скачать книгу бесплатно
Стену у кровати украшал ковёр – единственный предмет роскоши, который я принесла из квартиры моих родителей. Маруся любила, забравшись на кровать, водить пальчиком по причудливому рисунку узора. Так же в детстве делала и я. Я же её этому и научила.
– Загадай желание. Если получится провести от одного края до другого, не оторвав палец, значит, всё сбудется.
Маруся водила. Сначала громко озвучивала то, что хочет, а потом водила.
– Качю «киндей».
– Качю с хьебом кабасой.
– Качю мясик.
«Киндер», хлеб с колбасой, мячик – нехитрые детские желания не составляло труда исполнять.
До этого момента не составляло.
Родительскую квартиру пришлось продать. На эти деньги мы лечили маму Надю. Колледж Юлька так и не закончила. Я – да, но и во время учебы, и после её окончания помогала подруге в кафе. Юлька даже зарплату мне платила, которая сразу шла в наш общий семейный бюджет. Всё, что зарабатывалось, возвращалось в бизнес. Даже без должного образования, Юлька обладала достаточной деловой хваткой, и дела наши шли довольно неплохо. На «киндей» и «мясик» хватало. Но и только.
Теперь не будет и этого.
Коленям больно, потому что перина давно слежалась, но я упорно веду пальцем по ковру от края до края, вверх и вниз, не обращая внимания на то, как то и дело расплывается перед глазами чёрная линия окантовки.
У меня нет желания. То есть, оно есть, но выразить словами, сформулировать его не получается.
– Помоги. Защити и сбереги. Направь. Дальше мы сами.
Безадресная молитва вплетается в рисунок узора, нанизывается на него, запечатывается. Сама не знаю, к кому обращаюсь, не научена делать это правильно, потому что всегда рассчитывала только на свои силы и довольствовалась тем, что есть. Может, это и хорошо, потому что в какой-то момент мой палец замирает, не дойдя до края каких-то пару завитков.
Мне есть кого просить о помощи. Только вот хватит ли смелости постучаться в ту дверь.
Глава 4
Один из летних месяцев мы с Юлькой традиционно проводим в «Парусе».
В округе много детских лагерей, но этот – самый престижный. Нас отправляют туда каждый год, как и всех школьников, чьи отцы погибли в той страшной аварии. Наше пребывание оплачивается из городского бюджета, тогда как родители остальных платят за путёвку полную стоимость. Почему-то именно этот факт отражается на нас не лучшим образом: с молчаливого согласия администрации, таких как мы, в лучшем случае, стараются не замечать, а в худшем – чураются, как чумных.
Я никогда не бывала за границей ни тогда ни после, но по картинкам из Интернета знаю, что «Парус» похож на дорогой курорт. Двухэтажные домики в сосновом лесу, уютные и комфортабельные; красивая столовая-ресторан, где еду подают официанты; спортивные площадки с искусственным покрытием, теннисный корт, картинг, бассейн с вышкой. Бывший пионерский лагерь перестроили специально для отдыха детей высокого начальства, и контингент туда ездит соответствующий.
По выходным дорожки возле корпусов заполняются дорогими автомобилями, а нарядные женщины и мужчины в костюмах расхаживают по ним как по улицам дорогих курортов: возможность отправить ребёнка в «Парус» – признак состоятельности, как и брильянты на шеях их мам. Мы с Юлькой наблюдаем за ними из своей комнаты, потому что нас никто не навещает, а болтаться просто так по лагерю в такой день не хочется: брильянтами, модной одеждой и навороченными гаджетами друг перед другом хвастаю не только родители.
В тот год за два дня до начала августовской смены Юлька неожиданно сваливается с приступом аппендицита, и её по «скорой» увозят в больницу. В «Парус» я еду одна и без желания, потому что прекрасно понимаю, что следующие двадцать четыре дня проведу в одиночестве.
Так и случается.
