Пароль «Пражская весна»

…Это было так. Поздно вечером министр под каким-то благовидным предлогом вызвал меня к себе в кабинет. Он всегда так делал, когда хотел с кем-нибудь о чем-то поговорить. Я пошел, мысленно прощаясь с ужином.

Министр начал мне рассказывать о своих впечатлениях о состоявшемся в прошлую субботу банкете, на котором присутствовали гости. Я там тоже был и теперь лишь молча кивал головой, слушая министра. В конце концов он спросил меня:

– Ну, а ты что скажешь? Тебе не понравилось?

Я в это время думал о том, что, пока я здесь умираю с голоду, ужин в духовке у хозяйки пригорит, и, раздосадованный, решился на маленькую месть.

– Что же сказать, товарищ министр? Банкет, пожалуй, удался, – неопределенно ответил я и добавил: – Думаю, что гостям понравилось.

Он посмотрел на меня с подозрением.

– Да, гостям наверняка понравилось, – повторил я.

Он угрожающе промолчал, а я решил немного подразнить его:

– Они казались довольными.

Я был начеку, чтобы не ответить на его вопрос раньше, чем он мне его задаст.

– А тебе, значит, не понравилось? – Он выпятил нижнюю губу и заворчал.

– Я этого не сказал, товарищ министр.

– Как не сказал, когда сказал! – Он был недоволен. Вообще-то он не терпел, когда кто-нибудь не разделял его восхищения. – Почему тебе не понравилось?

– Я и в самом деле не сказал, что мне не понравилось, товарищ министр, – почтительно возразил я. – Я имел в виду другое…

Выдержав драматическую паузу, я продолжал:

– Просто… – Я сделал вид, что подбираю слова. – Просто кое-чего недоставало для того, чтобы быть вполне удовлетворенным…

Он немедленно спросил:

– Чего же?

И я продолжал с видом знатока:

– Ведь это было не производственное совещание, товарищ министр, а дружеская встреча. Я полагаю, что для такого случая исключительно мужское общество подходит не лучшим образом.

Как и всегда, в его присутствии держался я очень скромно: способный, знающий свое место служащий.

– Значит, тебе там женщины недоставало? – констатировал он и опять выпятил губу.

– Вот именно, товарищ министр. Нужна была хотя бы одна, и притом очень старая. Можно было привезти ее туда в инвалидной коляске. Этого было бы достаточно, чтобы оживить сугубо мужское общество.

Я сделал паузу, дожидаясь, пока шутка произведет эффект. Министр посмотрел на меня внимательно.

– Хм, – наконец сказал он и задумался. – А ну-ка посмотри, когда приедет этот швейцарец?

– Вы имеете в виду этого шотландца из секретариата Европейской экономической комиссии в Женеве, товарищ министр? – спросил я, опять приняв вид усердного служащего.

– Его и сопровождающих! – отрезал шеф.

– Он приедет через четырнадцать дней, товарищ министр, – сообщил я.

– Прощальный ужин организуешь ты! – приказал министр, мрачно глядя мне в глаза. – В составе чехословацкой делегации будет женщина. И не просто так. Чем-то она там должна заниматься. Понимаешь?

– Так точно, товарищ министр! – ответил я по-военному.

Так я получил задание «раздобыть женщину», которое и записал в свой календарь. Это было необычное задание, и для меня отнюдь не самое легкое. Прошло уже три года, как я порвал всякие контакты с женским обществом, и каждый раз, вспоминая об этом, говорил себе: «Слава богу!»

Короче говоря, выполнить распоряжение министра мне оказалось очень трудно. Тем более что нужна была женщина, которая бы играла на прощальном ужине вполне определенную роль. Я чувствовал, что недостаток воображения вряд ли позволит мне придумать что-нибудь лучше переводчицы, а тут выбор был невелик. Я же преследовал определенную честолюбивую цель.

Прежде чем я принял оптимальное решение, прошло еще два дня. Только 7 июля в моем календаре появилась запись: «Д-р Малек» и номер его телефона. Дозвониться ему мне не удалось: доктор Малек как раз лечил что-то из своих внутренностей в Карловых Варах. Узнав об этом, я написал ему, и мы обменялись несколькими сумбурными письмами.

Оглядываясь назад, я должен признать, что Малек был славным малым. Я познакомился с ним во время отпуска, который проводил в Сочи. Вскоре после нашего знакомства я обнаружил, что слышал о нем задолго до того, как он впервые подал мне руку. Он занимался переводами художественной литературы, и некоторые из его работ я хорошо знал. Малек вращался в мире искусства, и я рассчитывал сейчас на его помощь.

