скачать книгу бесплатно
– Н-нет. Т-тесса.
– Тесса? Что за имя такое?
Это спрашивает тот самый, кто предлагал меня раздеть и кто сейчас активно вытирает мне голову, которая рискует быть оторванной от шеи, если он будет делать это чуть более рьяно.
– Тереза, – говорю я.
Полотенце над моей головой замирает.
– Как? – басит надо мной мужской голос.
– Тереза, – повторяю сердито.
Через мгновение парни начинают смеяться, на все роды склоняя слово «мать».
Точнее, ржут четверо, а Тимур стоит поодаль и широко улыбается.
Много после я буду смаковать этот момент, когда впервые заставила улыбнуться Тимура Яворского. У него на руках сестрёнка, которая, уткнувшись ему в шею, судорожно всхлипывает, а вокруг четверо друзей – такие же мокрые, как я, и, возможно, чуть менее бледные, – но даже смеющимися они производят впечатление серьёзных парней.
И эти серьёзные парни гогочат над моим именем.
«Спасибо, папочка!»
Моего отца звали Рудольф Новак.
Чем он думал, когда давал мне имя своей прабабки – польской графини, поехавшей вслед за мужем, учёным-химиком Збигневом Новаком, из Польши в советскую Россию, – не знаю. Как не знаю, чем думала мама, с ним соглашаясь.
Живи мы где-нибудь в Европе или в другом городе – большом, столичном, – возможно там имя Тереза не считалось бы чем-то необычным. В моей школе учились ребята разных национальностей, но их имена не вызывали столько вопросов, как моё. Особенно, в сочетании с фамилией.
Тереза Новак. Тереза Рудольфовна Новак.
Тройное бинго.
Мать Тереза. Коза-Дереза. Резак. Детская фантазия безгранична. Как и у большинства взрослых. Так что я предпочитаю сокращённый вариант своего имени – Тесса.
Почему я называюсь Терезой тем парням? Наверно, это последствие стресса.
– Заканчивайте ржать, идиоты.
Приказ исходит от Тимура, и в этот момент я влюбляюсь в него окончательно.
Он передаёт Нику на руки ближайшему парню и подходит ко мне.
– Ты спасла мою сестру, девочка Тереза. Никто этого не забудет. Ни я. Ни они. – Тимур кивает на своих друзей.
Я смотрю в лицо каждому. Они серьёзны. Ни следа веселья, ни намёка на улыбку. Молчаливое сосредоточение и твёрдая уверенность в том, что сказал их друг.
Запомнили.
Наконец, один из них, тот, что стоит за спиной, и которого я не вижу, говорит:
– По-хорошему, ей бы медаль за спасение утопающего выдать. Можно сообщить в МЧС. У меня там знакомый полковник есть.
– Хочешь медаль, Тереза? – спрашивает меня Тимур, и в его глазах появляются весёлые искорки.
Впервые в жизни я смотрю на него открыто, понимая, что вряд ли ещё когда-нибудь мне представится такой случай, поэтому пытаюсь заполнить каждую его чёрточку, впиваясь взглядом в склонённое надо мной лицо. Даже моргать боюсь, чтобы ничего не упустить.
Ореховые глаза, окаймлённые чёрными ресницами, немного выгоревшими на кончиках, смотрят на меня по-доброму. Я млею от того, что этот взгляд сейчас обращён на меня. У Тимура ровный нос, впалые щёки и едва заметная щетина на подбородке и над верхней губой. Это делает его похожим на Уилла Тернера из «Пиратов Карибского моря», что мне очень и очень нравится. Он стоит близко, и до меня доносится его запах – это же его запах? – свежий, с примесью табака и едва уловимой древесной ноткой. Мои рецепторы штормит. Морские ассоциации работают в полной мере, так, что меня даже пошатывает как на палубе корабля. Действительно шатает. До головокружения. До темноты в глазах…
Глава 7
Говорят, я три дня провела без сознания. Дальше – месяц под присмотром врачей, пока лечили пневмонию. Какая-то она была хитрая, связанная озёрной водой, попавшей в лёгкие. Потом ещё две недели дома.
