Пароль «Пражская весна»

Глупо было бы притворяться, что перспектива опоздания на работу меня огорчала. Уже давно в министерстве мною никто не интересовался – ни начальство, ни те, кто делал «историю». Однако в силу привычки и благодаря тому, что можно назвать любовью к порядку или совестью, я держал себя в руках, не позволяя себе слишком распускаться. А что касается зубов, они мучили меня уже несколько лет. Я регулярно, два раза в год, посещал одну старую дантистку и каждый раз вел с нею переговоры, не дававшие никакого результата. Я уговаривал ее сделать мне простой протез на крючках, который, в сущности, выполнял бы только косметическую функцию. Врач пыталась убедить меня в бессмысленности этой затеи и единственно разумное решение вопроса видела в солидном мостике. Однако, чтобы поставить этот мостик, нужно было удалять левый верхний клык, а из всех зубов целыми у меня только клыки и остались. Не то чтобы у меня был совсем беззубый рот, но бокс есть бокс, а я в молодости посвятил ему четыре года своей жизни. Тот, кто хоть немного интересовался боксом, знает, что стоит во время тренировки забыть о зубах, как пиши пропало! Не сразу, конечно. Драматические истории о зубах, выбитых во время боксерских матчей, – чушь! Настоящая опасность в другом – в том, что челюсти бывают постоянно сжаты и в зубной эмали постепенно образуются микроскопические трещины, а тепло, холод и время завершают дело.

Так бокс обошелся мне ровно в восемь удаленных зубов, большинство же других были запломбированы. Хуже всего обстояло дело с передним зубом справа вверху. Он почернел, а поскольку целую его половину занимала нетемнеющая пломба, то со временем он приобрел весьма странный вид. Картина была отталкивающей, и мне пришлось усвоить отвратительную привычку: рассмеявшись, я кривил рот, стараясь верхней губой прикрыть не только большую дыру на месте удаленных четвертого и пятого зубов слева вверху, но и двухцветный, выщербленный передний зуб.

Фактически я мог смеяться лишь правым углом рта, что делало мое грушеобразное опухшее лицо с двойным подбородком и маленьким широким носом похожим на карикатуры из юмористического журнала «Дикобраз». Я знал это и старался не смеяться. Так я и прослыл необщительным и спесивым человеком, с которым не стоит терять время.

Хотя в то утро я и был полон решимости повести наступление на дантистку и предъявить ей ультиматум, меня снова, как и много раз прежде, постигла неудача. Мы кричали друг на друга. Я доказывал, что, как заказчик, имею право на любой каприз, так как способен заплатить за него. Пани доктор не отрицала в принципе возможности осуществления моего желания, однако кричала, что она не халтурщица, что у нее за плечами сорок лет зубоврачебной практики и что она не сделает такой глупости, за которую ей придется краснеть. В результате я хлопнул дверью и ушел, чтобы, как всегда, через полгода вернуться.

Переходя через улицу Больцано, я чуть не выругался вслух. Это меня испугало. Я попытался понять, как это произошло, и вынужден был признать, что вслух разговариваю сам с собой. Все это время я продолжал мысленную баталию с дантисткой и потерял контроль над собой. Это повергло меня в ужасную меланхолию. Да, вот я уже и разговариваю сам с собой! В тридцать семь лет я превращаюсь в заплывшего жиром, страдающего одышкой увальня с беззубым ртом, одинокого и брюзгливого, лишенного всяких желаний и опасающегося даже собственных воспоминаний.

Второй этаж министерского здания кишел людьми. Я почувствовал к ним настоящую зависть. Они суетились со своими блокнотами и магнитофонами, о которых я и не мечтал. С важным видом я поднимался по лестнице (лифт опять не работал) и следил за тем, чтобы на моем лице не появилось горькой усмешки.

На площадке между вторым и третьим этажами я встретил Бедржиха Ланду. Он остановился, распростер руки и с выражением радостного удивления на лице закричал:

– Иди-ка сюда, старик! Ты еще жив?

Я ответил, что не вполне в этом уверен. Ланда обнял меня за плечи и повернул лицом ко второму этажу, где царила суета сует.

