В плену ее грез. Принцесса для вождя

Ирина Злыдникова

В плену ее грез. Принцесса для вождя

Пролог

Империя Антария.

16 лет назад. Северное крыло Императорского дворца.

Тишина в коридорах лечебницы была звенящей, почти невыносимой. Воздух пропитан запахом трав и застывшей боли. Здесь, за дверями из чёрного дуба, спали те, кого магия не смогла разбудить – живые тени, заточённые в капсулах стазиса после атаки тёмного мага и его адептов.

Маленькая принцесса обошла стражу. Её сандалии не производили ни звука на холодном каменном полу. Девочке было семь лет, и её дар – бремя, о котором знал лишь избранный круг – уже требовал выхода. Её разум, острый и любопытный, искал жизни в этом царстве мёртвой тишины. Но везде – лишь пустота. Даже у матери императрицы. Спящие, не спящие – просто оболочки.

До тех пор, пока она не коснулась лба одного из них.

Юноши с волосами цвета горного снега.

Внутри не взорвался свет. Ворвался вихрь. Обрывки чувств: холод стали, запах крови, рык барса, беззвучный крик, падение в бесконечную колодезную тьму… А затем – метание. Безумное, отчаянное биение о невидимые стены, словно пойманная птица в кромешной темноте.

Девочка ахнула и отшатнулась, прижав ладони к вискам. Это не был сон. Это была тюрьма.

Секунда, другая… и она снова протянула руку. Не из страха. Из того самого неукротимого любопытства, что заставляет разбирать сложные механизмы и задавать неудобные вопросы.

«Кто ты?»

Мысль, осторожная, как первый луч солнца после бури, проскользнула в хаос.

Метание прекратилось. Воцарилась настороженная, измученная тишина. Затем – отклик. Слабый, будто доносящийся из-за толстой стеклянной стены.

«Тот, кого нет. Призрак. Оставь меня.»

«Ты не призрак. Ты… в ловушке. Я это чувствую.»

«Чувствуешь?» – в том «голосе» прозвучала горькая усмешка. «Никто не должен этого чувствовать. Уходи.»

Но она не ушла. Она возвращалась. Каждый день. Сначала – просто слушая его тихий ужас. Потом – задавая вопросы. Он не отвечал. Но его молчание было красноречивее слов – оно было наполнено болью, яростью и потерей.

А потом он сам задал вопрос:

«Почему ты приходишь?»

«Мне скучно, – мысленно пожала она плечами. – А у тебя… интересные кошмары. Не как у других. У других – пустота. А у тебя – горы. И звери. И война.»

Так начался их странный диалог. Между принцессой, запертой в золотой клетке этикета, и молодым воином, запертым в темнице собственного тела. Она рассказывала ему о дворцовых интригах, об уроках, о звёздах за окном. Он, сжав зубы от бессилия, делился обрывками видений – то глазами барса, то сквозь пелену кристалла: как гибнет его семья, племя, как предают сородичи.

Она ещё не знала, что те видения – не просто кошмары. Что он действительно видел это глазами своего барса Ахилла, в которого успел переместить часть разума в момент удара мага.

Однажды он «сказал»:

«Ты ребёнок. Ты не можешь ничего изменить.»

«Я – принцесса, – парировала она с надменностью, данной от рождения. – А ты – будущий вождь. Когда-нибудь мы оба станем сильными. И тогда ты вернёшься и всех победишь. А я… я тебе помогу. Так положено. Союз Империи и Севера.»

В его измученном сознании впервые за долгие годы дрогнуло что-то, кроме отчаяния. Что-то похожее на хрупкую, невероятную надежду.

«Ты веришь в сказки, девочка.»

«Нет, – её мысленный голос прозвучал твёрже стали. – Я верю в расчёт. И в силу. Нашу силу. Я научусь всему, что нужно, чтобы её получить. А ты… ты будешь ждать. И слушать. И учиться вместе со мной. Потому что однажды тебе это понадобится. Договорились?»

В тот вечер, когда девочка ушла, в кромешной тьме его заточения впервые за шесть лет не было метания. Была тишина. Тишина ученика, принявшего задание Учителя. Тишина воина, нашедшего точку опоры.

А в доме верховной жрицы великого северного племени, за многие мили отсюда, старая Вильма вдруг вздрогнула.

Пламя в очаге вспыхнуло ярче, осветив её морщинистое, тронутое скорбью лицо. Она не видела картины ясно, но чувствовала нить – тонкую, серебристую, невероятно прочную. Она была протянута через пространство и время, связывая разум принцессы с душой её внука.

«Началось, – прошептала она в тишину, полную голосов духов. – Не просто связь. Возвращение. Путь домой для него… и путь к власти для неё. Духи, храните их. Их союз перевернёт всё.»

Она знала: это была не дружба. Это был заговор. Тихий, детский, невероятный заговор против самой судьбы. И его первым пунктом было одно-единственное слово, которое Нирея мысленно вложила в сознание Торана, прежде чем покинуть лечебницу:

«Жди.»

