу. Гаспар рассмеялся. Команда подняла кружки. А теперь его нет. И эта птица – часть расчёта.

Тогда они сразу ушли в Тенебр, не заходя в Версе. Город задыхался без света. Теплицы гасли. Люди голодали. Арно принял решение – отдать добычу городу напрямую, рассчитаться с командой из капитанских запасов.

Это стоило ему почти всех личных сбережений. Но люди поели. Свет зажёгся. Город прожил ещё неделю.

Теперь пришло время рассчитаться по-настоящему.

– Итого по двум рейсам, – продолжал чиновник, водя пальцем по строкам, – три синие, одна взрывная, сорок одна лепёшка.

Перо царапало бумагу. Звук монотонный, успокаивающий. Для чиновника. Для Рене – раздражающий.

– Вес и качество – стандартные. Но с учётом новых правил…

Он поднял глаза на Рене. И в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие – или показалось? Может, он знает. Может, ему жаль. А может, просто устал читать цифры.

– Ваша доля будет известна после оценки комитетом. Обычно три-четыре дня.

Тишина. Рене не шевельнулась. Но Гаспар, стоявший за её спиной, дёрнулся вперёд.

– Три-четыре дня? – голос его был громким, возмущённым. – Мы что, гостиницу здесь снимать будем? У нас люди…

Рене жестом остановила его. Рука поднялась – медленно, властно. Гаспар замолчал. Стиснул зубы, но отступил.

Она старпом. Она говорит с чиновниками. Она знает, как.

– Нам нужно к коменданту, – сказала она ровно. – У нас нет выбора.

Голос был холодным, деловым. Но внутри всё кипело.

Три-четыре дня. Значит, торг. Значит, давление. Значит, снова урежут.

Всегда так. Всегда находят способ отнять больше.

Чиновник равнодушно кивнул и ушёл, унося с собой списки. Дверь за ним закрылась тихо. Осталась только команда.

Гаспар выругался – длинно, смачно, на всех языках, что знал языках. Рене не остановила его. Сама хотела крикнуть. Но нельзя. Старпом не кричит. Старпом держит себя в руках. Потому что, если она сорвётся – сорвутся все.

Арно умылся, сменил рубаху, привёл себя в порядок медленно, почти машинально. Движения были точными, выверенными, как перед выходом в небо. Вода была холодной – специально взял из бочки со льдом. Плеснул в лицо, почувствовал, как кожа стягивается, как сознание проясняется.

Холод отрезвляет. Убирает эмоции. Оставляет только разум.

Он вытерся грубым полотенцем. Кожа покраснела, зачесалась. Хорошо. Боль тоже отрезвляет.

Рубаха была чистой – вахтенные постирали накануне, развесили сушиться в камбузе. Пахла мылом и дымом. Домашний запах. Успокаивающий.

Дом. Корабль – мой дом. Команда – моя семья. Всё остальное – враги или временные союзники.

Арно посмотрел в зеркало. Лицо в отражении выглядело спокойным.

Глубоко посаженные серо-стальные глаза не бегали – они тяжело и медленно перемещались по отражению, изучая каждую деталь. Морщины у глаз – от прищуривания в небе, от поиска молний на горизонте. Шрам у виска – старая рана, почти забытая.

Широкие, изломанные брови были сведены не в гневе, а в сосредоточенности человека, который давно перестал ждать от мира простых ответов.

Рыжие волосы, веснушки, та глупая улыбка, когда он смотрел на Катрин. Глаза, горящие от первой любви. Руки, дрожащие от страха, но не отпускающие трос.

Он спас товарища. Бросился в пекло, не думая о себе.

«Вы… вы самый храбрый из нас», – сказал он тогда.

А теперь его нет.

Арно сжал зубы. Мысль о том, что мать Шарля и Ализе ещё не знают, жгла изнутри.

Они ждут. У окна. Каждый день смотрят в небо. Ждут корабль.

А я должен прийти и сказать: «Ваш сын мёртв. Ваш брат мёртв. Вот его браслет. Это всё, что осталось».

Как я скажу? Как я посмотрю в глаза матери?

– Потом, – сказал он себе вслух. – Сначала дело.

Голос был твёрдым. Командирским. Но внутри всё дрожало.

Сначала получу деньги. Хотя бы на похороны. Оплачу поборы Дюге. Хотя бы что-то.

Он застёгивал ремень, проверял нож, будто выходил не в портовую контору, а в небо.

Пальцы двигались автоматически. Ремень – затянуть, проверить пряжку. Нож – вынуть, проверить остроту лезвия большим пальцем, вложить обратно. Пистолеты – на поясе, магазины полные.

Зачем оружие в конторе? Не знаю. Привычка. Без оружия я голый.

Спокойствие держалось на привычке и упрямстве. Но Рене знала его слишком давно, чтобы поверить этому лицу.

Она остановилась у трапа и посмотрела на него внимательно, без слов. Глаза её были тёмными, серьёзными. Не осуждающими – оценивающими.