– Вот это ярмарка! – радостно сказал Ланда. – Знаешь, что я хочу сделать? Поставлю здесь ларек и буду торговать турецким медом.

Я промолчал. Примерно месяц назад я принял решение придерживаться в вопросах политики строгого нейтралитета. В теперешних условиях высказанное вслух мнение легко могут истолковать как поступок, а я не хотел рисковать.

Ланда отпустил меня и свесился через перила.

– Я на эту картину смотрю через гигантский микроскоп, – проговорил он многозначительно. – Что-то будет дальше…

Неожиданно Ланда сменил тему и тон.

– Послушай, Мирек, ты был на последнем собрании? – с иронией в голосе спросил он. – Что представляет собой этот Шевит? Ты его знаешь?

Я его знал. Мы вместе учились несколько семестров в институте. Теперь он работал в этом министерстве, а неделю назад на отчетно-выборном собрании его избрали секретарем партийной организации.

– Мы его звали Ринтин, – ответил я уклончиво.

– Потрясающе! – закричал Ланда. – Ведь он дурак высшей марки!

Его слова пришлись мне по душе. Я придерживался такой же точки зрения, за что меня в свое время чуть не вышибли из института. Тогда Ринтин, конечно, держался у левого края.

Ланда помахал мне на прощание:

– Заходи как-нибудь, потолкуем.

Он медленно спускался по лестнице на второй этаж с гримасой брезгливого отвращения на лице. Когда наш министр сидел в тюрьме, этот человек работал в органах государственной безопасности. Говорили, что он очень много сделал для министра. И когда шеф после реабилитации встал во главе министерства, он сразу же взял Ланду к себе. Ланда был его закадычным другом и первым советчиком. До самого последнего времени. Несколько недель назад он неожиданно оставил секретариат министра и перешел в инспекцию. Произошло это, можно сказать, при таинственных обстоятельствах, о которых в здешнем мирке ходили многочисленные сплетни.

Я уже поставил ногу на предпоследнюю ступеньку лестницы перед третьим этажом, когда шум в коридоре возле кабинета министра неожиданно стих. Я перегнулся через перила и увидел министра. Он приветливо махал рукой толпе. Ланда как раз проходил мимо министра, но они даже не взглянули друг на друга.

Я подумал, что министр сейчас снова попал в свою стихию, как и тогда, после реабилитации, когда начал формировать это учреждение. И мне вдруг стало ясно, что тогдашняя его инициатива, возрастающий престиж и активность, деловая атмосфера в министерстве – все это уже отошло в область прошлого. Это открытие меня не обрадовало.

Поглощенный мрачными мыслями, я не заметил, как дошел до двери своей комнатушки. Как всегда, она встретила меня безотрадной пустотой и холодом, от которого меня бросило в дрожь, как только я снял пальто. Перед глазами встала картина сегодняшней встречи министра с Ландой. Все это показалось мне таким нереальным и абсурдным, что лицо мое исказила ехидная усмешка. А как бы выглядела моя встреча с министром? Вспомнил бы он, как мы вдвоем просиживали по два часа ежедневно с глазу на глаз? Как это он тогда сказал: «Я хочу получить квалифицированную информацию, понимаешь?» И с ударением на каждом слоге повторил: «Ква-ли-фи-ци-ро-ван-ную! Ясно? Три, самое большее четыре странички!.. Все, исчезни! Завтра чтобы все это было у меня на столе!»

