Бегущий за облаками: Téméraire

– Это… тебе, – сказала она тихо. – На удачу. Чтобы ты возвращался.

Шарль взял браслет, повертел в пальцах. Сердце забилось быстрее.

– Спасибо, – выдавил он. – Я… я буду носить его всегда.

Катрин улыбнулась – робко, но тепло.

Улыбка преобразила её лицо. Глаза засветились, щёки порозовели. Она стала ещё красивее.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Шарль надел браслет на левое запястье.

Он сидел плотно, но не жал. Металл прохладный, гладкий. Бусина звякнула тихо, ударившись о кожу.

Как будто всегда был там.

Ализе за их спинами закатила глаза – так сильно, что чуть не упала. Но промолчала.

Взрослые. Идиоты. Целуются глазами.

Эмиль сзади довольно крякнул и пошёл перебирать специи, делая вид, что ничего не замечает.

Хороший парень. Катрин повезло.

У сапожника было тихо. Старик с кривыми пальцами, похожими на корни дерева, взял сапоги Шарля, повертел, покачал головой.

– В небе не бережёшь, парень, – прошамкал он. – Дырок больше, чем кожи.

– Почините? – спросил Шарль.

– Починю, – кивнул старик. – Недорого.

Шарль заплатил и оставил лишнюю монету. Старик посмотрел на него удивлённо, но ничего не сказал. Только кивнул ещё раз, благодарно.

На обратном пути, когда они проходили мимо теплиц, Ализе вдруг спросила:

– А Золотая молния правда существует?

Шарль остановился. Посмотрел наверх, на вечные тучи, за которыми ничего не видно, кроме редких вспышек.

– Говорят, да, – сказал он. – Говорят, из-за нее появился Перевал. Говорят, если её поймать, можно всё изменить.

– А что изменить? – спросила Ализе.

– Всё, – ответил Шарль. – Или ничего. Может, просто сдохнешь. Никто не знает.

Ализе замолчала и больше не спрашивала.

Они проходили мимо входа в теплицы. В полумраке светились гигантские стёкла, за которыми угадывались силуэты людей, снующих между грядками. У входа стоял старик.

Готье.

Он смотрел на них – вернее, смотрел куда-то сквозь, в темноту над их головами. Увидев Шарля, он кивнул. Один раз. Коротко.

Шарль кивнул в ответ.

– Он всегда здесь стоит, – прошептала Ализе. – Как будто ждёт чего-то.

– Ждёт, – согласился Шарль. – Когда Тенебр снова станет тем, чем был. Или когда упадёт. Я не знаю.

Ализе посмотрела на старика, потом на брата. И снова замолчала.

Мать готовила на одной конфорке – света хватало только на неё. Кастрюля булькала, пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом дешёвого мыла и сырости.

Ужинали молча. Похлёбка была жидкой, но горячей. Шарль ел и чувствовал, как дом понемногу вытесняет страх, засевший под рёбрами.

Мать смотрела на него поверх миски. Долго. Потом спросила:

– Завтра выходишь в небо?

– Да, – ответил Шарль. – Утром выходим.

Мать кивнула. Помолчала.

– В лавку сходили?

– Сходили. Мука у Эмиля, сапоги у мастера.

Мать снова кивнула. Потом вдруг усмехнулась – редкость для неё.

– Слыхала, Эмиль дочку показывал. Катрин.

Шарль поперхнулся похлёбкой. Ализе захихикала, уткнувшись в миску.

– Капитан обещал познакомить, – пробормотал Шарль в тарелку. – Вот и…

– Красивая? – спросила мать.

Шарль покраснел до корней волос. Ализе уже откровенно давилась смехом.

– Нормальная, – выдавил Шарль.

Мать усмехнулась ещё раз, но ничего не сказала. Только покачала головой и продолжила есть.

Ализе, отсмеявшись, вдруг спросила серьёзно:

– А ты вернёшься?