Тимур и его команда навещали меня в больнице почти каждый день. После только команда – кто-нибудь из его команды, – потому что Тимур уехал учиться. Чему и где он учился, я не знаю: его друзья не говорили, а я стеснялась спрашивать. Тех знаков внимания, что он успел оказать, хватило мне на три жизни.
В свои двенадцать я пережила целый спектр эмоций влюблённой женщины.
Девушки.
Девочки.
Джульетта и была-то всего на год меня старше, но, по правде говоря, намного умнее. Своих чувств она не боялась и смело их выражала. Моё же понимание влюблённости – это изнывать от нетерпения в ожидании Тимура, сочинять темы для беседы, придумывать остроумные ответы на вопросы, в деталях представлять, как именно я буду реагировать на его слова и взгляды, а когда он приходит, превращаться в моргающее дерево.
Я терялась, я забывала слова, я пугалась собственного голоса, когда приходилось говорить. Краснела, разумеется, потела в ситцевой больничной сорочке и до боли кусала от смущения верхнюю губу.
Тимур всегда входил ко мне с улыбкой. Спрашивал, как я себя чувствую. Передавал привет от сестры, от своих друзей. Затем чистил один из принесённых апельсинов, разламывал пополам и отдавал половину мне. Он ел его, отламывая по дольке, а я кусала, как яблоко, чем очень его смешила. Позже я стала есть апельсин так же, как Тимур, но тогда, видя, как он улыбается, наблюдая за мной, ела привычным способом.
Иногда он приносил другие фрукты: персики, виноград, бананы, но ел со мной только апельсины. Не сказать, что до этого я очень их любила, но с тех пор при любых обстоятельствах выбираю апельсин: будь то сок или начинка для пирога.
Ещё Тимур приносил журналы. Яркие, с фотографиями диснеевских принцесс, которые мы с Юлькой не покупали, а тайком листали у прилавка в супермаркете. Думаю, с выбором ему помогала Вероника, но вряд ли она делала это собственноручно, потому что однажды Тимур проговорился, что сестра на море. На каком море и с кем она там – не сказал, а спросить у меня не хватило смелости.
Вот так всё и было: приходит, спрашивает о самочувствии, передаёт приветы, ест апельсин и уходит. Десять минут – именно столько времени Тимур проводил со мной, и я снова прилипала к окну, теперь уже наблюдая за его уходом. Вот он выходит из широких дверей больницы, всегда обходит центральную клумбу с правой стороны, проходит через кованные ворота, не удосужившись показать вахтёру пропуск, и садится в машину, которая всегда ждёт его у шлагбаума, перегораживая въезд остальному транспорту, в том числе и «скорым». Тимур никогда не оборачивается. А если бы и сделал это, то вряд ли разглядел бы меня, стоящую на коленях на подоконнике с прижатым к стеклу носом.
Вот там, на широком больничном подоконнике – неровном, облупленном, с сотней слоёв старой краски – и проходили мои дни.
Когда Тимур уехал, на подоконнике я больше не стояла.
Визиты его друзей были краткими. Настолько краткими, что я даже не успела узнать их имена. Знала только одного Геру, которого вспомнила по голосу. Он оказался высоким шатеном с курчавыми, выгоревшими на солнце волосами, синими глазами, татуировками на обоих предплечьях и щербатой улыбкой. Его правый передний зуб был скошен, но этот единственный изъян Геру не портил. В остальном он был красивым парнем, и, если бы моё сердце не было занято его другом, я бы с лёгкостью в него влюбилась.
Настроение у меня всегда поднималось, стоило только этому улыбчивому голубоглазому гиганту постучать в дверь.
– Привет, мать Тереза. Ну, как ты сегодня?
Гера был единственным, кто, кроме Тимура, интересовался моим самочувствием, поэтому «мать Тереза» ему прощалась. Остальные приходили, ставили пакет с фруктами на мою тумбочку и уходили. Здоровались, конечно, но на этом всё.