Я вынул из ящика стола чистый лист бумаги и написал на нем: «Квалифицированная информация для товарища министра, касающаяся его эволюции за период работы в данном министерстве». Я сделал надпись в соответствии с принятыми в секретариате правилами и принялся за работу. Эта игра как бы служила продолжением утреннего спора с дантисткой и встречи на лестнице с Ландой. Эта игра как нельзя лучше соответствовала моему сегодняшнему настроению. «Когда товарищ министр решил формировать учреждение, – писал я, – работающий здесь коллектив отнесся к этому с пониманием. Особенное удовлетворение вызывало то обстоятельство, что учреждение возглавила сильная в политическом отношении личность». Я увлекся своей игрой и продолжал: «Нельзя сказать, что совсем не было возражений. Рациональный образ мышления большинства специалистов, работающих в этом учреждении, исключал некритические эмоции, и уже тогда можно было заметить, что обаяние личности министра, оказывающее столь сильное влияние на эмоциональных людей, теряет свою силу там, где сталкивается с трезвыми и реалистическими размышлениями… (Про себя я подумал: „Желающих заниматься такими размышлениями становится все меньше… А жаль“.) Больше всего говорили о его импульсивности, самоуправстве, что часто приводило к грубому, бестактному отношению к тем людям, кто перестал ему нравиться или просто оказался не нужен… („Примером может служить Ланда, – подумал я. – А может, в этом случае дело в чем-то другом?“) Конечно, обсуждалось и его честолюбие, которым было продиктовано каждое его более или менее важное решение. Большинство работников министерства, мыслящих трезво и рационально, не могли не заметить в начинаниях министра, его нереальных проектах, предусматривавших миллиардные расходы, в его театральных жестах игру на публику. Нельзя было не видеть и того, как настойчиво, последовательно, чисто бюрократически проводил он в жизнь какую-нибудь вредную идею, в пользу которой существовал лишь один, но зато самый сильный аргумент – желание первого секретаря… („Нельзя было не видеть до тех пор, пока на здоровый, внимательный глаз не накладывались шоры, что делалось под руководством сторонника прогресса Ринтина…“ – заметил про себя я.) Много было и такого, о чем нельзя не вспомнить в эти дни. С одной стороны, всепоглощающее стремление расширить свою власть, обратить на себя внимание, с другой – прямо-таки раболепное, заискивающее отношение к вышестоящим. Две стороны одной монеты, которую надо было заплатить, чтобы добиться желаемой цели – места наверху… („И как можно выше!“) Тем не менее еще в прошлом году все здесь признавали его роль в создании и развитии учреждения, и он пользовался большим авторитетом… („Это правда! Голову даю на отсечение!“)

Первые конфликты начались во второй половине прошлого года. В министерстве появились некоторые новые служащие, игравшие весьма сомнительную роль. Приток новых лиц особенно усилился в конце года, когда министр стал все дальше отходить от проблематики учреждения и начал усиленно заниматься вопросами высокой политики… („При этом вначале он держался у левого края!“) Последовавшая затем удивительная эволюция его взглядов просто поражала каждого здравомыслящего человека, имевшего возможность внимательно следить за ней. Если в начале осени его позицию характеризовали резкие высказывания в адрес критиков первого секретаря, если еще накануне декабрьского пленума, присягая на верность этому человеку, он требовал жестких мер против всех, кто нарушал принцип внутрипартийной дисциплины, то в конце года, перед январской частью декабрьского пленума центрального комитета, в его взглядах неожиданно произошли резкие изменения. Тщательно изучив соотношение сил во время голосования в январе, он отказался от выступления в прениях, посвященного деятельности правительства, и подготовил новое выступление. Это означало резкий поворот в его взглядах после январского пленума. Текст нового выступления готовили уже новые люди. Они же начали налаживать связи министра с радио, печатью и телевидением, контакты с представителями общественных наук, а также подбирали ключи кое к кому из руководства массовыми организациями… („Ими и переполнен второй этаж!“)

В начале этого года министр практически уже не руководил учреждением. Его непроницаемой стеной окружили новые люди, а на втором этаже, где расположена канцелярия министра, постоянно царит атмосфера эйфории. Коридор, переполненный ожидающими посетителями; кабинеты, освещенные вспышками „блицей“ фотокорреспондентов, где не смолкает жужжание телевизионных камер и устанавливаются микрофоны радио, – все это похоже на сбывшийся умопомрачительный сон о столице чешских королей… („Он буквально так и сказал!“)

Начальники отделов перебрались на следующий этаж, где находится канцелярия заместителя – тихого, спокойного, эрудированного, трудолюбивого словака, по-настоящему интеллигентного и благородного, как бы олицетворяющего лучшие черты специалистов, работающих в этом министерстве…»

Я отложил ручку в сторону и задумался. Вместе с начальниками отделов на третий этаж перебрался и я. Разница заключалась лишь в том, что на меня никто не обращал внимания. Для своих товарищей по работе я по-прежнему оставался референтом секретариата министра, а для секретариата стал просто обузой. Делать «историю» я не умел и, в конце концов, просто не хотел.