Развлекать себя приходится самой: меня не приглашают ни в спортивные команды, ни в помощь при подготовке к конкурсу «Мисс «Парус», не привлекают к изготовлению костюмов на традиционный День Нептуна. Мы с Юлькой любим этот праздник больше остальных, потому что в день его проведения есть возможность разукрасить лицо до неузнаваемости, переодеться в тряпьё Кикиморы и беспрепятственно принимать участие во всех увеселениях.
Но в это раз я одна и мне не до веселья.
Я иду к озеру, на которое в обычный день хода нет. Вернее, есть, но только под присмотром взрослых. День Нептуна тот же День Самоуправления, но никогда и никому не приходит в голову делать что-то запретное. Если только искупаться без разрешения, но зачем это делать, если рядом есть комфортабельный бассейн.
Озеро не очень глубокое, с песчаным дном и ровным берегом, без камней и поваленных деревьев. Оно большое и имеет форму расправленного паруса – отсюда и название лагеря. Берег обустроен: стоянки, костища, навесы, пляжи, ровные дорожки. Сюда приезжают на пикники из города целыми семьями и живут по нескольку дней.
Наш пляж называется «Детским», и по заведённой традиции никто на нём не останавливается. Но сегодня я вижу здесь четыре машины: большие, чёрные, вспахавшие своими мощными колёсами половину пляжа. Так случается, что я знаю, кому они принадлежат.
Явление Тимура Яворского в моей жизни сродни божественному откровению.
Первое сентября. Мы с Юлькой переходим в четвёртый класс и в первом ряду своих одноклассников стоим на праздничной линейке.
Школа у нас хорошая, одна из лучших в городе, пусть даже находится далеко не в центре. У нас лучшие учителя физики и математики, русский и литература тоже преподаются на должном уровне. Много выпускников без труда поступают в институты, даже без репетиторов и дополнительных курсов. Обо всём этом я узнаю гораздо позже, а пока мы с Юлькой учимся здесь, потому что эта школа ближе к дому.
Денёк выдался жарким. Мы потеем в тёмно-синем форменном пиджаке, кусачей шерстяной юбке и почти ничего не видим, потому что нас, четвёртый «Б», поставили против солнца.
Первосентябрьская линейка всегда проходит скучно. Тот год исключением не становится.
Директор говорит какие-то слова. Какие-то слова говорит завуч. Во время речи и того и другого то и дело вырубается микрофон.
«Старшаки» поют песню «Чему учат в школе». Под «Первоклашка-первоклассник» из дверей школы выводят тех, о ком в этой песне поётся. Они маленькие и смешные. Двух мальчишек, идущих последними, я знаю: соседские ребята – Лешек и Горе – Олег и Егор Виргановы. Вчера мы вместе гоняли на велосипедах по окрестностям. Лешек зацепился за камень и кубарем свалился в придорожный бурьян. Теперь на его щеке красуется яркая ссадина, делающая вихрастого пацанёнка похожим на бандита. Горе щеголяет свежепоставленным фингалом: это Лешек оприходовал братца за то, что тот излишне громко над ним хохотал.
Завидев меня, хмурые личики пацанов растекаются в щербатых улыбках. Я подмигиваю им, и в это время меня ослепляет солнечный зайчик. Это колокольчик в руках гипербантастой нарядной первоклашки, которую несёт на руках высокий темноволосый парень в белой рубашке.
Девчонка улыбается во весь рот. Тот, на ком она сидит, тоже. Колокольчик с повязанным на нём красным бантом истерично трезвонит над его ухом, но парень будто этого и не замечает.
Они поглядывают друг на друга – маленькая девочка и взрослый мальчик – так, что мне впервые становится завидно, и я сама не понимаю, чему. То ли тому, что я никогда не сидела ни на чьём плече, то ли из-за того, что мне никто не предлагал позвонить в колокольчик. Или это потому, что никто никогда не смотрел на меня с такой гордостью, а я в ответ – будто счастлива выше неба. Как-то сразу я понимаю, что эти двое – брат и сестра, и что они, в отличие от моих друзей и знакомых, у кого есть братья-сёстры, очень друг друга любят.
