Там, где я настоящая

Ирис Громова

Там, где я настоящая

Глава 1.

Город, который пахнет иначе

Ирис Громова

Дождь в этом городе пах иначе. Не пылью и асфальтом, как в предыдущих пяти городах, а сырой листвой и чем-то сладковатым, как гниющие яблоки.

Алиса стояла на пороге новой школы — третьей за два года — и вдыхала этот запах, пытаясь убедить себя, что он ей нравится. Что здесь всё будет по-другому. Что на этот раз она не станет той самой новенькой, которую весь класс будет разглядывать, как диковинное насекомое под стеклом.

Ей было четырнадцать. Четырнадцать — это возраст, когда всё кажется концом света. Прыщик на лбу — трагедия. Неправильная обувь — приговор. А уж если у тебя нет уха... Алиса давно перестала считать, сколько раз за последние годы она слышала слово «уродка». Оно уже почти не ранило. Почти.

Она поправила челку, стараясь убедиться, что рыжие пряди плотно закрывают правую сторону лица. Там, где должна была быть ушная раковина, была лишь гладкая, чуть розоватая кожа. Шрам от операции, сделанной в раннем детстве, давно зажил, но стыд остался. Веснушки на носу и щеках, которые она ненавидела за то, что они привлекали внимание, теперь казались предательством — они кричали: «Смотрите сюда! Смотрите на лицо! Может быть, не заметите, что с ним что-то не так?»

Алиса знала, что не заметить невозможно. Она проверяла. Шесть лет проверяла.

Дверь в класс номер 8-Б оказалась приоткрыта. За ней гудел голос учителя — монотонный, как дождь за окном. Алиса переступила порог, и двадцать пар глаз синхронно повернулись к ней. Она давно научилась выдерживать этот взгляд: плечи прямые, подбородок чуть вверх, челка — на месте. Главное — не показывать, что тебе больно. Как будто ты просто... смотришь сквозь них.

— Алиса Воронцова, — представила её классная руководительница, женщина с уставшими глазами и слишком яркой помадой. — Перевелась из... — она заглянула в бумаги, — из Новосибирска. Прошу любить и жаловать.

Никто, разумеется, не полюбил.

Алиса села за свободную парту у окна — третью с конца. Оптимальный вариант: сзади не видно, кто там сидит, а впереди — спина соседа, за которой можно спрятаться. Она выложила на стол тетрадь, ручку и скейтборд — последний она принципиально не оставляла в раздевалке. Скейт был её единственным постоянным спутником за все пять городов. Потёртые края, наклейка с черепом на нижней стороне — подарок отца, которого она почти не помнила. Он ушёл, когда ей было семь, оставив после себя только скейт, коллекцию комиксов про супергероев и привычку не доверять людям, которые обещают остаться.

Урок тянулся медленно, как жвачка, прилипшая к подошве. Алиса делала вид, что конспектирует, но на самом деле рисовала на полях человечков с одной ушной раковиной. У них были суперспособности: не слышать насмешки, исчезать по желанию, летать над городом, который пахнет гниющими яблоками.

— Эй, Одноухая! — раздался голос с задней парты.

Класс захихикал. Кто-то прыснул в кулак, кто-то демонстративно фыркнул. Алиса не обернулась. Она привыкла. В новой школе, как и в старой, и в той, что была до неё, сценарий всегда был один и тот же: новенькая, странная, травля. Она сжала ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Голос принадлежал парню с задней парты — широкоплечему, с коротким ёжиком и самодовольной ухмылкой. Алиса уже успела запомнить его имя: Дима Ковалёв. Капитан школьной команды по баскетболу, любимец учителей, человек, который, судя по всему, никогда в жизни не сталкивался с тем, что его не любят.

— Ковалёв, тишина, — бросила учительница, не поднимая головы от журнала.

Дима хмыкнул, но замолчал. Алиса выдохнула. Внутри всё кипело. Ей хотелось выхватить из-под парты скейтборд, лежавший у ног, и просто уехать. Куда угодно. Лишь бы не слышать этот смех. Лишь бы не чувствовать, как горит правая сторона лица — та, которую она так старательно прятала.

Она закрыла глаза на секунду. Представила: вот она толкается ногой от асфальта, доска катится, лужи разлетаются в стороны, ветер бьёт в лицо, и челка уже не нужна, потому что никто не смотрит. Никто не смеётся. Есть только скорость и дождь, пахнущий гниющими яблоками.