Те, кого захватила реконструкция учреждения, как-то забыли обо мне. Мне выделили несколько метров министерской площади рядом с дамским туалетом и перестали мною интересоваться. Как нельзя лучше выразил это один из молодых сотрудников, которому как-то поручили собрать всех служащих на встречу с шефом. Со словами: «Есть еще там кто-нибудь?» – он открыл дверь моей комнатушки, окинул меня безразличным взглядом и покачал головой. «Никого!» – крикнул он в глубь коридора, и эхо подтвердило его слова.

Я огляделся с усмешкой: кабинет товарища Никого. Ничейная земля. Отвратительная, холодная покойницкая.

Я скомкал бумагу с информацией для товарища министра и бросил ее в корзину. От холода у меня зуб на зуб не попадал, и я стал соображать, куда бы пойти. А поскольку мне не удалось придумать никакого благовидного предлога для посещения кого-нибудь, чьи окна выходят на юг, я решил притвориться, что меня интересует работа, и отправился в секретариат. Это было связано с неприятной необходимостью пробираться через толпу людей, ожидающих на втором этаже «спасителя», но другого выхода не было. В конце концов, отталкивающее выражение моего лица должно было как-то оградить меня от назойливости тех энтузиастов, кто готов был изъявлять свою признательность любому из свиты министра.

Мой план удался. С неприступным выражением лица и взглядом, устремленным в бесконечность, я благополучно миновал толпу посетителей, которые мне всегда чем-то напоминали религиозных фанатиков, и скрылся в дверях секретариата. В комнате девушек было пусто. На столе секретарши Индржишки царил образцовый порядок, а это означало, что у ее ребенка опять ангина. Клара, машинистка, временно исполнявшая также и функции курьера, видимо, только что куда-то вышла: ее стол был завален деловыми бумагами, а из машинки торчало начатое письмо. На ее столе, на самом видном месте, лежала написанная от руки записка и бросалась в глаза каждому вошедшему.

Здесь было явно теплее, чем в моем карантине, и я решил подождать, усевшись за Кларин стол. Основания побездельничать у меня были: ведь я ждал почту, а Клара куда-то вышла.

От нечего делать я прочитал записку, и с этого, кажется, началась вся история. Записка была написана красной пастой, и я с удивлением обнаружил, что не могу распознать почерк. Появляются все новые, незнакомые люди. Всех не упомнишь! «Клара, не ходи вокруг да около – голова пойдет кругом. Сиди на месте! Брис». Я рассмеялся, представив себе Клару. Эта миниатюрная черноволосая девица, в высшей степени современная, преклонялась перед знаменитостями и, как большинство ее сверстниц, обожествляла экспортных киносамцов и визгливых певцов с лицами недоношенных младенцев.

Однако кто же автор записки? Брис? Вряд ли, хотя в этом здании гости с Запада и нередки. А в последнее время Клара, кажется, обожествляла этого французского актера, известного по многосерийному детскому фильму-сказке. Так кто же все-таки автор записки?..

Я встал, осторожно постучал в дверь и, вежливо улыбаясь, вошел в комнату, примыкавшую к кабинету министра. Там сидел незнакомый мужчина, которого я, кажется, где-то видел. В нем действительно было что-то от того красавца, чьим именем он назвался в записке, адресованной Кларе. Это имя навсегда стало прозвищем Павла Крауса. Ну да, интервью на телевидении, журналист и писатель.

– Павел Краус, – сказал он, вставая. Я не ошибся.

– Мирослав Земан. – Мы подали друг другу руки. Я объяснил свой визит: – Думал, нет ли здесь кого-нибудь из девушек?..

– Вы, значит, здешний? – равнодушно спросил он и сел. С того ушедшего в прошлое времени, когда я еще был полон решимости стать чемпионом мира в среднем весе, у меня сохранилось кое-что из присущей боксерам способности моментально оценивать партнера. Я мысленно взвесил Бриса и внимательно осмотрел его фигуру: восемьдесят килограммов, рост – сто восемьдесят семь, отличный плечевой пояс и узкая талия. Возраст – примерно тридцать три года. Я внимательно наблюдал за его движениями, когда он вставал, и за его глазами, когда он говорил. От этих глаз ничто не скроется. Казалось, он видит все, даже то, что происходит за его спиной. Его движения были удивительно экономными и частичными, и я не мог избавиться от чувства, что он вот-вот продемонстрирует мне апперкот в мастерском исполнении. Диагноз я поставил без колебаний: опасный профессионал.

