Пароль «Пражская весна»

Иржи Гаек

Пароль «Пражская весна»

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава I

Диктор говорил медленно, подчеркивая каждое слово. В его голосе звучала скорбь. «Процесс возрождения… Социализм с человеческим лицом… Молодая, замечательная жизнь…» Оператор ловил объективом горестные лица, выбирая из присутствующих тех, кто пофотогеничнее, и, конечно же, дольше всего задержался на лице Владены Брайеровой. Без сомнения, дольше, чем на лице нашего министра.

Затем на экране появился гроб с телом Бриса, и полились звуки траурного марша. Последние минуты прощания… и катафалк с гробом рывком тронулся с места. Я почему-то подумал, что, разъезжая в своей машине, Брис брал с места более плавно.

Я выключил телевизор и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Так, значит, председателю Ринтину вообще не дали слова. Вот, наверное, переживает, бедняга! Возглавлять партийную организацию в учреждении, где шефом «главный герой» возрождения, и не войти в историю – это уж действительно невезение! Я отчетливо представил себе, с каким наслаждением Ринтин исполнил бы свою роль, произнеся речь в крематории. Из всех выступавших он один плакал бы искренне – от счастья, что удостоился такой чести.

А Ланда при этом запустил бы чем-нибудь в телевизор. Он наверняка смотрел эту передачу. Некоторое время я боролся с искушением позвонить Ланде. Я подавил это желание, но легче мне не стало. Тогда передо мной всплыло толстое лицо доктора Вахи. Это подействовало на нервы. Хватит с меня всей этой истории! Слишком много я в последнее время вспоминаю. Достаточно на мгновение потерять над собой контроль – воспоминания тут как тут! И начинается это всегда с бедняги Вахи, всем своим видом выражающим покорность и смирение. Его вечно слезящиеся глаза напоминают мне о моей матери. Воспоминания механически сменяли друг друга. Они утомительны, бесконечны и порождают страх.

Я предпочел вернуться мыслями к похоронам Бриса, которые касались меня в значительно большей степени, чем многих. Можно было бы предполагать, что они вызовут во мне какие-то новые, не испытанные прежде чувства. Я попытался разобраться в своем психическом состоянии и был разочарован. Гнетущая тоска, грусть, сожаление и усталость – все это я испытываю уже несколько недель. Ничего нового я в себе не обнаружил. Я еще раз попытался проанализировать свои чувства и снова пришел к выводу, что значительных изменений в них не произошло. Одно лишь сожаление. Причем оно все больше походило на то чувство, которое всегда охватывало меня в начале сентября, когда начиналась школа и мама забирала меня из Винце в Прагу. Это чувство сожаления порождалось разлукой с летом, рекой и товарищами. Сейчас я испытывал примерно такое же чувство, однако я сожалел не по поводу смерти Бриса. Скорее, лицо Владены, только что промелькнувшее на экране, заставило меня с сожалением подумать, что больше я ее, вероятно, не увижу.

А когда она, собственно, прилетела? Сегодня утром? И когда улетит? Этот вопрос вдруг приобрел для меня большое значение: ведь степень моей безопасности оказывалась обратно пропорциональной продолжительности пребывания Владены в Чехословакии. Шансы мои заметно возрастут, если она сегодня же и навсегда вернется в Париж. Это, вероятно, сделает мое горькое чувство сожаления хроническим…

Бедняжка Владена! Надо же было ей вернуться именно сейчас! По крайней мере, хоть один человек на траурной церемонии испытывал искреннюю грусть. А вообще-то я, собственно, не знаю, насколько ей доверял Брис. От этого, конечно, зависит многое. Ну – будь что будет! – конец один. Если я ее еще когда-нибудь увижу, то к этому приведут обстоятельства, не очень для меня благоприятные.

И вдруг я понял, что в комнате находится еще кто-то. Но поскольку это могла быть только хозяйка квартиры, у которой я снимал комнату, никакого впечатления на меня это не произвело. Я просто приписал еще одну ошибку на счет своей все усиливающейся неполноценности, а в этом в последнее время не было ничего необычного. То, что я не заметил, как в комнату вошла хозяйка, было далеко не самым грубым моим просчетом за последнее время.