Про себя я называла их Мстителями. Тор, Халк и Соколиный глаз. Тор был блондином, Халк – самым огромным, а Соколиный глаз, как Клинт Бартон, самым молчаливым. Если продолжить супер-геройскую тематику, то Гера точно был Человеком Муравьём – хохмил много, а вот Тимур – здесь без вариантов – самый крутой и самый умный из Мстителей: Тони Старк. Себя я представляла Чёрной Вдовой, тем более, что на момент моего попадания в больницу Наташа Романофф уже была блондинкой.
Домой мама Надя забрала меня в конце сентября. Ко всем моим несчастьям добавились больничные вши, так что мои и до этого не шикарные волосы пришлось обрезать.
Худющая, лысая, неожиданно вытянувшаяся на больничных харчах и фруктах, – в зеркале я казалась себе страшнее атомной войны. А ещё впервые в жизни я пошла наперекор маме Наде и наотрез отказалась возвращаться в школу. Меня и так там не сильно жаловали, а лысой и вовсе загнобили бы. Не знаю, как ей удалось перевести меня до конца года на домашнее обучение, но к началу третьей четверти, когда мои волосы отрасли, а на косточках наросло мясцо, я вполне спокойно пошла в школу.
Мама Надя пропадала на работе, и мы с Юлькой целыми днями были предоставлены сами себе. Болтались по району, лазали в заброшки, гоняли на старых велосипедах и нередко наравне с мальчишками участвовали в драках улица на улицу. Пока был жива баба Сима, она нас строжила. Влетало нам и за коленки разбитые, и за носы, и за порванные штаны. После её смерти мы, как говорила мама Надя, совсем от рук отбились, но после моего возвращения из больницы всё изменилось.
Я повзрослела первой, хоть Юлька и старше меня на пару месяцев. Повзрослела, испытав первую любовь, за что всегда буду благодарна Тимуру и его друзьям. Но это чувство благодарности пришло позже, когда окончательно разобралась в себе.
Пребывание в больнице закончилось. Я вернулась домой, в комнату, которую делила с подругой. Не было визитов симпатичных Мстителей, не было фруктов, и я снова стала Тессой. Всё внутри противилось этому: нашему старому дому с покосившимся крыльцом и полунищенской обстановкой; нашей практичной, но не модной одежде; дешёвым украшениям, которые мы с Юлькой воровали в галантерее, где работала подслеповатая продавщица, и которые носили по очереди.
Сначала я ещё какое-то время ждала, что Гера и компания появятся в моей жизни. Приедут навестить. Таскала с собой красный с люрексом платок бабы Симы и тренировалась на время его завязывать, чтобы никто из друзей Тимура не увидел мою лысую головешку. Но никто не приходил.
Вероятно, парни посчитали свою миссию выполненной. По сути, это было правильно: в своей благодарности они давно уже переплюнули самих себя, но пока я дошла до этой мысли, едва себя не изъела.
Ну, а потом уже и не хотела, чтобы они приходили. Постепенно росло понимание, что между мной и этими парнями лежит гигантская пропасть. Я начала стеснять того, как выгляжу, во что одета и где живу. Так стеснялась, что при виде любой большой чёрной машины, въезжающей на нашу улицу, пускалась наутёк и пряталась в первом попавшемся дворе. Понятно, что я не могла долго нести в себе такой груз и однажды вывалили всё это на несчастную Юльку.
Её реакция меня поразила.
Юлька со мной согласилась. Вот прямо со всеми претензиями по списку. Не стала ничего оспаривать, поддержала все жалобы. Попросила только чуточку потерпеть и ничего не говорить маме Наде.
Я поначалу не поняла, почему надо молчать, и той ночью долго ворочалась, кипя от возмущения и накручивая себя ещё больше.
То, что на соседней кровати плачет Юлька, я поняла далеко не сразу. Она всегда тихо плакала: без всхлипов и красных пятен по всему лицу. Просто из глаз текли слёзы и всё –будь то мамы Надина отповедь или сТессанная коленка.
Сейчас же я действительно не понимала, что именно в моих словах расстроило подругу. Говорила я правду, Юлька даже поддакивала. Я уже привстала было, чтобы её об этом спросить, как взгляд кое за что зацепился.