И сразу же во мне вновь заговорило то ощущение своей неполноценности, которое в последнее время все больше и больше одолевало меня. Как мы выглядим рядом? Копченый каплун рядом с охотничьим соколом! Более точного сравнения не пришло мне в голову.

– Здешний, – ответил я и спросил: – И вы тоже?

Он поднял глаза, несколько секунд молча разглядывал меня, а потом ответил:

– Всего полтора часа.

– Ну, значит, вы уже старожил! – вежливо пошутил я и безо всякой связи спросил: – Что вы будете здесь делать?

Это был бессмысленный вопрос, и мы оба поняли это.

– Шеф это называет «пресс-атташе».

Он скучающе зевнул и, приняв удобную позу, вытянул ноги. Брюки у него были в обтяжку, и выглядел он в них элегантно. Чтобы хоть что-то сказать, я добавил:

– Здесь вы не перетрудитесь. Шеф сам выступает с заявлениями для печати.

«Порю чушь», – упрекнул я себя мысленно, а он, сохраняя скучающее выражение лица, усмехнулся:

– А что вы здесь делаете?

«Диск-жокей» – пришло мне в голову сравнение, однако вслух я не произнес этого.

– Что здесь делаю я? Письма…

Бриса это не позабавило. Мне казалось, что он вообще не спросит, о каких письмах идет речь, и я обрадовался этому. Однако он все же спросил:

– Какие письма?

Мне не хотелось давать подробных объяснений, и я уклончиво ответил:

– Те, которые не представляют большого интереса, качество которых обусловлено главным образом их количеством. Бабушка из Евичка… Внучек из Полянки… «Любим Вас, болеем за Вас». Более важными письмами занимаются люди из секретариата.

– А вы разве не из секретариата?

– Вообще-то да.

– Что-то сложновато. – Его интерес несколько возрос. – Вы всегда этим занимались? Я имею в виду… эти письма.

– Пока министр руководил учреждением – нет. Я был вроде специального референта. Тогда моя должность называлась «секретарь коллегии».

– Теперь она называется иначе?

Это был логический вопрос.

– Полагаю, что так. Люди, которые руководят учреждением сейчас, поручили эту работу кому-то другому. Меня они считают сотрудником секретариата.

Он рассмеялся:

– Вы сами выбрали свою теперешнюю роль?

Я пожал плечами:

– У меня был выбор: делать историю или заниматься письмами. Я выбрал письма.

– Так вы интроверт?[1]

Его вопрос прозвучал как утверждение. Он классифицировал меня как интроверта, я его – как опасного профессионала. Наш взаимный осмотр закончился.

Он встал:

– Как-нибудь посмотрим вместе эти письма. Они могут дать материал для интересной статьи.

Это был знак, что аудиенция окончена.

– Несомненно, – ответил я, притворяясь равнодушным.

И опять я пробирался по коридору с выражением презрения и высокомерия на лице и без единой мысли в голове. У лестницы меня остановил какой-то пожилой человек и торопливо начал:

– Вы здешний? Я жду уже два часа. Мне надо бы…

– Меня это не касается, – бросил я и направился вверх по лестнице.

Когда я вновь уселся в своей прохладной каморке за пустым столом, мои мысли вернулись к Брису. При этом я испытывал какое-то беспокойство, неприятное возбуждение. Я попытался прибегнуть к несложному приему – заняться чем-нибудь и забыть о Брисе, однако мне это не удалось, и мысли мои вновь и вновь возвращались к нему. Я убеждал себя, что здесь просто опять проявляется мой комплекс неполноценности, но и это объяснение не принесло успокоения. Конечно, из ряда вон выходящее совершенство Бриса делало такое объяснение вполне приемлемым, но я должен был все-таки признать, что причины моего беспокойства имеют более глубокие корни.