Но звонок прозвенел раньше, чем она успела придумать, куда именно уедет.

На перемене Алиса выскользнула в коридор первой — привычка, выработанная годами. Не задерживаться, не давать повода, не становиться лёгкой мишенью. Она нашла подоконник в конце коридора, у окна с видом на школьный двор, и уселась на него, подтянув колени к груди. Скейт она поставила рядом, прислонив к стене.

— Это у тебя настоящий? — раздался голос сбоку.

Алиса вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла девчонка с фиолетовыми прядями в коротких волосах и значком с надписью «Мне плевать» на лацкане пиджака. Она смотрела на скейт с неподдельным интересом, без всякой жалости или насмешки.

— Настоящий, — осторожно ответила Алиса.

— Круто. Я Марго. — Девчонка плюхнулась рядом на подоконник, не спрашивая разрешения. — Ты новенькая, да? Из Новосибирска?

— Ага.

— Там холодно.

— Там везде холодно, — сказала Алиса и сама удивилась, как это прозвучало.

Марго фыркнула.

— Слушай, про Ковалёва не парься. Он идиот. У него мозгов ровно на один баскетбольный мяч, и тот, кажется, сдулся.

Алиса не сдержала улыбку. Впервые за долгое время. Го заметила это и ухмыльнулась:

— Вот. Уже лучше. А то сидишь тут, как будто тебе весь мир должен.

— Мне не должен.

— Ну и отлично. — Марго вытащила из кармана пачку жевательных резинок и протянула Алисе. — Будешь?

Алиса колебалась. В прошлых школах доброта оказывалась либо ловушкой, либо прелюдией к «я с тобой дружу, но не слишком близко, а то ещё подумают, что я тоже странная». Но что-то в Марго — в её спокойном взгляде, в том, как она не пялилась на правую сторону лица, — говорило, что ей действительно плевать.

— Буду, — сказала Алиса и взяла резинку.

Дождь за окном усилился. Капли стучали по стеклу, и запах гниющих яблок, казалось, стал ещё слаще. Алиса подумала: может быть, этот город всё-таки не такой уж плохой. Может быть, здесь она продержится дольше, чем три месяца.

Может быть.

Но она уже знала: в этом мире нельзя расслабляться слишком быстро. Особенно когда тебе четырнадцать, у тебя одно ухо и скейтборд, который помнит руки отца, ушедшего навсегда.

Глава 2.

Вечером город принадлежал ей.

Алиса стояла на краю бетонной площадки под старым мостом через реку. Ветер трепал её каре, но здесь, в тени опор, она чувствовала себя в безопасности. Щелчок. Толчок. И вот она уже летит, балансируя на четырёх колесах, ощущая вибрацию асфальта подошвами кед. Здесь она была не «девочкой без уха», а частью потока, частью скорости.

Дождь закончился час назад, оставив после себя мокрый бетон и запах гниющих яблок, который стал почти родным. Фонари отражались в лужах, и Алиса объезжала их — не потому, что боялась промокнуть, а потому, что в отражениях было что-то завораживающее. Целые миры под ногами. Перевёрнутые, искажённые, но существующие.

Она сделала кикфлип — доска крутанулась под ногами, поймала воздух и вернулась в руки. Алиса усмехнулась. В Новосибирске у неё ушло полгода, чтобы освоить этот трюк. Здесь — три недели. Может быть, дело в городе. Может быть, в том, что под мостом никто не смотрел.

— Неплохо для новичка, — раздался спокойный голос.

Алиса резко затормозила и развернулась, едва не потеряв равновесие.

На велосипеде, прислонившись к перилам, сидел Марк. Она знала его в лицо — год старше, капитан школьной футбольной команды, тот самый парень, чьё имя чаще всего звучало в коридорах. Но сейчас он был в простой серой толстовке, без школьной формы, без свиты из друзей — и выглядел совсем по-другому. Менее неприступным. Более... настоящим.

— Я не новичок, — проворчала Алиса, поправляя волосы. Чёлка скользнула на место, закрывая правую сторону лица. Привычный жест, отработанный до автоматизма. — Просто я часто переезжаю. Приходится быстро адаптироваться.

Марк спрыгнул с велика и подошёл ближе. Он не смотрел на её ухо. Он смотрел ей в глаза.

— Я видел, как ты делаешь кикфлип. Круто. — Он помолчал секунду, будто решая что-то про себя. — Хочешь, покажу короткий маршрут вдоль набережной? Там меньше машин.