Первое письмо, которое я отправил ему в Карловы Вары, содержало в общих чертах мой план и очень заинтересовало Малека. Министр обычно вел себя безразлично по отношению к женщинам. На первый взгляд я и сам вел себя так же, как он. Однако если мое отношение к женщинам вполне можно было оправдать импотенцией, то он руководствовался совершенно другими мотивами. В силу своего честолюбия он избегал лишних расходов энергии, которые могли бы уменьшить его шансы в борьбе за место наверху. Здесь он был последовательным и бескомпромиссным, так что тот эффект, который произвела моя оценка банкета, можно было считать безусловной победой. Я решил закрепиться на захваченном плацдарме и, ловко действуя, расширить его.

Первым, главным, а собственно, и единственным условием успеха должна была стать соответствующая женщина. Я знал, как она должна выглядеть, но не был уверен в том, что такое чудо где-нибудь существует. Я описал свой идеал в письме Малеку. Ответ пришел незамедлительно и на нескольких страницах. Доктор там явно скучал. Его послание представляло собой прямо-таки литературное произведение, поражавшее богатством мыслей. Он рассуждал о проблемах красоты вообще и женской красоты в частности, о том, что благоприятствует красоте и что ее портит, поддерживал мое намерение подразнить министра и давал мне несколько советов. В заключение своего письма он ставил мне условие, точь-в-точь как в детских сказках: «Выполню я, сынок, твое желание, если ты пообещаешь…» Короче говоря, доктор утверждал, что знает женщину, которую я ищу. Однако перед доктором встала дилемма, и решить ее он затруднялся: или выручить приятеля, но испортить ему жизнь, или же подвести его, но не портить ему жизнь. «Влюбишься ты, друг, влюбишься, – писал доктор озабоченно, – а я всю жизнь буду упрекать себя. Ведь это будет несчастная любовь, из-за которой ты потеряешь голову и покой». Кончалось письмо так: «Обещай, что не встретишься с ней! Заболей, предприми что-нибудь, но встречи с ней избеги! Иначе – ты пропал».

Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю, что моя реакция на послание Малека была довольно странной. Я написал ему ответ, и это было одно из тех немногочисленных в моей жизни писем, которые я не писал сразу начисто и черновики которых по какой-то непонятной причине сохранились у меня до сих пор. Объяснение тут может быть только одно: письма эти я писал не адресатам, а самому себе.

«Дорогой друг! – так начиналось это удивительное послание. – Я обращаюсь к тебе только с одной просьбой и знаю, что ты меня не подведешь. Прежде чем изложить ее, прошу тебя набраться терпения и выслушать историю, которая, я надеюсь, поможет тебе принять решение.

Лет двадцать назад в реальной гимназии в Карлине училась девушка, которую я беззаветно любил. И не только я. Для всей мужской половины гимназии она стала синонимом любви.

У нее были голубые глаза, темные волосы, длинные стройные ноги, смуглая кожа и походка королевы. Она носила дорогие, белые или красные, платья, плотно облегающие ее фигуру. Я в ту пору ходил в брюках, сшитых из немецкого военного мундира, в длинной, чуть не до колен, куртке с широкими ватными плечами из потертого отцовского пиджака и канареечно-желтых ботинках с рифлеными подметками. Еще бы немного грима и бумажный нос, и я мог бы выступать в цирке, который приезжал в Глубетин на праздник святого Мартина и привозил с собой козу, двух собак, медленно издыхающего медведя и облезлую лошадь.

Когда она училась в последнем классе, за ней ухаживал студент Бухал, сынок богатого местного кондитера. Он носил фланелевые брюки, спортивные рубашки и ездил в сказочно-белой машине марки „Аэро-50“ с красной обивкой сидений.

Вот я в своем шутовском костюме нищего с глубетинской окраины стою перед реальной гимназией и наблюдаю. Подъезжает блестящий кабриолет, за рулем элегантный молодой мужчина, сигарета в правом углу презрительно искривленного рта. И вот она выходит из школьных ворот, идет, окруженная благоговейной тишиной, под взглядами десятков вытаращенных глаз, садится в автомобиль, и кабриолет отправляется в страну несбыточных грез.

Окончив гимназию, она вышла замуж и стала пани Бухаловой. Они с мужем уехали куда-то на север. Вспоминая свою молодость и эту девушку, я всегда испытывал отвратительное чувство унижения. Может, из-за этой девушки я до сих пор и не женился, хотя мне уже скоро сорок.