Шарль посмотрел на неё. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не детское любопытство – взрослый страх.

– Вернусь, – сказал он твёрдо. – Я всегда возвращаюсь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Ализе кивнула и сидела тихо, как мышка. Но Шарль видел, что она закипает. Наконец, не выдержав, она выпалила:

– Я тоже пойду в небо! Буду охотницей! Лучше Шарля!

Мать повернулась к ней резко.

– Только через мой труп, – отрезала она. – Одного охотника в семье достаточно.

Тишина повисла в комнате тяжёлая, как мокрое бельё на верёвках.

Ализе сжала губы, но промолчала. Только глаза её горели так, что, казалось, могли осветить комнату без всяких свечей.

Шарль лежал на своем истончавшемся матрасе и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Каждый раз, когда он закрывал глаза, вспышка возвращалась. Грохот. Молния в волосах. Рука капитана, вырывающая его из пустоты.

Но сегодня в темноте перед глазами всплывало и другое. Светлые волосы. Голубые глаза. Тихий голос: «Приходи ещё, если будет время».

Шарль улыбнулся в темноту.

Я справился. Я не струсил. И теперь есть ради чего возвращаться.

Он сжал кулак и заставил себя дышать ровно.

Рядом, на своей лежанке, Ализе притворялась спящей.

Она смотрела на брата сквозь ресницы. Видела, как он улыбается, и не понимала, чему. Но внутри неё росло что-то твёрдое и холодное.

Она должна быть готовой. Она защитит мать. Она будет сильной.

Она пойдёт в небо.

Что бы ни говорила мать.

Ализе закрыла глаза и улыбнулась в темноту. План уже зрел в её голове. Она не знала, как именно это сделает, но знала точно: сделает.

Скоро.

Очень скоро.

Глава 4. Ветер переменился

На рассвете – а был ли рассвет?

Разница между днём и ночью на поверхности почти не ощущалась. Непроглядные тучи съедали свет, оставляя лишь более светлую тьму. Серые сумерки, в которых тени тянулись длиннее, чем положено, а лица людей казались вырезанными из старого пергамента.

Не было солнца. Не было заката или рассвета в привычном понимании. Только постепенное осветление мрака – с полной черноты до грязно-серого. Как будто мир решал, стоит ли вообще просыпаться сегодня.

Шарль проснулся рано. Раньше, чем нужно. Раньше, чем должен быял. Раньше, чем Ализе.

Лежал на истончавшемся матрасе, глядя в потолок, и крутил на запястье медный браслет. Бусина звякала тихо – стекло по металлу, успокаивающий звук.

Катрин.

Он вспоминал её голос. Её взгляд. Её слова: «Приходи ещё, если будет время».

Вернусь. Обязательно вернусь.

Он встал бесшумно, оделся в темноте на ощупь. Куртка Casse-Cous пахла кожей, металлом и небом. Сапоги скрипнули, когда он натягивал их. Старые, отремонтированные, но надёжные.

Браслет звякнул снова, когда Шарль застёгивал ремень.

Талисман. Оберег. Обещание.

Мать не спала. Он знал. Она никогда не спала перед его выходом в небо. Просто лежала в темноте, слушала его движения и молча молилась о защите.

Шарль остановился у двери её комнаты. Хотел зайти. Сказать что-то. Попрощаться по-человечески.

Но не зашёл.

Если попрощаюсь – она подумает, что я не вернусь. А я вернусь. Обязательно.

Он вышел из дома тихо, закрыв дверь без звука.

Téméraire стояла на платформе, готовая к выходу.

Корабль был освещён десятками ламп – редкая роскошь, но традиция. Проводы охотников в небо всегда сопровождались светом. Символ жизни. Символ надежды. Символ возвращения.

Площадь Le Cœur des Ténèbres была полна людей.

Они собирались всегда – провожали своих. Жёны, дети, старики. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то просто стоял молча, глядя на корабль, как на последнюю надежду.

Толпа ревела.