Он на грани. Ещё чуть-чуть – и сорвётся.

Он ответил тем же. Молча. Два человека, знающие друг друга годами. Слова не нужны. Достаточно взгляда.

– Я схожу, – сказала она спокойно.

Арно нахмурился.

Брови сошлись, глаза сузились. Не от гнева – от несогласия.

– Рене…

Арно хотел возразить. Сказать, что справится. Что контролирует себя. Что не сорвётся. Но не мог. Потому что она была права.

Я прирежу Дюге. Прямо в кабинете. Вонжу нож в его самодовольное лицо. И это ничего не изменит. Только сделает хуже. Он лишь часть системы.

– И что мне потом делать? – добавила Рене с лёгкой усмешкой.

Она пыталась разрядить обстановку. Слегка. Чуть-чуть юмора в тяжёлой ситуации. Арно усмехнулся – кривой усмешкой, без веселья.

– Скинешь с корабля и станешь капитаном, который умеет принимать взвешенные решения, – согласился он, улыбаясь, почти в серьез оценивая эту ситуацию как наиболее благоприятную для команды и Тенебра.

Он знал, что она права.

Я капитан. Я должен решать такие вещи сам. Но если пойду – всё испорчу.

Рене уже брала папку с документами, проверяя печати, пересчитывая листы. Пальцы двигались быстро, уверенно. Она работала с бумагами годами. Знала каждую лазейку, каждую уловку чиновников. Всё было готово. Всё было правильно. Так, как и должно быть, если мир ещё хоть как-то держался на правилах.

– Я справлюсь, – сказала она, не поднимая головы. – Просто подожди.

Арно кивнул. Не сразу. Секунда колебания. Потом согласие.

Она справится. Она всегда справляется.

Когда она сошла на причал и смешалась с портовыми, он остался у борта, глядя ей вслед.

Фигура её была стройной, прямой. Шла уверенно, не оглядываясь. Черные как смоль волосы собраны в тугой узел. Рапира на боку – не для красоты, для дела.

Аристократка. Из высшего общества. Могла бы жить в дворцах, носить шёлка, выйти за другого аристократа и наслаждаться жизнью в замке. Но выбрала честь. Выбрала корабль. Выбрала нас.

Его тревога была не о бумагах и не о цифрах.

Он знал Дюге Труена. Знал его даже дольше, чем Рене знала Арно.

Умный. Хитрый. Беспринципный. Всегда знал, как использовать правила в свою пользу.

Он понимал: оставив Рене с ним наедине, он рисковал потерять контроль над ситуацией.

Дюге будет давить. Манипулировать. Но я доверяю ей. Она сильнее.

Но решил довериться.

Потому что у меня нет выбора. Если пойду сам – будет хуже.

Команда украдкой поглядывала на него, но никто не подходил. Каждый держал своё. Кто-то сидел на ящиках, глядя в пустоту. Пустые глаза, пустые мысли. Просто сидел, дышал, существовал.

Устал. Слишком много смертей. Слишком мало денег. Зачем мы это делаем?

Кто-то молча чинил снаряжение, которое ещё вчера работало безупречно. Руки двигались автоматически. Затягивали узлы, проверяли тросы, латали сети. Не потому, что нужно было – потому, что иначе сойдёшь с ума.

Работа. Работа не даёт думать. Не даёт вспоминать.

Кто-то смотрел на город и думал о доме, который сейчас был далеко внизу, под тучами.

Тенебр. Тёмный, грязный, нищий. Но родной. Там ждут. Жёны, дети, родители. Ждут, что мы вернёмся с деньгами.

Порт Версе сиял, а Téméraire стояла в его тени.

Буквально. Корабль причалил не к главным докам – блестящим, мраморным, с красными коврами для дворян. А к портовым – грязным, деревянным, где пахло рыбой и нечистотами.

Для нас здесь места нет. Мы мусор. Отбросы. Те, кто приносит добычу и уходит. Пока мы нужны – терпят. Как только перестанем быть полезными – выбросят.

Солнце садилось. Тени удлинялись, становились фиолетовыми, густыми.

Версе готовился к ночи. Зажигались фонари – не полу тусклые лампочки, как в Тенебре, а ярки осветительные лампы. Мягкий, ровный свет. Кое где даже висели гирлянды и уличные знаки. Атмосфера тут была праздничная. Всегда. Пир во время конца света. Хотя на поверхности свет закончился уже давно.

Команда молчала. Ждала.

Что скажет старпом? Сколько дадут? Хватит ли? В камбузе было пусто.

В камбузе Téméraire было пусто.

Не «тихо» – именно пусто, как бывает в кровати утром, когда ты её уже оставил, а простыня ещё тёплая. Лампа горела вполнакала, давая тёплый, неровный свет. Тени плясали на стенах – мягко, убаюкивающе. Пахло едой. Рататуем, хлебом, маслом. Домашние запахи. Успокаивающие.

Арно сидел за столом.

Даже в тишине камбуза скулы были напряжены, как струны, а в уголках глаз залегли морщины-лучи – не от смеха, а от привычки щуриться в далёкие, штормовые горизонты.