Я сидел не шевелясь, прикинувшись спящим. Чувствовал себя прескверно. Я понимал, что веду себя по-дурацки и что вид у меня, наверное, отталкивающий. Хотел бы я посмотреть на себя со стороны! Наверное, это такое же мрачное зрелище, как и сегодняшняя похоронная церемония…

– Разрешите побеспокоить вас, пан инженер!

Голос за моей спиной принадлежал Стибралу. С чувством досады я медленно открыл глаза. Пропустить мимо ушей звонок, не услышать, как открывается дверь и хозяйка разговаривает с пришедшим, не заметить, что кто-то чужой вошел в мою комнату, – такого я себе простить не мог!..

– Беспокойте, товарищ надпоручик, – ответил я, тяжело вздохнув, и медленно поднялся с кресла. При этом я понял, что подсознательно ждал визита Стибрала, и это меня немного успокоило. Я обернулся и оторопел: рядом со Стибралом стояла Владена Брайерова.

– Разрешите сесть? – спросил Стибрал, усмехнувшись, и, пододвинув два стула, один из них предложил Владене. Они сели, а я тем временем безуспешно пытался прийти в себя. Наконец я плюхнулся в кресло, которое стояло у журнального столика, напротив Владены.

– Садитесь, – предложил я, хотя в этом уже не было никакой необходимости.

Стибрал тоном превосходства отпарировал:

– Мы уже сидим.

Несколько секунд мы молчали, и мыслей за эти секунды в моей голове промелькнуло гораздо больше, чем за все то время, пока я с закрытыми глазами сидел у выключенного телевизора. Меня вдруг охватил страх. Раньше, когда я лицом к лицу сталкивался с Владеной Брайеровой, повторялось одно и то же: мною овладевало необъяснимое волнение, которое долго еще преследовало меня даже после встречи с нею. Сегодня я впервые не испытывал этого. Все чувства вытеснил самый обычный страх. В этот момент я был ужасно противен самому себе.

– Заказать хозяйке кофе? – спросил я вдруг и сам испугался своего голоса: настолько странно он прозвучал.

– Спасибо, – ответил Стибрал.

Владена сидела как изваяние. Не раз в прошлом мне страстно хотелось испытать судьбу, хотелось набраться смелости и задать ей один вопрос. Однако ни разу смелости я так и не набрался и вопроса этого не задал. Сейчас у нее был еще более неприступный вид, чем обычно, и день у нее сегодня был тяжелый.

– Приступайте к делу, надпоручик, – уныло проговорил я и почувствовал к себе жалость: такая безнадежность прозвучала в моем голосе.

– Мы пришли просить вашей помощи, пан инженер, – сухо начал Стибрал, а я с грустью смотрел на Владену. Она сидела выпрямившись, сжав колени, положив на них сплетенные руки и устремив взор в какую-то точку за моим левым плечом. В прошлом при встречах с ней я всегда начинал одну и ту же игру: любовался ее красотой, будто видел впервые. Я подумал, что можно попробовать этот номер и сегодня. Может, это поможет мне как-то переключить свои мысли? И я начал с глаз. Этот цвет мне хорошо знаком. Ну конечно: Голубое озеро, Сочи, экскурсия на озеро Рица. Светло-голубые глаза под овалом безупречного купола антрацитно-черных волос придавали ее симметричному лицу с большим ртом и тонким, слегка вздернутым носом особую, трогательную красоту, которая имела какой-то мистический, трудно уловимый подтекст.

«Мисс неба» – всплыло из подсознания прочитанное когда-то, и я с презрением подумал о телевидении. Когда я видел эту женщину на телевизионном экране, я испытывал такое же чувство, какое бывает у любителя пива, которому на банкете подсунули какую-то бурду в бутылке с этикеткой «Пильзенское». В конце концов я понял, что все дело в красках. На экране – это всего лишь первоклассный манекен, а сейчас передо мной сидело живое доказательство того, что и идеальная красота может быть одушевленной. Я снова, уже в который раз, испытывал наслаждение, рассматривая необычный разрез ее глаз. Они были раскосыми, но совсем не так, как глаза азиаток: их продольная ось шла от переносицы вниз. Я все больше склонялся к выводу, что именно это придавало ее лицу такое мученическое, страдальческое выражение.