Двенадцать лет спустя я, тридцатилетний инженер, ехал однажды в своей „Волге“ по улице Карлина и, как ни странно, чувствовал себя вполне довольным жизнью. Мой костюм был сшит из отличной шерсти и совершенно не стеснял движений. Я только что взял машину из ремонтной мастерской, где ее привели в полный порядок. „Волга“ теперь была в прекрасном состоянии. Ослабив узел галстука, я подумал, что и мои дела не так уж плохи. В этот день обо мне написали девять газет, а накануне я был на приеме у президента республики. Я работал в хорошем коллективе, и из четырнадцати моих товарищей, по крайней мере, двое были специалистами такого высокого класса, что равных им нелегко было бы найти даже в странах, занимающих в области гидротехники ведущие позиции. Короче говоря, это был один из тех счастливых моментов, когда я мог сказать, что, в конце концов, тоже чего-то стою.

Вдруг на тротуаре я увидел полную женщину, плохо причесанную, согнувшуюся под тяжестью двух хозяйственных сумок. На ней был замызганный плащ, какие носили лет пять назад, на икрах ее ног выступали узлы вен. Что-то заставило меня приглядеться к ней повнимательнее. Я притормозил и увидел, что это Иржина Бухалова. Потрясенный, я несколько секунд во все глаза смотрел на нее, недоумевая. Потом прибавил газ, и „Волга“ стремительно рванулась вперед. Да, дорогой доктор! Это был для меня хороший урок. С тех пор я разделяю точку зрения одного старца, утверждающего, что ничто столь недолговечно, как красота роз и молодых женщин. С тех пор я приобрел иммунитет. Вот почему можешь спокойно присылать мне свое неземное создание. Обещаю тебе, что не потеряю ни головы, ни покоя.

Будь спокоен, друг. Верю, ты меня не подведешь.

Твой Мирослав Земан».

Через два дня Клара позвала меня к телефону. Вызывали Карловы Вары.

– Говорит тебе что-нибудь фамилия Брайерова? – спросил доктор Малек.

Подумав, я вдруг вспомнил:

– Это она, что ли, вела по телевидению какой-то международный фестиваль эстрадной песни?

– Именно так, – прохрипел в микрофон голос Малека. – Дружок, этот голубой экран только портит впечатление. Она – студентка филологического факультета, очень способная. Владеет пятью языками, причем французским – в совершенстве.

Мне почему-то захотелось отпустить какую-нибудь пошлую шутку, но я сдержался.

Доктор Малек продолжал:

– Я ей скажу о приеме у министра, она на это клюнет. Честолюбия у нее хватает.

– Пришли ее, – равнодушно ответил я и отправился к себе, не испытывая никакого любопытства и не питая никакой надежды. Через два дня в моей канцелярии открылась дверь, и через нее в мою жизнь вошла Владена Брайерова.

В жизнь министра тоже. Банкет в Конопиште, на котором она выступала в роли переводчицы, прошел именно так, как я планировал. Зарубежные гости остались довольны. А подлинной хозяйкой этого вечера оказалась Владена Брайерова, она находилась в центре всеобщего внимания. Я со злорадством наблюдал за министром, которого явно озадачил такой поворот событий. С одной стороны, он испытывал разочарование, поскольку его гости вдруг забыли ту очевидную истину, что он здесь – самый главный. С другой же стороны, он сам себе удивлялся, поскольку совершенно не сердился за это на Владену. Министру изо всех сил приходилось бороться с искушением играть роль ее рыцаря. Я знал, что в своих отношениях с женщинами он всегда вел себя либо как начальник, либо как отец. Теперь же я со злорадством заметил, как не без некоторой робости министр пытался вести себя как джентльмен.

Когда в конце следующего дня мы оказались с ним наедине, я осторожно спросил его:

– Вы довольны переводчицей, товарищ министр?

Он испытующе посмотрел на меня. Я стоял с видом вышколенного чиновника, для которого в данный момент нет на свете ничего важнее, чем голос его начальника. По правде говоря, ответ настолько удивил меня, что в первый момент я даже не знал, как на него реагировать.

– Способная переводчица, – сказал министр, а по выражению его лица я понял, что он разгадал мою затею. Затем, глядя в разложенные на столе бумаги, он небрежно добавил: – Сделай так, чтобы она могла у нас работать. Можно зачислить ее во внештатные сотрудники. Придумай что-нибудь.

Я был так изумлен, что не сразу пришел в себя. Этот самолюбивый человек готов позволить затмить себя? Постепенно я нашел единственно правильное объяснение. Министр, заметив бессилие мужчин перед очарованием Владены, понял, какую цену имеет эта женщина, если умело ее использовать. Другими словами, в привлекательности Владены он увидел опасное и эффективное оружие, которому необходимо было найти место в его арсенале. Это открытие было достойно психолога, и министр вырос в моих глазах. Особенно потому, что применение такого оружия было связано с подавлением его собственного тщеславия, а это была для него большая жертва.