Алиса насторожилась. В её опыте «показать маршрут» обычно означало «завести в незнакомое место и посмотреть, как она будет выбираться». Но Марк стоял спокойно, держа велосипед за руль, и в его глазах не было ни насмешки, ни превосходства. Только предложение.

— А почему ты вообще со мной разговариваешь? — вырвалось у неё. — В школе ты меня будто не видишь.

Марк не отвёл взгляда.

— Потому что в школе всё сложнее. А здесь... — он обвёл рукой пустую набережную, тёмную воду, фонари, — здесь всё проще. Здесь можно быть собой.

Алиса не знала, что на это сказать. Она привыкла, что люди либо смеются над ней, либо жалеют её. Но чтобы кто-то вот так, просто, предлагал показать маршрут — такого не было уже давно.

— Ладно, — сказала она. — Только я быстро гоняю.

Марк ухмыльнулся.

— Посмотрим.

Они катались по набережной, пока фонари не начали сливаться в сплошные жёлтые полосы. Марк ехал на велосипеде, Алиса — следом на скейте, объезжая трещины в асфальте и разгоняясь на спусках. Ветер свистел в ушах — в обоих, если бы у неё было второе. Она поймала себя на этой мысли и тут же отогнала её. Не время. Не сейчас.

— Откуда ты? — спросил Марк, когда они остановились у старого причала, чтобы перевести дух.

— Отсюда и не только. — Алиса пожала плечами. — Новосибирск был последним. До этого — Томск, Омск, ещё пара городов, которые я уже забыла. Мама — медсестра, её переводят туда, где нужнее. Ну, или где больше платят. — Она помолчала. — В основном, где больше платят.

— А отец?

Алиса смотрела на воду. В отражении фонарей плавали тёмные силуэты — может быть, рыбы, может быть, просто тени.

— Ушёл, когда мне было семь. Оставил скейт. — Она кивнула на доску под ногами. — Вот и всё наследство.

Марк не сказал «мне жаль». Он не сказал «бедняжка». Он просто кивнул, будто принимая эту информацию как факт, а не как повод для жалости.

— А я здесь всю жизнь, — сказал он. — Кажется, что знаю каждый камень на этой набережной. И всё равно иногда чувствую себя чужим.

Алиса посмотрела на него с удивлением.

— Ты? Капитан футбольной команды? Мистер популярность?

Марк усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Именно поэтому. Все ждут, что я буду соответствовать. Быть капитаном, быть лучшим, быть... — он поискал слово, — ...удобным. А если я вдруг сделаю что-то не так, — он щёлкнул пальцами, — всё рухнет. — Он помолчал. — В команде нельзя показывать слабость. Нельзя быть другим. Иначе заклюют.

Алиса понимала это лучше, чем хотела бы.

— Поэтому ты меня игнорируешь в школе, — сказала она. Это был не вопрос.

Марк отвёл взгляд.

— Так проще. Если я начну открыто с тобой общаться, они примутся и за тебя, и за меня. Я защищаю нас обоих.

— Или защищаешь себя, — тихо сказала Алиса.

Повисла пауза. Ветер донёс запах реки — тины и чего-то ещё, неуловимого. Марк долго молчал, потом сказал:

— Может быть. — Он повернулся к ней. — Но я здесь. Сейчас. Разве это не считается?

Алиса хотела сказать, что не считается. Что половинчатая дружба — это не дружба. Что она устала быть чьим-то секретом. Но вместо этого она просто кивнула. Потому что он был первым за долгое время, кто вообще захотел с ней говорить. И потому что в его глазах было что-то, чего она не видела у других: не жалость, не любопытство, а узнавание. Будто он тоже когда-то стоял под мостом и смотрел на воду, думая, что никому нет дела.

Так началась их странная двойная жизнь.

Днём в школе Марк проходил мимо, опустив взгляд, и здоровался лишь кивком, если никто не видел. Он был частью стаи, частью системы, и Алиса понимала правила игры: дружба с изгоем могла стоить ему статуса. Но каждый раз, когда он проходил мимо, не поворачивая головы, что-то внутри неё сжималось в тугой комок. Боль от его холодного взгляда в коридоре ранила сильнее, чем любой асфальт при падении.