Опыт удался: страх исчез, осталось лишь знакомое чувство легкого сожаления. Стибрал сказал что-то, но я толком не разобрал, что именно. Я услышал, как мой голос произнес: «Только вчера я вернулся из больницы», на что Стибрал ответил: «Знаю». И опять моими мыслями полностью завладела эта женщина. Кто она, собственно, теперь? Овдовевшая любовница? Она не в трауре, но меня это не удивило: она достаточно умна, чтобы не демонстрировать траур. На ней было легкое платье темно-фиолетового цвета, плотно облегавшее фигуру. Невольно вспомнив Бриса, я снова вынужден был признать, что они представляли идеальную пару.

– Может, это не слишком утомит вас? – спросил Стибрал.

Я пожал плечами и неопределенно ответил:

– Не будем опережать события. Посмотрим.

Черные туфли с открытым носком позволяли видеть пальцы ее ног, и я с трудом справился с искушением вообразить себя на месте Бриса. Я неосторожно улыбнулся своим мыслям. Стибрал мою улыбку истолковал по-своему и спросил:

– Что, по-вашему, произошло?

– Кажется, допрос? – сказал я и снова уставился на ноги Владены. Сейчас я старался вспомнить, что говорилось в посвящении, которое Брис адресовал Владене и которое я прочитал в самый критический день моей жизни. Если не ошибаюсь, там говорилось что-то об избранных женщинах, умеющих оставаться на грани поэзии нежной возлюбленной и мучительного колдовства полнотелой девки.

Длинные ресницы Владены мягко затрепетали. Она с нетерпением ждала моего рассказа. Стало смеркаться Я включил настольную лампу и направил ее так, чтобы свет падал мне на лицо. Потом я решил, что это мальчишество, и установил лампу в нормальном положении.

– Спрашивайте же! – предложил я Стибралу с деланным безразличием в голосе, хотя даже и неопытный наблюдатель мог бы заметить мою неуверенность. Это еще больше разволновало меня.

– Что произошло в минувшую субботу вечером на даче Брайеровой? – неестественно громко спросил Стибрал, но, заметив мое волнение, дружески ухмыльнулся и весело добавил: – Мы бы хотели выслушать правдивое свидетельство непосредственного участника.

Я принял выражение смертельной усталости, что, впрочем, не потребовало от меня больших усилий, и, вздохнув, произнес:

– Я рассказывал об этом по крайней мере раз десять – врачам, полиции, журналистам…

– Расскажите еще раз… двум простым любопытным, – предложил Стибрал и посмотрел на Владену. Она сидела неподвижно, как каменное изваяние царицы неба. Только теперь я заметил, что с моего места она видна на фоне кушетки…

Не без ехидства я попытался сравнить женщин, с которыми бывал близок, с той, что сидела сейчас передо мной. Результат был столь же безотрадный, как и в моих мазохистских попытках сравнивать самого себя с Брисом. Облезлый, жалкий барбос из Глубетина, всей своей формой напоминающий чудовищно увеличенную скалку, какой хозяйки обычно раскатывают тесто для лапши, рядом с чистокровной немецкой овчаркой, прошедшей специальную подготовку полицейского пса!..

– Придется вам задавать мне вопросы, надпоручик. Не знаю, что именно вас интересует?

– Собственно говоря, все, – сказал Стибрал. – Все, что разъяснит ситуацию. – На мгновение он задумался. – Какую, собственно, цель преследовала ваша субботняя встреча с Краусом? Точнее, когда и при каких обстоятельствах вы договорились об этой встрече?

Это был вопрос, которого конечно же следовало ожидать с самого начала. В первые же часы, проведенные мною на больничной койке в Чешской Липе, я понял, что каждый мало-мальски мыслящий человек должен задумываться над тем, как замызганная чешская десятка попала в один кошелек с американским стодолларовым банковским билетом. Если бы здесь сидел только Стибрал, ответ мог бы быть довольно простым, но присутствие Владены осложняло дело.

– Собственно, уже очень давно, – начал я весьма неопределенно и внимательно посмотрел на Владену, – еще как-то в феврале…

– Не понимаю, – сказал Стибрал и насторожился.

Было время, когда я мог полностью положиться на инстинкт и импровизацию. Раньше напряженные ситуации удивительно мобилизовывали мою нервную систему, и я мог смело держать пари, что все кончится наилучшим образом. В конце концов именно благодаря этому я и закончил факультет. Если перед экзаменом меня и охватывали робость и волнение, то я знал, что с первым же вопросом они моментально исчезнут. И частенько на экзаменах мне припоминалось такое, чего, казалось, я никогда и не знал. Эти времена, конечно, давно прошли.