Мои тапочки.
Перед Юлькиной кроватью стояли мои старые тапочки.
Поражённая увиденным, я тихонько опустилась на кровать и крепко задумалась.
С самого детства Юлька отчаянно косолапила. Обувь у неё всегда снашивалась быстрее. Каблуки стёсывались с одной стороны, подошва уходила внутрь. Школа манекенщиц стала её заветной мечтой, потому как только там, по мнению Юльки, она научится правильно ходить. Ну а пока маме Наде приходилось раз в полгода покупать ей новую обувь. Кроссовки, сапоги, туфли, тапочки – Юлькина нога росла быстрей моей, и если обувь была не сильно стоптана, её донашивала я.
В больницу мне принесли новые войлочные тапочки. Старые, на размер меньше обычного, теперь носила Юлька.
Так стыдно мне больше никогда в жизни не было.
Чёрная неблагодарность, помноженная на гонор – самое слабое определение, которое только можно было дать и моим словам, и моим мыслям.
Торнадо сильнейшего сожаления занёс меня в Юлькину кровать. Куда там тому, что перенёс Элли из Канзаса в Страну Чудес!
У нас не было Страны Чудес, не было Канзаса. Был обычный город, где люди выживали, как в любом другом городе. Где меня-сироту не бросили, а приютили, обогрели теплом и заботой наравне с родной дочерью. Меня не ущемляли, а любили, делились как с равной и домом, и хлебом, и любовью. Где я никогда не чувствовала себя чужой. Где как должное принимала всё, что для меня делали мама Надя, баба Сима, и Юлька – единственные родные души, которым я была небезразлична. И позволить себе так охаять родных! Образ жизни и дом, который, по сути, не был моим!..
Теперь мы плакали вместе. Ничего не говорили, а просто плакали, обнявшись.
Так и заснули.
Думаю, та ночь окончательно сроднила нас с Юлькой. Иначе как к сестре я к ней никогда не относилась.
Довольно быстро мне удалось убедить себя, что всё случившееся в «Парусе» не больше чем сон: и то, как я спасла Веронику, и её брат, и больница, и апельсины, и высокие татуированные парни с пакетами фруктов…
В это тем проще оказалось поверить, когда я узнала, что сестру Тимура забрали из нашей школы. Куда Вероника уехала и с кем – узнать было не у кого. А потом стало всё равно: учёба, дела, заботы. Почти на десять лет я забыла о Яворских, и только неожиданная встреча этой весной снова напомнила мне о прошлом.
Глава 8
Клуб «Точка» – самый популярный клуб города. Находится он в центре. Всего подобных заведений у нас около двух десятков, и семь из них – на улице Авиаторов. Обитатели окрестных домов живут в состоянии перманентной войны и с их хозяевами, и с городской администрацией за право спокойно спать в своих кроватях, пока в их подвалах отдыхает ночная публика.
Периодически какой-нибудь из кубов закрывается. Так же, периодически, спустя какое-то время открывается вновь. Меняются хозяева, меняются вывески, но ничего другого на улице Авиаторов нет и быть не может. Если только несколько круглосуточных магазинов, по ночам торгующих «запрещёнкой».
Городской закон регламентирует продажу алкоголя с десяти утра до десяти вечера, кроме объектов общепита, к которым причисляются и ночные клубы. И всё же всегда находятся страждущие, желающие продолжить свой вечер после того, как оттуда выйдут. Для того и существуют подобные магазины.
Все знают, где ночью купить алкоголь. Полиция тоже знает. Магазины периодически штрафуются, закрываются, но, как и соседствующие с ними заведения, открываются вновь.
Хозяин магазинов на улице Авиаторов – Павел Петрович Волочков. Ему же принадлежат три клуба из семи. Остальные то и дело меняют владельцев, а вот «Точку» года два назад выкупил столичный бизнесмен, и с тех пор клуб процветает.