Меня не оставляло противное чувство, что такое со мной уже когда-то было. Я перебирал в памяти людей и ситуации, с которыми это могло быть связано, и наконец вспомнил о Врабеле. Чехословацкий боксер мирового класса, не знавший поражений в международных турнирах, вызвал во мне при нашей первой встрече почти такие же чувства, как и Брис. В тот момент, когда мы пожимали друг другу руки, я почувствовал себя жалким мальчишкой, которому довелось коснуться самого бога, но который и мечтать не смеет о том, чтобы когда-нибудь встретиться с ним на ринге. Тогда я и думать не мог, что всего лишь через несколько месяцев после этого рукопожатия я проведу с Врабелем бой, которому суждено будет наложить отпечаток на всю мою последующую жизнь.

Дойдя в своих воспоминаниях до этого места, я почувствовал страх. Это, конечно, было плохим предзнаменованием, и я не мог его игнорировать.

Тот факт, что Брис поступил на работу в наше министерство, представлял интерес и с другой точки зрения. Он свидетельствовал о том, что «режиссеры спектакля» мастера своего дела, учитывающие все до мелочей.

Министр, сам человек простой, к интеллигенции относился с подозрением, а будучи уродливым, завидовал красивым людям. Как всегда бывает в таких случаях, его отношение к людям интеллигентным и красивым было противоречивым: оно включало в себя как романтически окрашенное восхищение, так и презрительное пренебрежение. При этом министру льстило сознание того, что интеллект и красота поставлены на службу его простоте и уродливости.

Не так уж давно он сам прочел мне лекцию о психологическом значении рационального сочетания уродства и красоты. Ничего нового я не услышал. Незадолго до этого известный актер рассуждал в радиопередаче о том, почему он выступает на сцене в окружении полуобнаженных красавиц. Он говорил, что красота трогательна, а потому следует окружать ею уродство. Это поэтично, и такой контраст производит хорошее впечатление. Министр явно слушал эту радиопередачу. А поскольку каждую интересную мысль он тут же заимствовал и выдавал за плод своего ума, я был вынужден тогда притвориться, что восхищен его проницательностью и остроумием. В то же время я понял тогда, что и сам полностью разделяю подобную точку зрения, особенно в связи с тем, что она позволяла мне перед самим собой оправдать свое поведение в истории с Владеной Брайеровой.

Подумав о Владене, я тотчас же снова вспомнил Бриса. Эта ассоциация напрашивалась сама собой. Если Брис был наиболее совершенным из известных мне представителей мужского пола, то Владена была его безукоризненным женским эквивалентом. Меня заинтересовало, знакомы ли они. Разумеется, Владена знает о существовании Павла Крауса. Имя этого журналиста достаточно хорошо известно, и она, безусловно, слышала о нем. Он же, конечно, видел Владену на экране телевизора. Ну, а познакомятся они, вероятно, здесь! В определенном смысле это будет замечательно.

Я размечтался. Когда-то давно я был совсем нетипичным подростком. Насколько мне известно из литературы и признаний товарищей, каждый нормальный мальчик в этом возрасте рисует в своем воображении эротические сцены, где выступают двое: он сам и она, желанная. У меня это выглядело несколько сложнее. Всегда была она, желанная, затем он, которого она страстно любила, и я. Мужественный, скромный, я готов был пожертвовать собой, вмешаться в нужный момент, вырвать ее, желанную, из лап смерти, окровавленными руками передать этому жалкому трусишке, которого она страстно любила, а потом, как в фильме Чаплина, уйти по безлюдной дороге, ведущей в безбрежную даль. От этой картины у меня на глазах выступали слезы, слезы тихой юношеской грусти. А в сущности, все это было страшным надувательством, потому что она, желанная, припав к груди возлюбленного франта, на меня, уходящего вдаль, смотрела со смешанным чувством, где-то в глубине души испытывая сожаление…

Брис и Владена идеально подходили друг другу А мне здесь предоставлялась замечательная возможность сыграть роль, о которой я уже давно мечтал. Может, стоит попробовать? Собственно, Владена однажды уже участвовала в представлении, которое для нее придумал я. Когда же это было? Я достал свою записную книжку – календарь за 1966 год. Под датой «5 июля» я нашел сделанную мною запись: «Найти женщину» – и невольно рассмеялся.