– Как-то Брис пришел в секретариат министра, – продолжал я, но, заметив, как задрожали веки Владены, быстро поправился: – Извините, Павел Краус…

– Продолжайте, – сказал Стибрал.

– Мы, естественно, представились друг другу и… – я с трудом сдержался, чтобы не сказать «Брис», – пан Краус захотел, конечно, узнать, что я в секретариате делаю. Я объяснил, что мне поручено заниматься письмами…

– Какими письмами? – спросил Стибрал, делая ударение на слове «какими».

– Ну, такими. От общественности… Министру… От бабушки из Евичка, от учеников седьмого «б» из Вртишек под Храстем, от Кефурта из Баварии и так далее. «Болеем за Вас, переживаем, Вы – зеркало рабочего класса…»

В обществе Владены я всегда старался быть остроумным, но результаты в большинстве случаев оказывались такими же жалкими, как и сегодня. С чувством досады я обозвал себя мысленно болваном и попытался продолжать в нормальном тоне:

– Крауса это заинтересовало, и он пообещал мне как-нибудь просмотреть письма. Он хотел написать на эту тему статью… И никак не мог выбрать время. До прошлой субботы…

– Когда он окончательно назначил дату?

– В тот самый день, когда все это произошло. В субботу, тринадцатого июля…

– Он звонил вам?

– Нет, не звонил, – произнес я, но, посмотрев на Владену, неуверенно добавил: – Хотя, может быть, и звонил. Я вернулся домой только в четверть четвертого. В почтовом ящике нашел записку, а с нею и ключи от дачи Брайеровой…

Сознание того, что я сейчас говорю правду, несколько ободрило меня, и я продолжал:

– Записка была короткой. В ней говорилось, что я должен приехать на дачу, объяснялось, как туда попасть. Он писал, что вернется в Прагу откуда-то с севера, что дорога проходит через Доксы и он не знает, когда точно приедет. Поэтому он и оставил запасные ключи, чтобы мне не пришлось сидеть на шоссе.

Стибрал медленно встал и подошел к окну. Первый барьер я, кажется, преодолел счастливо. Владена молчала. Разговора о том, как меня приглашали на дачу, у нее со Стибралом явно не было.

Стибрал рассматривал деревья парка за окном. Сейчас он спросит меня, как я попал на Поломы. И Стибрал не заставил ждать.

– Почему вы не приехали в своей машине? – спросил он задумчиво.

Я с готовностью ответил:

– В тот день я вернулся из Шумавы, и моя машина сломалась. К счастью, я застал механика в гараже министерства, он там чинил «Татру-603» Механик обещал мне посмотреть мою машину, и я ее оставил ему. Потом я пришел домой и в почтовом ящике нашел эту записку. Я вызвал такси и поехал на Поломы.

Теперь Стибрал будет контролировать время. Таксиста он уже, безусловно, допросил, и нет смысла что-то придумывать. Но вот когда приехал Брис, этого Стибрал знать не может. Здесь надо его немного запутать и стоять на своем, даже если он почему-либо будет сомневаться.

– На месте встречи я был около пяти, – добросовестно добавил я, а Стибрал тут же спросил:

– А когда приехал Краус?

Я постарался сделать вид, будто усиленно вспоминаю, и с некоторым колебанием в голосе ответил:

– Только в шесть. Он был в скверном настроении и очень спешил. Он извинился за то, что заставил меня впустую проделать такой путь, и сказал, что должен сразу же возвращаться в Прагу.

Стибрал не менял интонации. Он говорил монотонно, будто думал о чем-то другом.

– В котором часу вы выехали?

– Только в половине седьмого, – ответил я.

Стибрал обернулся и с деланным удивлением покачал головой:

– Так он спешил или не спешил? Целых полчаса, что ли, он рассказывал вам, что у него нет времени?

Не оставалось ничего другого, как пойти на риск.

– После его приезда начался сильный дождь, а у него была открытая машина. Он ждал, когда дождь кончится…

Я внимательно посмотрел на Владену: она оставалась невозмутимой.