Téméraire отчалила под крики толпы, собравшейся на площади Le Cœur des Ténèbres:

– Bonne chance!

Крики смешивались с молитвами, плачем детей и бодрыми проклятиями старух, которые желали удачи по-своему:

– Чтоб вам пусто было, если без добычи вернётесь!

– Живыми! Только живыми!

– Да хоть голыми, только ноги целы!

Голоса сливались в единый рёв – мольба, требование, надежда. Тенебр провожал своих защитников. Своих кормильцев. Своих обречённых.

Шарль стоял у борта, вглядываясь в толпу.

Рыжая голова Ализе мелькнула где-то у края. Она прыгала, махала руками, кричала что-то неразборчивое. Рядом с ней мать – неподвижная, тёмная фигура, как статуя. Не машет. Не кричит. Просто стоит.

Она боится. Каждый раз боится. Но не показывает.

Но он искал другую.

Светлые волосы и голубые глаза. Он нашёл её.

Катрин стояла чуть поодаль от толпы, рядом с лавкой отца.

Катрин стояла чуть поодаль от толпы, рядом с лавкой отца. Она не кричала, не махала. Просто смотрела. Когда их взгляды встретились, она чуть наклонила голову – и Шарль почувствовал, как внутри разливается тепло, сильнее, чем от самого крепкого рома.

Волосы заплетены в косу, переброшенную через плечо. Платье простое, серое, фартук в муке. Руки сложены на груди – не от холода, от волнения.

Смотрела прямо на него, не отводя глаз. Когда их взгляды встретились, она чуть наклонила голову – едва заметно, почти незаметно.

Возвращайся.

Жар поднялся от груди к горлу, к щекам. Сердце забилось быстрее – не от страха, от чего-то другого. От надежды. От обещания. От будущего, которое вдруг стало возможным.

Я вернусь. Ради тебя. Ради этого взгляда.

Он поднял руку.

Не помахал – просто поднял, показывая, что видит. Что помнит. Что вернётся.

Катрин кивнула. Один раз. Медленно.

Корабль пошёл вверх.

Поднимался тяжело, будто небо с неохотой принимало его обратно.

Металлические крылья, сложенные вдоль корпуса, медленно разворачивались, ловя несуществующий ветер. Сервоприводы визжали, смазка на шарнирах трещала от холода. Каждое движение стоило усилия.

Катушки гудели, набирая заряд от бортовых накопителей.

Звук был низким, вибрирующим – чувствовался не ушами, а костями. Металл отзывался глухим напряжением, каждый шов, каждая заклёпка пели свою песню.

Téméraire старая. Усталая. Но гордая. Она вынесет нас. Ещё раз. Ещё сотню раз.

Тенебр уходил вниз.

Сначала различимо – площадь, дома, люди. Потом размыто – пятна света, тени строений. Потом исчезло – серая мгла поглотила всё.

Шарль смотрел вниз, пока видел. Искал светлые волосы в толпе. Не нашёл – слишком далеко уже.

До встречи, Катрин. Жди меня.

На капитанском мостике Арно стоял, опершись на перила, держась за канат. Вся команда собралась на палубе. Ветераны-бородачи, сорвиголовы, ласточки на мачтах, зелёные, жмущиеся к опытным.

Моя команда. Моя ответственность. Мои люди.

Арно говорил без крика – но его слышали все.

– Дама и господа. Мы охотники, – начал он. – Каждый выход в небо – это игра в рулетку. Если повезёт – мы вернёмся домой.

Пауза. Ветер шевелил полы его камзола.

– И поверьте мне: когда есть куда возвращаться – это уже победа.

Он обвёл взглядом лица. Задержался на Шарле, который всё ещё смотрел вниз, туда, где Тенебр уже скрылся в полумраке.

Он влюблён. Впервые. Сильно. У него есть ради чего вернуться. Помимо ответственности за семью он обрел другую причину.