Распоряжение министра включить Владену в число внештатных сотрудников министерства я выполнил очень быстро и проявил при этом такое усердие и изобретательность, что удивил самого себя. Все это заставило меня подозревать даже самого себя кое в чем.

Бокс научил меня проигрывать и дал мне самое ценное из того, чем я располагаю, – это смирение. Не помню, чтобы я в своей жизни завидовал чьему-то высокому положению или карьере кого-то. На ринге действует принцип: «Рассчитывай только на свои силы!» В том возрасте, когда другие тяжело переживают крушение юношеских идеалов и страдают от уязвленного тщеславия, я подвергался таким испытаниям, пройдя через которые научился оценивать свои возможности. Владена была женщиной первой категории, а такие живут своей, особой жизнью, в которой нет места министерскому служащему, получающему три с половиной тысячи без вычетов.

Все это я понимал и без устали повторял себе. Между тем мои подозрения к самому себе становились все более обоснованными. Самое забавное заключалось в том, что я совершенно непроизвольно старался вести себя так, чтобы привлечь внимание этой интеллигентной и необычной женщины. Но если каждый мужчина в ее присутствии терял голову, то я вел себя совершенно иначе. Я не пожирал ее глазами, не дрожал от возбуждения и воздерживался от гнусных намеков. Я подчеркивал свои недостатки и старался быть рубахой-парнем. Конечно, при ее появлении меня всегда охватывало легкое волнение, но оно лишь ускоряло ход моих мыслей и действовало как допинг.

Владена переносила мое присутствие довольно сносно, а когда я действительно нуждался в ее помощи, всегда охотно мне помогала. Наверное, в ее глазах я выглядел безобидным импотентным болтуном, время от времени отпускающим свои незамысловатые шутки, а главное мое достоинство она, может быть, видела в том, что при ее появлении у меня не текли слюни. При всем своем уме и образовании она не была бы женщиной, если бы не старалась понять, что за всем этим кроется. Она была уверена в том, что нет таких мужчин, которые могли бы оставаться равнодушными к ее очарованию. И не по моей, а по ее инициативе мы несколько раз поговорили с ней вполне откровенно. Обычно это начиналось с вопроса, почему я до сих пор не женат. Я подробно поведал ей свои любовные приключения и осторожно намекнул о своем иммунитете против женской красоты, недолговечность которой проиллюстрировал на примере Иржины Бухаловой. Таким образом я старался создать представление о себе, как о мужчине, который стоит выше всего этого. Выражаясь языком социологов, между мной и Владеной установились хорошие «межличностные отношения». Они были столь же бесцветны, убоги и рациональны, как этот термин. Однако все это не мешало мне грустить по вечерам, вспоминая Владену. Я смеялся над собой и обычно ставил пластинку с Первым концертом для фортепьяно Чайковского. Музыка давала мне утешение и возвращала хорошее настроение.

Так продолжалось два долгих года. И вот теперь – благодаря Брису – представилась возможность обворожить эту женщину, навязать ей любовь, заставить ее почувствовать, что такое настоящая страсть, а самому при этом испытать горькое чувство одиночества и довериться своей судьбе. Чем больше я об этом думал, тем больше нравился мне мой замысел. И однажды я поймал себя на том, что не могу отказаться от этого плана. Прижав нос к оконному стеклу, я смотрел во двор. Брис в элегантной короткой дубленке пробирался между заполнившими стоянку «татрами». Да, они составят идеальную пару!

Брис сел в красно-белую «фелицию» и уверенно тронулся с места. Мне это понравилось. Я подумал, что в «ягуаре» он, вероятно, выглядел бы еще лучше. Но в том, чтобы даму, созданную для «мерседеса», посадить в чешскую двухместную спортивную машину с бакелитовым верхом, была своя прелесть!..

Позже, претворив свой замысел в жизнь, я должен был объективно признать, что она ей очень подходит. Я имею в виду: «фелиция» – Владене! Брис содержал их обеих в образцовом порядке. А когда я видел их вместе у ворот министерства, то всегда восхищался их элегантностью. При этом я вспоминал юность и белую «аэро» с красной обивкой сидений. Такие воспоминания несколько успокаивали меня…

Я поднял телефонную трубку и набрал номер Владены. Раздались длинные гудки, и я почувствовал, как меня охватывает волнение. Владена была дома.