А вечером, под мостом или на пустынных улицах спального района, он был другим. Они говорили о музыке, о том, как сложно быть собой, когда все ждут от тебя определённой роли. Он рассказывал о давлении в команде — тренер требует результатов, отец требует побед, друзья требуют, чтобы он был «своим». Она — о том, каково это, быть вечным чужаком, который знает, что через полгода снова придётся собирать вещи.

— А ты не думала остаться? — спросил он однажды.

— Остаться? — Алиса горько усмехнулась. — Я не выбираю, куда ехать. Мама выбирает.

— А если бы выбирала ты?

Алиса задумалась. Доска под ногами поскрипывала, когда она переносила вес с ноги на ногу.

— Наверное, осталась бы здесь, — сказала она тихо. — Здесь дождь пахнет вкусно.

Марк засмеялся. По-настоящему, не сдержанно.

— Ты правда странная.

— Ты говорил.

— Это комплимент.

Они сидели на бетонном парапете, свесив ноги к воде. Фонарь над головой мигал, будто пытался что-то сказать на своём электрическом языке. Алиса смотрела на реку и думала: вот бы время остановилось. Вот бы никогда не наступало утро. Потому что утром он снова пройдёт мимо, и ей придётся делать вид, что это нормально.

— Марк, — сказала она вдруг. — А если я попрошу тебя кое о чём?

— Попроси.

— Завтра в школе... просто кивни мне. Не проходи мимо. Просто кивни. Как будто я существую.

Марк молчал так долго, что Алиса уже пожалела, что вообще открыла рот. Потом он сказал:

— Я попробую.

«Попробую» — это не «обещаю». Алиса знала разницу. Но всё равно улыбнулась.

На следующий день в коридоре Марк прошёл мимо — и кивнул. Едва заметно, почти незаметно для посторонних. Но Алиса увидела. И целый день ходила с глупой улыбкой, которую не могла стереть с лица, даже когда Ковалёв бросил ей вслед очередное «Одноухая».

Марго заметила.

— Ты какая-то странная сегодня, — сказала она на перемене, прищурившись. — Случилось что?

— Ничего, — сказала Алиса, но улыбка предательски расползалась шире.

— Ага, — протянула Марго. — Ну-ну.

Глава 3.

Развязка наступила в четверг, в столовой.

Алиса стояла в очереди с подносом, на котором лежал сэндвич и стакан воды. Обычный день, обычная очередь, обычное чувство, что кто-то за спиной смотрит на неё с ухмылкой. Она научилась не оборачиваться. Научилась не замечать. Научилась есть быстро, чтобы уйти раньше, чем начнётся.

Но в этот раз всё пошло иначе.

Кто-то толкнул её в спину — сильно, так, что поднос качнулся. Алиса удержала равновесие, но в тот же момент перед ней возник Дэн — один из друзей Марка, широкоплечий, с вечной ухмылкой на лице, которая никогда не предвещала ничего хорошего. В его руке был стакан колы. Ледяной.

— Ой, прости! — хихикнул он и опрокинул стакан ей в лицо. — Я думал, это мусорное ведро. А нет, это просто «Бэтмен». Или как там тебя зовут?

Столовая замерла. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то просто уставился. Все ждали реакции. Алиса стояла, мокрая, липкая, чувствуя, как холодная жидкость стекает по шее, под волосы, туда, где она так тщательно прятала свою тайну. Кола пропитала чёлку, и пряди прилипли к коже — к той самой гладкой, розоватой коже на месте уха.

Она подняла глаза и стала искать его взглядом.

Марк стоял неподалёку с подносом в руках. Их взгляды встретились. Секунда тишины показалась вечностью. Он мог подойти. Мог сказать хоть слово — одно слово, и всё было бы иначе. Мог просто отвернуться от своих друзей, бросить поднос, подойти к ней. Мог.

Но он опустил глаза и сделал шаг в сторону, продолжая разговор с кем-то другим. Как будто ничего не произошло. Как будто они не катались под мостом, как будто не говорили о самом важном, как будто он не просил у неё прощения и не касался её лица.

Сердце Алисы замерло, а потом забилось где-то в горле. Она не стала вытираться. Не стала кричать. Не стала плакать — не здесь. Она просто развернулась и вышла из столовой.

Её искали весь день. Учителя, директор, даже классная руководительница звонили матери. Алиса слышала, как в коридоре кто-то кричал её имя, как в динамиках объявляли тревогу. Но она уже знала, куда идти.