– Но если очень повезёт – мы возвращаемся с добычей. Наш дом принимает нас такими, какие мы есть. И сегодня он нуждается в нас. Единственный свет, доступный таким наземным крысам, как мы, – свет очага. Так сделаем всё, чтобы сегодня в наших норах очаги не погасли.

Он поднял голову к небу, к вечным тучам.

– Mon Dieu, даруй нам богатство и удачу в охоте на тех, кто возомнил себя тиранами под твоим троном в небесах.

– Аминь! – выдохнула команда.

– А теперь по местам. Подготовьте мою Téméraire не просто к поцелую с Фортуной… а к ночи, полной страстной любви.

На этот раз смех был короче. Все понимали: охота будет тяжёлой.

Шторм встретил их раньше, чем ожидалось.

Грозовой Перевал был неспокоен: воздух почти визжал от напряжения, но молнии почти не били, словно небо спорило само с собой. Облака клубились, закручиваясь в воронки, и корабль бросало из стороны в сторону, будто щепку.

– Затишье, – буркнул Фульгор, вращая штурвал. Его разноцветные глаза – серый и синий – смотрели в разные стороны, но оба видели одно: Перевал сегодня не в духе. – Перевал сегодня не любит прямых путей.

– Тогда будем ласковыми, – отозвался Арно.

Фульгор не обратил внимания – то ли снова обострилась его глухота, то ли не посчитал нужным соглашаться с очевидным.

Сети проверяли дважды. Станганы заряжали молча. Casse-Cous не переглядывались – каждый был занят своим делом, проверял ранцы, тросы, крепления. Шарль машинально провёл рукой по поясу, проверяя, на месте ли кинжал. На месте. Глупо, но успокаивает.

Браслет звякнул на запястье.

Катрин.

Братья Дюваль запели тихо. Не песню для куража, но для концентрации. Ровный, медленный ритм, как стук сердца. Для тех, кто уйдёт вниз, песня была якорем: по ней определяли расстояние до Téméraire, по ней держали дыхание и нервы.

Вей, удача, – паруса!

Наведи на богача.

Вей, удача, – не шторми!

Чтоб вернуться нам с тугим мешком к родным.

Вей, удача, – помоги!

– Живьём, – напомнила Рене, подходя к капитану. – Порт Версе платит за живых больше. В три раза.

Арно кивнул.

– Знаю.

Он посмотрел на небо, на клубящиеся тучи. Что-то сегодня было не так. Воздух пах озоном сильнее обычного, и волосы на затылке шевелились от статики.

– Будьте осторожны, – сказала Рене. Тихо, чтобы никто не слышал.

– Всегда, – усмехнулся Арно.

И прыгнул первым.

Casse-Cous шагнули за борт без колебаний. Магнитные ранцы взвыли, тросы натянулись. Чёрные фигуры одна за другой исчезали в серой вате облаков.

Шарль шагнул последним среди Casse-Cous.

Небо сомкнулось вокруг них тяжёлой, влажной массой. Мир сузился до нескольких метров видимости, до гула ранцев, до натянутых тросов, пульсирующих, как живые.

Серость. Везде серость. Но я больше не боюсь.

Шарль скользнул вниз, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Рывок – и он уже на рабочей глубине. Справа и слева мелькали тени других охотников. Все знали свои места.

Первые «лепёшки» появились почти сразу – плоские, широкие, скользящие между слоями туч, как электрические скаты. Их разряды были слабыми, но для новичка опасными.

Работали парами. Без суеты. Один загонял – короткие импульсы ранца, станган трещит, подталкивая добычу. Второй перекрывал путь сетью. Трос натягивался – и птицу уводило вверх, к борту. Живьём.

Взять птицу живьём – дело не простое. Пойманная, она билась отчаянно, разряды хлестали по сети, по тросу, по людям. Руки немели, но никто не отпускал.

Взяли одну. Потом вторую – уже с усилием, но чисто.

Две синие. Жирная удача, о которой потом будут говорить за столами и у очагов.