– Здравствуй, Владена! – сказал я. – Не помешал?

– А, это вы? – ответила она разочарованно, и мне стало больно.

– Ты сказала это так, как «какого черта тебе надо?»…

Сегодня она была явно не в духе.

– Извините, Мирек, но я и в самом деле хотела бы знать, что вы хотите?

– Перевести одно письмо, – соврал я. – Шеф хотел бы поостроумнее ответить одному англичанину из Бристоля.

– Можно это отложить на послезавтра? – спросила она, и я согласился.

– Приду в десять, – ответила Владена и положила трубку.

На следующий день с утра я зашел к Брису и вежливо попросил его помочь.

– Вот тут письмо из Англии… – начал я. Брис презрительно усмехнулся, взял письмо и, не проявляя никакого интереса, просмотрел его.

Я услужливо добавил:

– Если не ошибаюсь, автор мне известен. Однажды он нам уже писал.

Брис, дочитав письмо до конца, спросил:

– Ну и что?

– Не исключена возможность, что наш ответ опубликуют в печати. Хотелось бы ответить ему получше. – Я положил перед Брисом черновик ответа министра. – Если у вас будет время и желание, взгляните на это, пожалуйста. Завтра в десять придет Владена.

Он удивленно поднял брови:

– Владена?

Я постарался изобразить растерянность и прикинулся смущенным.

– Извините, но я думал, что вы знакомы…

– Кто это? – спросил Брис.

– Владена Брайерова.

Я не отрывал взгляда от Бриса, пытаясь понять, не разыгрывает ли он меня.

– Эта конферансье? Она что, работает здесь?

Я робко улыбнулся:

– Извините, сегодня я соображаю хуже, чем обычно, но она говорила о вас…

Я замолчал, как бы раздумывая, могу ли я продолжать.

– Ну-ну? – поощрил меня Брис.

Я притворился, что уступаю ему…

– Ну конечно же я ошибся. Из ее слов никак нельзя было сделать вывод, что она знает вас лично. Только теперь я это понял.

– А что она говорила?

Я с трудом выдавливал из себя слова:

– Просто мы рассуждали о красоте и интеллекте. Она утверждала, что одно не исключает другого. В качестве примера она назвала вас.

Я сделал вид, будто больше всего мне сейчас хочется уйти. Впрочем, меня никто и не удерживал: взгляд Бриса был неприятно проницательным.

– На письмо я взгляну, – буркнул он.

Я поблагодарил его и поскорее вышел.

На следующий день в десять часов утра Владена сидела за моим письменным столом.

– Письмо написано от руки, – говорил я ей, – и я не вполне уверен, что все правильно понял. Кажется, автор пишет следующее: «Уважаемый господин министр, хотя Вы и прикидываетесь политиком, выражающим надежды своего народа, все это – только маскировка. Вы всего лишь коммунист и навсегда останетесь им».

На ней был костюм голубого цвета. Такого же цвета клин на чехословацком флаге. Я с интересом разглядывал ее наряд. Я не специалист в этих вещах, но, по-моему, это был костюм детского фасона, какие носят четырехлетние девочки. Этот костюм был только большего размера, чтобы в нем могла поместиться высокая, изящная женщина с длинной шеей и стройными, смуглыми и поразительно длинными ногами.

– Я бы сказал, что это уж чересчур смело… – развивал я свою точку зрения на содержание письма из Англии. – Если бы я попытался обрисовать эволюцию нашего шефа, то мне пришлось бы вступить в противоречие с автором. В конце концов, кто он такой и кем останется, покажет недалекое будущее…

Как ни странно, детский костюмчик ей удивительно шел!

– В конце письма автор заявляет, что он – противник шефа и навсегда им останется. Если я правильно понял министра, ответ следует составить так, чтобы его могли использовать журналисты…

Ее костюмчик был сшит в форме матроски, и я даже пытался представить на ее голове бескозырку. Потом я заметил, что и туфли ее имеют форму детских башмачков.

– Хорошо бы ответить что-нибудь вроде этого: «Anintelligent enemy is better than a hundred of stupid friends»[2].

Владена вдруг обернулась:

– Что это вы так меня разглядываете?

Я принял серьезный вид:

– Я разглядываю не вас, а ваш костюмчик. Должен признать, что он мне ужасно нравится.

– Так вы и такие вещи замечаете? – спросила она с удивлением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Интроверт – термин из психологии, обозначающий замкнутого, избегающего контактов с другими людьми человека, склонного к созерцанию. – Прим. пер.

2

Умный враг лучше ста глупых друзей (англ.). – Прим. пер.