Намного позже я узнаю их имена: Тимур и Вероника Яворские. Сын и дочь бывшего главы нашего района, два года назад погибшего в автокатастрофе накануне переизбрания вместе с женой и старшим сыном.
Сироты, как и я. Но более ничего общего между нами нет.
Они из другого мира. Шофёр привозит их к школьному двору на большой чёрной машине. У Ники каждый день новые банты в волосах. Тимур никогда не надевает одни и те же кроссовки два дня подряд.
Он провожает сестру до класса и всегда передаёт её из рук в руки учительнице.
Наталья Николаевна, учительница Ники, отчаянно лебезит перед семнадцатилетним пацаном и заискивающе с ним здоровается. Тимур каждый день интересуется успехами сестры, внимательно слушает ответы и хмурится, если они ему не нравятся. Учительница из Натальи Николаевны так себе, знаю это не понаслышке. Пару раз она замещала нашу заболевшую Марию Ивановну. Любит повысить голос, любит вызвать на середину класса и при всех отчитать ни за что. Мне отчаянно хочется рассказать об этом Тимуру, но я не знаю, как это сделать и мучаюсь – от необходимости помочь малышке Нике и от страха перед взрослым мальчиком.
Страх пересиливает, и я молчу. Надеюсь всё же, что за счёт Ники Яворской Наталья Николаевна своё самолюбие тешить не рискнёт.
Я наблюдаю за ними год. Крыло «началки» отделено от остальных классов, и что происходит на других трёх этажах нашей школы, я не знаю. Нас водят только в музыкальный класс, который одиннадцатиклассники уже не посещают, и в спортзал. Наше расписание совпадает всего раз, и моё десятилетнее сердечко замирает, когда я вижу, как в прыжке Тимур яростно кладёт мячи в баскетбольную корзину.
Моя эмоциональная дефлорация: взлетающий за мячом парень в высоких белых кроссовках с красным силуэтом баскетболиста на заднике и белой майке с номером двадцать три.
Последний звонок в нашей школе не празднуют. Торжественная линейка для одиннадцатиклассников проходит так же не торжественно, как и первая.
Я наблюдаю за ними исподтишка из окна своего класса. Тимур в окружении одноклассников. Он очень популярен. Никогда не остаётся один. Рядом с ним молодая женщина в белом брючном костюме. Темноволосая, красивая, похожая на него с Вероникой. Кто-то из родственников, не иначе, но в тот день подробности для меня остаются за кадром.
Как и в последующие.
Тимура я больше не вижу. Веронику в школу привозит водитель, а забирает та самая женщина. Зимой она водит чёрный «мерседес», осенью и весной – черную «ауди». Их номера я знаю наизусть.
Две из четырёх машин на «Детском» пляже – те самые.
Глава 5
Не доходя до воды метров десять, я сворачиваю в сторону. В кустах, подходящих к ней с правой стороны, есть большое поваленное дерево. Мало кто туда лезет, опасаясь эскадрильи кружащих комаров, но у меня с собой секретное оружие – зажигалка, с помощью которой я поджигаю клочки высокой травы, что растёт здесь в достатке. Запах гари отпугивает насекомых, я прочла об этом в журнале и теперь активно пользую данный метод. Не то чтобы комары реально от меня шарахались, но одиночество лучше переживается, когда имеет под собой цель. В моём случае – борьбу против насекомых.
В этот раз комаров я почти не замечаю. Всё внимание приковано к пляжу. Машины заслоняют обзор, и мне не сразу удаётся увидеть тех, кто на них приехал.
Веронику я узнаю почти сразу. В полосатом купальнике цвета радуги она беззаботно бегает по кромке воды вместе с маленькой рыжей собачкой, которая звонко лает и то и дело носится к колёсам машин, чтобы задрать на них ногу.
Её тёти я не вижу. Зато вижу молодых парней, которые мелькают за машинами, и среде них…
Нет, этого не может быть! Не может, но… но я действительно вижу Тимура Яворского! Он появляется из-за «мерседеса», по-хозяйски открывает водительскую дверь и тянется за чем-то внутрь машины.