Шарль работал чётко. Он поймал свою птицу – ту самую, вторую. Сеть легла идеально, и синяя, попавшая в неё, билась яростно, выгибалась, пыталась зарядиться, но он держал дистанцию, не поддаваясь ни панике, ни азарту. Всё – как учили. Всё – как показывал капитан.

Когда гром-птица рванулась особенно сильно, он инстинктивно вскинул станган, почти добивая её – и в этот миг услышал голос Арно.

– НЕ БЕЙ! Живые стоят больше, чем их жемчуг!

Шарль стиснул зубы и отступил. Сеть выдержала. Птицу утащили наверх по тросу.

Получилось. У меня получилось.

Даже в тучах, среди молний и ветра, мелькнули улыбки.

Ещё пара – и хватит с запасом на починку и новые снасти. И на город, которому снова будет чем дышать.

Арно держался выше всех, скользя вдоль невидимых линий ветра. Он не расслаблялся – выдыхал только зайдя в Тенебр.

И тогда воздух изменился.

В носу защипало. Ветер словно уплотнился, потяжелел, будто небо втягивало воздух перед выдохом. Давление упало так резко, что заложило уши.

– Что за… – начал кто-то.

Удар!

Хлопок был глухим, непривычным. Не треск и не гром – скорее, как выстрел из пушки в закрытом помещении. Воздух дрогнул, и по всем частотам эфира прошёл вой, от которого заныли зубы.

Арно замер.

– ВЗРЫВНАЯ! – заорал кто-то.

Туча впереди разорвалась вспышкой. Птица была больше тех, что они брали раньше. В два раза. В три. Её разряды били не вспышками – ударами, будто кто-то колотил по самому воздуху гигантским молотом.

– Держать дистанцию! – рявкнул Арно. – Не сближаться!

Он рванул вперёд, подставляясь, принимая удар на себя. Vérité и Artifice били коротко и точно – не чтобы ранить, а чтобы сбить заряд, увести внимание, выиграть секунды.

Птица металась, рвала тучи. Её разряды хлестали во все стороны, и каждый был смертелен.

Casse-Cous маневрировали на пределе. Магнитные ранцы выли, перегруженные до красных индикаторов. Люди уклонялись, уходили в пике, взмывали вверх, но птица была быстрее.

Кто-то не успел.

Молния прошла рядом – слишком рядом. Крик. Потом ещё один.

Арно перехватил птицу, увёл её в сторону, прикрывая своих. Vérité щёлкнул впустую – магазин пуст. Artifice тоже. Он отбросил пистолеты, они повисли на страховочных ремнях.

В тот момент – где-то далеко, за километры от них – небо вспыхнуло красным. Глубокий, тяжёлый разряд прошёл по горизонту, разрезая тучи, как нож.

Фульгор на мостике побледнел.

– Красный Эльф… – прошептал он. – Только не сейчас…

Эльф взмахнул крылом.

И Взрывная, будто почувствовав свободу, нашла окно.

Разряд ударил в тот самый миг, когда Арно перезаряжался.

Сеть одного из Casse-Cous – парня чуть старше Шарля, вспыхнула, трос лопнул, и человек ушёл вниз, исчезая в тьме.

Шарль рванул следом без тени сомнения, растягивая свой трос до предела. Пальцы вцепились в ремень падающего товарища, трос взвыл, натягиваясь, будто живой. Рывок был такой силы, что Шарль едва не выронил оружие.

– Шарль, отходи! – рявкнул Арно.

Но птица уже увидела их.

Она развернулась и пошла прямо на них, собирая заряд. Вокруг неё воздух светился, трещал, плавился. Арно стрелял, не считая остатка в магазинах. Опустошая их напрочь.

Ранец захлёбывался – заряд таял, манёвр замедлялся. Он не успевал.

Птица ударила в упор.