– Дождь кончился, вы поехали и попали в аварию. Почему…

В голосе Стибрала не было вопросительной интонации, он просто констатировал, и это «почему» прозвучало как приказ. Наш диалог мне показался в значительно большей степени похожим на допрос, чем это допустимо, и на какое-то мгновение я испытал искушение прекратить эту игру. Однако после непродолжительного размышления я отверг эту мысль и продолжал:

– От дачи Брайеровой дорога спускается серпантином. Вы, конечно, ее осмотрели. Она ведет к шоссе, которое имеет шестнадцатиградусный спуск. Внизу, под скалами из песчаника, шоссе поворачивает влево. Его внешняя обочина проходит по фундаменту высотой примерно в десять метров. На дне этой десятиметровой пропасти – глыбы песчаника и обломки скал. На этом повороте нашу машину и занесло…

Мне пришла в голову мысль, что хорошо было бы выслушать все это самому, стоя за дверью. Я говорил, как автомат, повторяя свою «историйку» каждый раз одними и теми же словами, с одной и той же интонацией:

– Краус выключил тормоза, и с этого шестнадцатиградусного склона машина покатилась своим ходом. После дождя… по шоссе, где дважды в день проходят коровы… которое было завалено навозом…

Я сделал драматическую паузу.

– Слушаю, – сказал Стибрал.

– Внизу на повороте он затормозил, и машину занесло. Больше я ничего не знаю.

Стибрал пытался загипнотизировать меня взглядом. Наконец он проговорил:

– Вас, вероятно, сразу же выбросило из кабины, и вы очутились на вершине сосны? Фантастическое везение!

– Вероятно, – пролепетал я тоскливо и приготовился к самому худшему.

– К счастью, с его «фелиции» был снят верх, иначе бы вы кончили так же, как и он, – не спеша сказал Стибрал, а меня охватил неподдельный страх. Правда, те остатки разума, которыми я еще располагал, подсказывали мне какую-то надежду, хотя бы в связи с тем простым фактом, что Владена только что вернулась из Франции. Выражение лица Стибрала, однако, было просто ужасным. По крайней мере, ему удалось создать впечатление, что я вот-вот попаду в ловушку.

– Летом он всегда ездил в открытой машине, – проговорил я сдавленным голосом и посмотрел на дверь в переднюю. В данный момент эта дверь казалась мне весьма привлекательной. Я задел языком за зубной протез и впервые за долгое время вновь осознал факт его существования. Он тоже сыграл свою роль в истории с Брисом. С Брисом и со мной.

Стибрал медленно повернулся и не спеша вышел на середину комнаты. Я подумал, что хозяйке в передней следовало бы изобразить барабанную дробь, как это делают в цирке, когда артист готовится проделать свой главный трюк.

– Все было бы в порядке, – начал, не торопясь, Стибрал, – если бы не один маленький пустячок.

Два года назад в этой ситуации по моему телу разлилось бы спокойствие. Теперь же, наоборот, меня бросило в жар. Я поражался самому себе.

– Не сходятся у вас концы с концами со временем! – продолжал Стибрал. – Не очень, но все-таки…

Наверное, в этот момент я выглядел довольно глупо. «Со временем? Значит, не это…»

– Вы говорите, что Краус приехал в шесть и вы отправились в путь только в половине седьмого? Я немного побеседовал с тем дедом, который нашел вас на сосне. Он все это излагает несколько иначе.

Достав из кармана миниатюрный магнитофон, Стибрал торжественно поставил его на журнальный столик и нажал кнопку. Раздался старческий голос: «…Я сидел внизу у ручья и смотрел на шоссе. Он, видать, приехал с Докс. Было уж три четверти пятого, задождило. Я еще подумал: „На машине в дождь? Совсем он ошалел, что ли?“ Я уж собрался было идти, как вдруг что-то заворчало. Смотрю: на шоссе что-то красное. Что бы это?.. Но это не он был. Это был автомобиль, который сейчас возит эту барышню…»

Стибрал выключил магнитофон и резюмировал:

– Значит, в три четверти пятого, а не в шесть. А после половины седьмого он вас стаскивал с сосны…

Я с восхищением смотрел на магнитофон, а кровь стыла в моих жилах. Иначе и не назовешь это состояние. Я почувствовал всю тяжесть своего бессмысленного положения, и мне нестерпимо захотелось уйти.

– Ну, приехал он раньше, – говорил я механически, не спуская глаз с магнитофона. – Что из этого? Я не обязан был смотреть на часы. Мне казалось, что я ждал долго…

Я проглотил слюну. Стибрал, может, ничего и не подозревает. Может быть! Но Владена должна была это заметить. Для этого она здесь. Почему же она молчит?