Под мостом было темно и тихо. Снова начал накрапывать дождь, смешиваясь с остатками сладкой колы на её лице. Алиса сидела на бетоне, обхватив колени, и плакала. Не от холода, не от унижения — от предательства. От того, что она снова осталась одна. От того, что снова поверила, что кто-то может быть на её стороне. Дура. Какая же она дура.

Шаги по гравию были тяжёлыми и быстрыми.

— Алиса!

Она не обернулась. Узнала этот голос.

Марк подбежал к ней, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами, в расстёгнутой куртке — бежал, не думая о холоде. Он остановился в паре шагов, не решаясь подойти ближе.

— Ты пропала! Все с ума посходили! Твоя мама...

— Уходи, — тихо сказала она.

— Алиса, послушай...

— Я сказала, уходи! — Она вскочила, и в её голосе было столько ярости, что Марк отступил на шаг. — Ты смотрел. Ты видел, как они облили меня, и просто отвернулся. Ты сказал, что защищаешь нас? Ты защищал только свою задницу, Марк!

— Я испугался! — крикнул он в ответ, и в его голосе впервые прозвучала настоящая эмоция — не сдержанная, не ровная, а надрывная. — Я трус, да! Я думал, что если вмешаюсь, то будет хуже — они и на тебя накинутся, и на меня, и всё полетит к чёрту. Но когда я увидел, что ты убегаешь... мне стало плевать на всё. На команду, на друзей, на репутацию. Я бросил поднос и побежал за тобой, но ты уже исчезла.

Он сделал шаг к ней. Алиса попятилась, но упёрлась спиной в холодную опору моста.

— Не подходи, — прошептала она, но слёзы уже текли по её щекам, смывая веснушки и грязь.

— Я искал тебя повсюду, — сказал Марк, подходя ближе. Его глаза были полны боли и раскаяния, и в них не было ни капли той маски, которую он носил в школе. — Я понял одну вещь. Мне неважно, что скажут другие. Мне важно, чтобы ты была рядом. Вечером. Здесь. Настоящая.

Он протянул руку, но не коснулся её лица. Коснулся плеча — осторожно, будто она была чем-то хрупким.

— Прости меня.

Алиса смотрела на него. Гнев всё ещё кипел в ней, но под ним проступало что-то другое. Усталость от одиночества. Желание быть понятой. Желание, чтобы кто-то наконец выбрал её — не жалел, не игнорировал, а выбрал.

— Ты и правда такой идиот, — прошептала она.

Марк слабо улыбнулся. Дрожащими пальцами — от холода, от волнения или от всего сразу — он убрал мокрую прядь волос с её лица. На мгновение его взгляд скользнул по правой стороне её головы, туда, где не было уха. Он не вздрогнул. Не поморщился. Не отвёл глаз. Просто посмотрел на неё — всю, целиком, включая то, что она так старательно прятала.

— Да, — согласился он.

А потом наклонился и поцеловал её.

Это был не киношный поцелуй под дождём. Он был солёным от слёз, холодным от дождя и неловким — они оба не знали, куда девать руки и как дышать. Но невероятно искренним. Алиса сначала замерла, а потом обняла его за шею, прижимаясь всё сильнее, забыв о стыде, о школе, о том, что кто-то может их увидеть. Дождь стучал по бетону, кола засохла на её щеке, колени дрожали — но ей было всё равно.

— Я не буду больше тебя игнорировать, — прошептал Марк, когда они наконец отстранились. — Никогда. Даже если весь мир будет против.

— Обещаешь? — Алиса смотрела на него, не вытирая слёз.

— Обещаю.

В пятницу они вошли в школу вместе.

Столовая затихла. Дэн уронил вилку. Ковалёв, который как раз собирался отпустить очередную шутку, закрыл рот. Марго, стоявшая в очереди за соком, поперхнулась и уставилась на них с таким видом, будто увидела летающую тарелку.

Марк держал Алису за руку. Открыто. При всех. И когда Дэн попытался что-то сказать, Марк просто посмотрел на него — молча, твёрдо, — и Дэн замолчал.

— Пойдём? — сказал Марк, кивнув в сторону свободного стола у окна.

Алиса кивнула. Они сели, и через минуту к ним подсела Марго — без приглашения, как всегда.

— Ну, наконец-то, — сказала она, откусывая яблоко. — Я думала, вы никогда не перестанете играть в прятки.

Алиса посмотрела на Марка. Марк посмотрел на Алису. И они оба улыбнулись.

Глава 4.

Утро субботы началось с сообщения.