Новый хозяин полностью реставрировал не только фасад, но и внутренние помещения. Привёз свой персонал: от администраторов до поваров на кухне. Раз в месяц на сцене выступают знаменитости – и наши, и заграничные, превращая «Точку» в один из известнейших клубов не только города, но и всего края. С тех пор попасть туда – заветная мечта каждого, кто любит подобные развлечения.
Мы с Юлькой не любим. Вернее, не так: в подобных местах нам за двадцать лет жизни побывать ни разу не довелось. Девочки с рабочей окраины по клубам не ходят. Они работают, чтобы с этой окраины выбраться.
Обо всём, что касается «Точки» и ночной жизни, нам рассказывает соседка Полька.
Лина, как просит называть себя Полька, девица без принципов, но совестливая. «Шалава, но честная» – именно так она говорит про себя за неумение отказывать излишне настойчивым ухажёрам и по той же причине всякий раз отчаянно верящая, что именно эти отношения – те самые.
Поля лет на пять нас старше и находится в самом центре пищевой цепочки, тогда как мы с Юлькой, отягощённые отсутствием должных амбиций и правильных интересов, болтаемся в самом её низу.
От наших юношеских мечтаний не осталось ни следа, когда родилась Маруся. На остальных поставил крест преждевременный уход мамы Нади. Мы живём, едва задеваемые отголосками сплетен о светской жизни города и мира в целом. Кто там с кем встречается, кто что куда надел или сказал – если кому-то и есть до этого всего дело, то только не нам.
Полька называет нас «сёстрами Олсен». В принципе, неплохо. «Двое – я и моя тень» – один из любимейших фильмов детства. Правда, на мой вкус, сейчас эти две сестрички выглядят не лучшим образом. Третья сестра, младшая, гораздо интереснее, да и успешнее, судя по тому, что теперь она – одна из «Мстителей».
Полькину иронию я вижу, но не обижаюсь. Каждому своё: ей клубы и любовь, нам – «Огонёк» и маленькая Рапунцель.
Марусины волосы – предмет гордости нашей семьи. Юлька рыжеватая шатенка, поэтому все принимают Машу за мою дочь. Думаю, она пошла в отца, но подругу я об этом не спрашиваю: Марусино появление на свет не та тема, которую у нас принято обсуждать.
И всё же Поля была бы не Поля, если бы однажды не предприняла попытку вытащить нас в свет.
Решение это было спонтанным. Мы даже толком не поняли, как после дня рождения шумного пятилетнего пацана с не менее шумными гостями и с их в два раза более шумными мамами, оказались в «Точке». Хронологию вспомнить можно, но, честно говоря, незачем. Маруся осталась под присмотром Полькиной младшей сестры, а мы, неосознанно подражая тем самым сестричкам, в одинаковых черных джинсах и свитерах – в такси, уносящем нас в центр города.
– Как с креста снятые, – прокомментировала наш вид Полька и сунула мне в руку помаду: – Намажь ей губы, что ли, а то без слёз не взглянешь.
Помадой я лично никогда не пользовалась ни до того вечера, ни после. Помню мамины слова, что как только начнёшь это делать, губы потеряют цвет.
Правда или нет, но мои губы действительно намного ярче Юлькиных, хоть внешне я гораздо бледнее. Юлька смуглая, а моя кожа почти прозрачная. У неё красивые густые брови и тёмные ресницы, загибающиеся на кончиках. У меня тоже загибаются, но это видно только когда я их накрашу. Делаю это редко, а вот брови подрисовываю регулярно, иначе лицо совсем теряется.
По сравнению с яркой подругой я выгляжу белой молью – данность, которая в моей жизни особой роли не играет, потому что вся она проходит либо дома, либо в задних помещениях нашего кафе. Мы как два крота из сказки про Дюймовочку редко вылезаем на свет, предпочитая своё подсобное царство, потому предстоящий вечер обещал стать редким исключением.
Обещал, но так и не стал.
Полька, благослови её господь, выбрала дальний от танцпола столик. Нарочно или нет, но мы реально выдохнули от облегчения, когда, пройдя сквозь яркую танцующую толпу, оказались на своих местах.
Наши вороньи наряды оказались более чем неуместны.