Шарль успел лишь зажать курок, выбрасывая сеть прямо в летящую смерть. Разряд прошёл сквозь него, но сеть сработала – птица запуталась.

Шарль почувствовал удар раньше, чем понял, что случилось. Мир взорвался светом, боль пронзила всё тело, и вдруг исчезла. Осталась только пустота и странное, далёкое ощущение полёта.

Он падал.

Арно увидел это. Рванул вниз, разрывая дистанцию. Левой рукой успел схватить Шарля за запястье. Тот самый браслет – синяя бусина мелькнула перед глазами.

– Держись! – закричал Арно.

Трос, на котором висел капитан, натянулся до звона. Вес двоих был слишком велик. Механизм лебёдки взвыл, не справляясь.

– Тяните! – орал Гаспар наверху.

Но трос не выдержал.

Лопнул.

Арно почувствовал, как рука Шарля выскальзывает из его пальцев. Мальчик смотрел на него снизу вверх – в глазах не было страха. Только усталость и странное спокойствие.

– Прощайте, капитан… – шепнули его губы.

И пальцы разжались.

Он падал.

Шарль попытался вздохнуть, но тело не слушалось.

Перед глазами всплыло лицо Катрин. Её улыбка. Короткий кивок на прощание.

«Приходи ещё, если будет время».

Времени больше не было.

Он закрыл глаза.

Арно остался висеть на почти оторванном тросе, глядя в пустоту. В правой руке он сжимал что-то тёплое. Медный браслет с голубой бусиной.

Браслет Катрин.

Тучи проносились мимо, серые, мокрые, равнодушные. Где-то далеко вверху мелькнул силуэт Téméraire – чёрный, родной, недосягаемый.

Арно закричал – в небо, в пустоту, в тучи, которые не хотели отдавать своих мёртвых.

В ярости он отбросил пустые пистолеты, выхватил саблю Dernier Recours и вонзил её в тушу монстра – глубоко, до упора, будто хотел пронзить саму бурю. Сталь вошла в живую плоть, птица взвизгнула, дёрнулась, но Арно не отпускал. Он резал, рвал, уничтожал.

Вспышка ослепила всех.

Птица рухнула и исчезла в тучах.

– ВСЕ НА БОРТ! – голос Арно был сорван, но не допускал возражений.

На палубе было тихо. Слишком тихо.

Добычу считали молча. Две синие, пять лепёшек – и Взрывная, которую подняли полумертвой.

Пинсе работал, не поднимая головы. Сначала люди, потом тросы. Механик-врач, сочетание диковинное, но как нельзя кстати подходящее единому организму по имени Téméraire. Он перевязывал раненых, ампутировал то, что уже не спасти, и молча кивал, когда кто-то не открывал глаза.

Рене делала записи аккуратно, точно и быстро. Перо летало над бумагой. Потери уже были подсчитаны, и сумма для семей погибших запланирована из добычи.

– Четверо, – сказала она тихо, подходя к Арно. – Двое ранены тяжело. Одного… не нашли.

Арно не ответил.

Он стоял у борта, глядя в тьму под Téméraire, туда, где не осталось даже следа. Туда, где только что был Шарль. Рыжий парнишка, который так боялся смерти в прошлый раз – и шагнул в неё сам, чтобы спасти товарища.

«Вы… вы самый храбрый из нас», – вспомнил он слова Шарля.

– Свет стоит дорого, – прошептал Арно. – Иногда – слишком дорого.

Рене молча встала рядом. Положила руку ему на плечо. Не сказала ничего – слова сейчас были лишними.

Где-то внизу, в Тенебре, Катрин ждала у окна. Ализе играла с соседскими детьми, не зная, что её брат больше не вернётся. Мать Шарля сидела у очага, штопая старую рубаху, и думала о том, что завтра сын придёт, и можно будет поговорить с ним о невесте.

Они ещё не знали.

Арно посмотрел на небо – чёрное, плотное, равнодушное.

– Курс на Версе, – сказал он. – Заплатим поборы и домой.