Марк:Ты проснулась?

Алиса:К сожалению.

Марк:Отлично. Выходи через час. Есть идея.

Алиса:Какая?

Марк:Сюрприз. Оденься тепло.

Алиса посмотрела на телефон, потом на окно. За окном моросил дождь — тот самый, который пах гниющими яблоками. Она улыбнулась, отложила телефон и пошла искать тёплый свитер.

Через час они стояли на автобусной остановке. Марк приехал на велосипеде, но сегодня — с рюкзаком за плечами, из которого торчал термос и что-то, завёрнутое в фольгу.

— Мы куда-то едем? — спросила Алиса, кивнув на автобус.

— Ага. — Марк улыбнулся. — На электричке. За город. Там есть заброшенная станция, я тебе покажу. И ещё одно место.

— Какое?

— Сюрприз, — повторил он.

Автобус подошёл, и они забрались на заднее сиденье. Алиса смотрела в окно — на проплывающие мимо дома, на лужи, отражающие серое небо, на редких прохожих с зонтами. Марк сидел рядом, и его плечо касалось её плеча. Это было... просто. Хорошо. Без натянутости.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Не знаю. Что-нибудь, чего я о тебе не знаю.

Марк задумался.

— Я боюсь темноты, — сказал он наконец.

Алиса повернулась к нему.

— Серьёзно?

— Ага. С детства. Не могу заснуть, если в комнате темно. У меня ночник. — Он поморщился. — Смешно, да? Капитан футбольной команды боится темноты.

— Не смешно, — сказала Алиса. — Это... честно.

— Твоя очередь.

Алиса помолчала.

— Я боюсь, что однажды забуду, как выглядел мой отец, — сказала она. — У меня есть только одна фотография. Он там в смешной шапке. И я иногда смотрю на неё и думаю: а что, если я уже забыла, как он звучал? Как пах? Это... страшно.

Марк ничего не сказал. Просто взял её за руку и сжал пальцы.

— Спасибо, что рассказала, — произнёс он тихо.

Электричка шла медленно, останавливаясь на каждой станции. Алиса положила голову на плечо Марка и закрыла глаза. Скейт стоял рядом, прислонённый к сиденью, — она взяла его с собой. Привычка.

— Кстати, — сказал Марк, — у меня для тебя кое-что есть.

Он полез в рюкзак и достал маленькую коробочку. Алиса насторожилась.

— Что это?

— Открой.

Внутри был значок — маленький, круглый, с изображением скейтборда и надписью «Я катаюсь, потому что могу». Алиса уставилась на него.

— Где ты это взял?

— В интернете. — Марк пожал плечами. — Ты всегда говоришь, что скейт — это твоя свобода. Вот. Пусть будет с тобой. Как напоминание.

Алиса приколола значок к худи. Не к рюкзаку, не к сумке — к груди, прямо над сердцем. Потом посмотрела на Марка.

— Ты... — она запнулась. — Ты правда думал об этом?

— Ага. — Он улыбнулся. — У меня было время, пока я решал, как признаться, что боюсь темноты.

Алиса засмеялась. И в этом смехе не было ни горечи, ни одиночества. Только тепло.

Заброшенная станция оказалась именно такой, как он описывал: старая платформа, заросшая травой, ржавые рельсы, уходящие в лес. Они посидели на краю платформы, ели бутерброды, пили чай из термоса. Дождь стих, и сквозь тучи пробилось солнце — робкое, но настоящее.

— Я прихожу сюда, когда хочу побыть один, — сказал Марк. — Теперь вот привёл тебя.

— Почему?

— Потому что ты — не все. С тобой не надо быть кем-то другим.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как в груди становится тепло и тесно. Она не знала, что сказать. Слова казались маленькими и глупыми по сравнению с тем, что она чувствовала. Поэтому она просто взяла его за руку — снова — и держала, пока он не доел последний бутерброд.

Домой они вернулись к вечеру. У подъезда Марк остановился и сказал:

— Можно я завтра зайду? Познакомиться с твоей мамой. По-нормальному. Не как вор в ночи.

Алиса замерла.

— Ты хочешь познакомиться с моей мамой?

— Ага. Разве это не то, что делают нормальные люди, когда... — он запнулся, — ну, когда они вместе?

Алиса почувствовала, как к щекам приливает кровь. «Вместе». Они не говорили это слово вслух. Но оно висело в воздухе уже неделю.

— Я... я спрошу её, — сказала она.