Перед ним лежали разобранные пистолеты – Vérité и Artifice. Детали аккуратно разложены. Ствол, затвор, пружины, магазины. Каждая деталь на своём месте. Порядок среди хаоса.

Он чистил их медленно, методично, будто каждая деталь требовала отдельного размышления.

Тряпка скользила по металлу – мягко, без спешки. Щётка проходила по каналу ствола – вперёд-назад, вперёд-назад, ровно, ритмично. Масло ложилось тонким слоем – пахло керосином и металлом.

Слегка поодаль лежали две жемчужины Взрывной птицы. Они были незаменимой деталью оружия. Дорогие, но без них никуда, так как жемчуг имел достаточно энергии чтобы создать электромагнитное поле, которое с огромной скоростью выплевывало снаряды.

В зависимости от режима стрельбы ствол мог плеваться как плазмой, прошивающей защиту вместе с тем, кто находится за ней насквозь, так и заряженными электричеством снарядами, которые имели останавливающий эффект.

Чистое оружие – это контроль. Это порядок. Это единственное, что я могу контролировать сейчас.

Никакой спешки. Никакой суеты. Только руки, металл и тишина.

Рядом, на скамье, лежала сабля Dernier Recours. Он уже прошёлся по лезвию камнем, теперь проверял кромку ногтем – осторожно, почти нежно. Ноготь скользил по стали, не цепляясь. Идеально. Острота бритвы.

Сталь была в порядке. Лучше, чем он сам.

Оружие не лжёт. Оружие не предаёт. Оружие служит, пока ты за ним ухаживаешь. Люди сложнее.

Он не винил небо. Никогда не винил.

Молнии не злые. Они просто есть. Природа. Стихия. Бессмысленно винить бурю за то, что она буря.

Но людей винить можно. Особенно самого себя. Поэтому он перебирал в голове охоту. Не вспышками, не эмоциями – цепочкой решений. Холодный анализ. Разбор полётов.

Где пошёл первым? Правильно. Нужно было отвлечь Взрывную.

Где задержался на секунду дольше? Когда перезаряжался. Ошибка. Надо было считать выстрелы.

Где дал проклятой молнии слишком много пространства для манёвра? Когда она развернулась. Надо было прижать к туче, не давать свободы. Мог ли спасти Шарля? Нет. Трос порвался. Я не мог его удержать. Мог ли предотвратить? Может быть. Если бы убил Взрывную сразу, не пытаясь взять живьём. Но тогда мы получили бы меньше денег. И город голодал бы ещё неделю.

Мысль, от которой хотелось сжать зубы, возвращалась снова и снова.

Если бы не выплатили налог – было бы хуже. Если Версе отвернётся от Тенебра, молниеотводы снимут первыми. Символически. Чтобы показать: вы больше не под защитой. Тогда гром-птицы спустятся ниже, к городу, где свет – редкость, а укрытий мало.

Без молниеотводов удары будут прямые. Дома загорятся. Люди умрут.

Без света не работают теплицы. Лампы питаются жемчугом. Жемчуг стоит денег. Денег нет – света нет.

Без теплиц заканчивается еда. Тенебр не производит ничего, кроме еды. Основную энергию и запчасти покупает у Версе. Это не катастрофа за ночь – это тихая, верная смерть.

Сначала умрут старики. Потом дети. Потом остальные. Город вымрет за полгода. Может, за год. Медленно. Мучительно.

И тогда смерть членов команды… становится платой. Четверо мертвы. Но город жив. Тысячи живы.

Это справедливо? Нет. Это необходимо? Да.

Мысль была холодной, как металл под пальцами. Не жестокой и даже хуже. Рациональной.

«Ты считаешь, что ты заплатил людьми за добычу», – сказал бы кто-то.

Дверь камбуза открылась без стука.

Огюст вошёл с кастрюлей в руках.

Он был широк, как его котлы, и прочен, как дубовая бочка, в которой годами держат вино. Казалось, такой человек должен двигаться тяжело – но на своей кухне он парил.

Шёл мягко, почти бесшумно, будто знал, где доски скрипят, и заранее с ними договаривался.

Жар очагов отполировал его лысину до тёплого, медного блеска. По бокам лицо обрамляли буйные седые бакенбарды, переходящие в знаменитые усы – два пышных, шелковистых гребня.

В минуты вдохновения или раздражения он подкручивал их машинально, даже не замечая. Сейчас они были идеально завиты – значит, готовил долго, с удовольствием.

Глаза у него были маленькие, тёмные, блестящие, как изюминки. Они почти не смотрели на лица – скорее скользили по плечам, осанке, движениям рук.

Огюст видел не людей, а их голод, усталость и тоску. За секунду понимал, кому нужна жирная похлёбка, чтобы снова держаться на ногах, а кому – лёгкий бульон, чтобы не утонуть в собственной голове.

Говорили, что раньше Огюст служил в армии, был солдатом, даже участвовал в каких-то кампаниях.