Два года прошло с момента нашей последней встречи. Вернее, с того момента, как я подглядывала за ним в его последний день в школе. Он выглядит взросло с непривычно коротким ежиком тёмных волос и щетиной на подбородке. Раздался в плечах и вроде бы даже вырос – из своего укрытия мне не очень хорошо видно, тем более что он наполовину скрывается в машине и достаёт… сигареты?
Это что-то новенькое! В школе Тимур не курил, я точно знаю. Мальчишки из его класса периодически дымили за скамейками на стадионе, но Яворского среди них точно не было.
Теперь же я с интересом наблюдаю, как, даже не закрыв дверь, он исполняет новый для меня, но, похоже, ставший привычным ритуал: встряхивает пачку, вытягивает одну из выскочивших сигарет, подкручивая, засовывает её в рот, затем достаёт из заднего кармана шорт зажигалку и, отбросив назад голову, прикуривает.
Этого Тимура я не знаю. Для меня он выглядит незнакомо и слишком взросло. Уже не старший брат, скорее, друг отца.
У меня нет ни первого, ни второго, чтобы говорить точно, но ощущаю, что так оно и было бы, потому что мне быстро становится неловко. По сути, я подглядываю за взрослым.
Никогда бы ни подумала, что могу отвернуться от Тимура Яворского, но неожиданно для себя я это делаю.
И, как оказывается, очень вовремя, потому что вижу, как собачка прыгает в воду. И вслед за ней почти сразу в воду прыгает Вероника.
Я ещё не знаю, что такое омут, но на интуитивном уровне понимаю, что девочка попала в беду.
Вот она бежит по воде за собакой, которая плывёт за брошенным мячиком. Вот исчезает под водой, будто провалившись в яму. Но какая может быть яма на озере, которое исплавано вдоль и поперёк?!
Оказывается, бывает. Об этом я после прочитаю в книге.
Дно размывается течением и бьющими из-под земли холодными ключами. Купаясь, мы то и дело в них попадаем. Они как ледяные щупальца тянутся к ступням, и мы инстинктивно одёргиваем ноги, стремясь поскорее вернуться в тёплую воду. Когда такие ключи находятся рядом, они могут объединиться в один сильный поток, который может существенно повлиять на рельеф дна. Это не будет большая топь, но для маленькой девочки её может оказаться достаточно.
Я стартую, хотя пока ещё тоже считаюсь маленькой девочкой. Лечу к берегу, не задумываясь, насколько глубоко там может оказаться, и что сама плаваю так себе. Нырять умею, умею надолго задерживать дыхание, а плаваю с трудом. Вот такой парадокс, который в данный момент играет хорошую службу, потому что, забежав поглубже, я ухожу под воду неподалёку от того места, где в последний раз видела Веронику, и бесстрашно открываю глаза.
Дно действительно неожиданно и довольно быстро заканчивается. Я гребу руками по собачьи – единственный доступный для меня на тот момент стиль плавания, держащий на воде, словно поплавок.
Крутиться вокруг себя получается с трудом. Это не морская вода, которая выталкивает на поверхность, а пресная, тяжёлая и вязкая – об этом я тоже прочту позже. Но тогда мне отчаянно хочется заметить радугу Вероникиного купальника, и я всё вглядываюсь и вглядываюсь в озёрную твердь, как-то сразу понимая, что опоздала.
Надо вынырнуть. Глотнуть воздуха и нырнуть снова. Позвать на помощь. Сделать что-то, отличное от барахтанья в мутной воде, но я медлю.
Проходит всего несколько секунд, прежде чем я в последний раз выкидываю перед собой руки, в отчаянной попытке что-либо нащупать. Я растопыриваю пальцы, и это происходит: нечто эфемерное, еле уловимое с правой стороны возле мизинца. Движение ли, мышечная судорога, последний вздох – до сих пор не могу подобрать правильного слова, но чувствую это и что есть мочи кидаюсь в ту сторону.