Корабль медленно развернулся, уходя из опасной зоны, унося на борту добычу, раненых, мёртвых и тех, кому ещё предстояло жить.

Свет стоил дорого. Но выбора не было.

Глава 5. Белый камень, черный счёт

Солнце было делом привычным для команды Téméraire.

Они видели его достаточно, чтобы не замирать при каждом луче. Не так, как наземные крысы из Тенебра, для которых солнце было легендой из книг. Команда летала высоко. Иногда пробивалась сквозь тучи. Иногда ловила рассвет на самой кромке Перевала, где свет был розовым и нежным, как кожа новорождённого.

И всё же сейчас многие невольно замедлялись, поднимая головы.

Потому что в Версе солнце было другим – не украденным, не случайным. Постоянным.

Версе купался в свете.

Не в том бездушном, выстраданном свете теплиц Тенебра – тусклых ламп, питаемых жемчугом, который стоил жизней. Не в холодном мерцании молний, которые убивали чаще, чем освещали.

А в свободном, щедром, будто само небо здесь не знало, что может быть иначе.

Свет лился отовсюду. Сверху – с неба, где облака были белыми, пушистыми, безобидными. С боков – отражаясь от белого камня зданий. Снизу – от полированных мраморных площадей, которые сверкали, как зеркала.

Слишком много света. Непривычно. Глаза щурятся, слезятся. Хочется спрятаться в тень. Белый камень отражал лучи, сглаживая тени.

Башни поднимались вверх спокойно и уверенно, словно их никогда не били молнии. Шпили тонкие, изящные, увенчанные золотыми флюгерами. Стены гладкие, без сколов, без трещин, без шрамов.

В Тенебре каждое здание – это бункер. Низкое, приземистое, вросшее в камень. Здесь – дворцы. Как будто здесь никогда не было войны.

Город выглядел красивым и отстранённым. Не враждебным, но равнодушным.

Улицы были широкими, вымощенными белым камнем без единого пятна грязи. По ним прогуливались люди в светлых одеждах – мужчины в камзолах с золотым шитьём, женщины в платьях из шёлка и кружев. Никто не бежал. Никто не кричал. Никто не нёс мешки, не таскал воду, не чинил крыши.

Они живут. Мы – выживаем.

Воздух пах не потом, а цветами. Где-то росли сады – террасами, на крышах, в атриумах. Жасмин, роза, лаванда. Запахи сладкие, приторные, непривычные.

В Тенебре воздух пахнет углём, плесенью, ржавчиной. Здесь – духами.

Гаспар, стоя у борта, смотрел на город с ленивым презрением.

Руки сложены на груди – огромные, покрытые шрамами, мозолями, ожогами. Такие руки не созданы для чайных чашек и кружевных салфеток. Они созданы, чтобы таскать пушечные снаряды, крутить рукояти лебёдок, ломать кости врагам.

– Чистенько, – буркнул он. – Как в морге. Даже плюнуть некуда – сразу видно, штрафанут.

Голос его был громким, грубым, но сейчас в нём звучала усталость. Не физическая – моральная.

Здесь всё идеально. Слишком идеально.

Рядом Огюст, поднявшийся из камбуза, чтобы глотнуть свежего воздуха. Он вытирал руки о фартук – машинально, хотя руки уже были чистыми. Привычка. Кок не может стоять с грязными руками, даже если готовка закончена.

Он хмыкнул:

– Зато здесь не пахнет озоном и потом. Хоть я боюсь, что меня ослепит эта… чистота.

Затем прищурился, глядя на белые башни. Солнце било в глаза, отражаясь от камня так ярко, что хотелось отвернуться.

Свет должен греть, а не жечь. Здесь он жжёт.

Братья Дюваль молча смотрели на город. Жан-Мишель стоял у мачты, опираясь на неё плечом. Слепой скрипач. Глаза его были закрыты – не потому, что не видели, а потому, что так он лучше слышал.