– Значит, эти письма заняли у нас больше времени, чем я думал раньше. Я всегда плохо ориентировался во времени. Мы по-разному смотрели на вещи. Я не хотел обойти молчанием и критические письма тех, кто выражал опасения…

Услышав свое нечленораздельное бормотание, я вдруг потерял контроль над собой и начал истерически кричать:

– Чего вы от меня хотите? Почему не спросите прямо? Что вам, собственно, нужно?

Краем глаза я заметил силуэт хозяйки, быстро скрывшейся за дверью кухни, и вдруг осознал, что стою. Сел. Эта сцена очень утомила меня, и мне стало стыдно.

– Извините, пожалуйста. Я себя плохо чувствую, – тихо сказал я и носовым платком вытер вспотевшие ладони.

– Догадываться о том, что мне от вас нужно, я предоставляю вашей фантазии, – проговорил холодно Стибрал. – У меня, может, тысяча и одно основание для подозрений. Можно, например, подозревать, что кто-то не проявил к вам необходимого внимания. Проехал мимо места несчастного случая и не остановился…

Это было слабо даже для Стибрала. Я кисло ухмыльнулся:

– С каких это пор органы государственной безопасности расследуют дорожные аварии?

Стибрал пожал плечами.

– Дело в том, что Владена Брайерова обратилась ко мне за помощью. За несколько дней до своей смерти Павел Краус сказал ей нечто интересное. – Стибрал замолчал, явно подбирая наиболее подходящую формулировку. – А сказал он примерно следующее: если в ближайшие дни я вдруг умру, пусть кто-нибудь повнимательнее присмотрится к обстоятельствам моей смерти. Наверняка они окажутся далеко не столь невинными, как можно было бы думать…

Я внимательно посмотрел на Владену: ведь это не может быть правдой!

– Из дачи, кажется, нельзя было видеть машину? – спросил Стибрал.

– Нет, – ответил я медленно и окончательно успокоился.

– Что, если кто-то повредил вашу машину? Можно было, например, выпустить тормозную жидкость. Вы допускаете это?

Я пожал плечами.

– Кто бы стал делать это? И зачем? – глухо проговорил я и поднялся. Владена тоже встала.

– В том-то и вопрос, Земан! – сказал Стибрал и направился к двери. – На него наверняка существует ответ. И я буду искать его!

Я проводил их до двери. На прощание сказал:

– Благодарю вас за посещение. В первый и, вероятно, в последний раз в моей комнатушке побывала женщина первой категории!

И сразу же понял, что поступил по-свински. Владена вздрогнула, резко обернулась и проговорила с отчаянием:

– Павел умер. Земан! Умер! Вы понимаете? Вы отдаете себе в этом отчет?..

– Извините, Владена! – ответил я удрученно.

Они ушли. Когда закрылась за ними дверь, я с грустью посмотрел на хозяйку. Она стояла у входа в кухню, и лицо ее представляло собой гигантский вопросительный знак.

– Что это была за дама? – спросила она озабоченно. На моем лице появилась отвратительная гримаса, и я сказал:

– Женщина первой категории, хозяйка. Такие выходят замуж за продюсеров или промышленников. А любовницами они бывают у киноактеров, певцов и джеймсов бондов.

Я закрылся в своей комнате и уселся на кушетку. Только теперь я осознал все. Да. Павел умер.

Павел Краус.

Брис.

Глава II

С Павлом Краусом я познакомился как-то в феврале. В тот непогожий день неприятности у меня начались с самого утра. Сначала я разругался с хозяйкой, не разбудившей меня вовремя. Затем, когда я делал зарядку, у меня из левой руки вырвалась гантель и разбила дверь в ванную. Одеваясь, я оборвал подкладку в правом рукаве пиджака. Потом я решил, что пора наконец покончить с той непривлекательной картиной, которую представляла собой лишенная зубов левая сторона моей верхней челюсти. К этому решению я пришел, когда причесывался перед зеркалом и увидел в нем свой беззубый рот. Мои жирные слипшиеся волосы торчали во все стороны и совершенно не поддавались ни щетке, ни расческе, и настроение мое портилось с такой же скоростью, с какой застывает бараний жир. Я понял, что все равно не успею на службу к началу рабочего дня, и потому решил, не откладывая дела в долгий ящик, по дороге на работу зайти к зубному врачу.