Яма реально оказывается глубокой. Настолько глубокой, что до конца лета пляж «Детский» закрывают для купания. К следующему году озёрное дно выровняют, а сейчас я вижу, как Вероника стоит на нём в полный рост, её глаза огромны, словно блюдца, руки отчаянно пытаются ухватить меня за палец.
Я ищу её по сторонам, а она оказывается внизу.
Вряд ли всё это заняло много времени. Может, секунд десять или пятнадцать. Но, наверно, до конца своих дней я буду видеть во сне смотрящую на меня со дна маленькую девочку. Ужас на её лице из памяти не сотрётся никогда.
Глава 6
И всё же я спасла Веронику. Ухватила за руку и дёрнула на себя. Сама пошла на дно, но девочку при этом вытолкнула наверх. Моего веса хватило и для этого, и для того, чтобы оттолкнуться ото дна ногами и всплыть.
На поверхность мы вышли одновременно. Дурацкая собака от радости залаяла, чем, возможно, и спасла нам жизни.
Их оказалось пятеро. Пятеро молодых парней одновременно рванули в нашу сторону: кто по берегу, кто с разбегу прыгнув в воду, поднимая большое количество брызг. Это последнее, что я запомнила, потому что почти сразу снова ушла под воду. По мне карабкались, цеплялись за голову, хватались за плечи: повинуясь инстинкту выживания, Вероника непроизвольно начала меня топить.
Воды я наглоталась так много, что на берегу меня довольно долго ею рвало.
Вокруг меня пронзительный девчачий рёв, радостный собачий лай и многоголосая мужская ругань, а я стою на четвереньках и блюю зелёным.
– Удавлю эту шавку, Ника! Удавлю, к чертям! Ты о чём думала, когда прыгала за ней в воду, а? Совсем мозги растеряла?
– Сука, я чуть в штаны не наложил, когда их головы над водой увидел. Утопленницы, мать их! Там же мелко должно быть!
– Должно. Но не было. Я даже не сразу понял, что произошло. Вот Ника есть, а вот её нет.
– Явр, там реально обрыв прямо у берега. Я проверил. Метра в два. Впадина, блять, марианская. Как девки не утопли, я вообще не понимаю, нахуй.
– А ну, заканчивайте ругаться!
– Извини. Правда, не со зла. Эмоции. Девчонки чуть не утонули.
– А как эта из зарослей рванула, а? Я сначала не понял, зачем. А она, оказывается, спасать кинулась. Как в грёбаном Малибу.
– Откуда только силы взялись? Худющая, как щепка. Ника её здорово притопила. Пока выуживал, думал поломаю.
– Живучая буратина!
От ругани до восхищения и хохота.
Сквозь шум в ушах и горловые спазмы до меня еле доходит смысл сказанного. Я стою на карачках носом в песок и натужно кашляю. Горло дерёт, из глаз текут слёзы. Мне и страшно, и больно, и жалко и себя, и Веронику, и глупую собачонку. Волосы висят сосульками, концы перепачканы в песке. Я мотаю головой, пытаясь убрать их с лица, но рукой сделать это боюсь: четыре точки опоры лучше, чем три, а упасть рачки перед взрослыми парнями совершенно не хочется. Всё же мне двенадцать, а не девять, как Нике, и за «буратину», честно говоря, обидно. Хорошо, что это сказал не Тимур, иначе от горя я бы точно умерла на месте.
Наконец, чьи-то руки поднимают меня с песка и держат, пока откуда-то берётся полотенце, и уже другие руки начинают активно меня им растирать.
– Её бы раздеть.
– Ты не охренел, часом, Гера?
– Да я без всяких дурных мыслей, Явр, ты чего? Вон, как девчонка дрожит.
– Это стресс. Её ещё долго трясти будет. Тебя как зовут-то, спасительница?
Всё ещё страшась взглянуть на Тимура, а это именно он меня спрашивает, я проклациваю одними зубами:
– Т-т-тесса.
– Инесса?