И он стал ждать. Не просто выживать. А готовиться. К возвращению. К битве. К ней.

А этажом выше, в лечебнице северного крыла в самой охраняемой палате

Антуан Тариана сидел у капсулы жены и смотрел на спящую Софию. Он не знал, что в этот самый момент его маленькая дочь только что изменила судьбу. Он чувствовал только привычную боль потери и надежду, которая не умирала в нём все эти годы.

– Когда-нибудь ты проснёшься, – прошептал он, касаясь стекла. – Я верю.

История начиналась.

Глава 1

Бремя крови

Настоящее время. Императорский дворец. Северное крыло. Кабинет императора.

Тишина в кабинете отца всегда была особенной. Не той мирной тишиной, что опускается на спальню перед сном, и не той торжественной, что застывает в тронном зале перед выходом императора. Эта тишина была тяжелой, давящей, наполненной недосказанностью и болью, которую стены копили долгие годы.

Принцесса Нирея Тариана стояла у массивного дубового стола, вытянувшись по стойке «смирно», как учили с детства. Форма лейтенанта тайного ведомства А-1 сидела на ней идеально – черный мундир, серебряные пуговицы, аккуратно убранные коричневые волосы. Только глаза выдавали напряжение – в их глубине плескалась буря, которую она тщательно скрывала за маской спокойствия. Ореховые глаза, такие же, как у старшего брата Теодора, сейчас казались почти черными от переполнявших её чувств.

Император Антуан Тариана сидел в кресле, глядя на дочь. Перед ним на столе лежал толстый доклад – отчеты стражников северного крыла, заметки наблюдателей, заключения магов-лекарей. Он изучил его от корки до корки, прежде чем вызвать Нирею.

– Ты знаешь, зачем я тебя позвал, лейтенант? – Голос отца звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

– Предполагаю, ваше величество. – Нирея смотрела прямо перед собой. – Но позвольте уточнить: это разговор императора с подчиненной или отца с дочерью?

Антуан усмехнулся уголком губ. Упрямство – это у неё от матери.

– Давай начнем как император с подчиненной. Докладывай, лейтенант. Как часто ты посещаешь северное крыло?

– Согласно регламенту ведомства, я имею право… – начала Нирея.

– Не надо мне цитировать регламент, – перебил император, и в его голосе впервые проскользнуло раздражение. – Я спрашиваю не как глава ведомства. Я спрашиваю, как твой отец, который видит, что его дочь уже полгода ведет себя странно. Ты пропадаешь в крыле, где нет ничего, кроме магов в стазисе и… – он сделал паузу, – одного безнадежного пациента.

Нирея вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Слишком поздно. Отец заметил.

– Это моя работа, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я изучаю их состояние. Ментальная диагностика – важная часть…

– Хватит! – Император резко поднялся, опираясь руками о стол. – Ты думаешь, я слеп? Думаешь, не вижу, как ты смотришь на этого мужчину? Как замираешь у его капсулы? Как проводишь там часы, забыв о времени?

Нирея молчала. Возражать было бессмысленно – отец слишком хороший правитель и слишком внимательный отец, чтобы не заметить очевидного.

– Я запрещаю тебе посещать северное крыло, – отчеканил Антуан. – Это не просьба, Нирея. Это приказ императора.

– Но почему? – вырвалось у неё против воли. – Он никому не мешает! Он просто лежит там, и я…

– И ты влюблена в него, – закончил император, и его голос дрогнул. – Я вижу это. Вижу каждый раз, когда ты возвращаешься оттуда с этим… светом в глазах. И я не допущу этого.

Нирея подняла голову, впервые за весь разговор встретившись с отцом взглядом.

– Почему? Потому что он из племени? Потому что у него нет титула? Или потому, что он… обречен?

– Потому что я знаю, что такое терять любимого человека! – выкрикнул император, и его голос эхом разнесся по кабинету. – Потому что я двадцать три года смотрю, как твоя мать лежит в стазисе, и ничего не могу изменить! Двадцать три года, Нирея! Ты хочешь такой же судьбы?

Воздух в кабинете словно сгустился. Нирея смотрела на отца и видела то, что обычно скрывалось за маской власти и спокойствия – глубокую, незаживающую рану.

– Я знаю эту историю, отец, – тихо сказала она. – Мама была счастлива с тобой до того, как… это случилось.

– И это «до того» длилось слишком мало! – Антуан отвернулся к окну, пряча лицо. – Ты даже не представляешь, каково это – любить женщину, знать, что она твоя пара, и не иметь возможности даже коснуться её. Слышать, как магия внутри тебя разрывается от тоски, и ничего не делать, потому что надо править, надо держать удар, надо…

Он замолчал, тяжело дыша.

Нирея смотрела на его широкую спину, на напряженные плечи, и впервые за много лет поняла, насколько же он одинок. Её великий, сильный, непоколебимый отец – просто мужчина, потерявший любимую.

– Отец… – Она шагнула к нему, но он резко обернулся.

– Ты хочешь знать, почему я запрещаю? – Голос императора стал тише, но от этого не менее пронзительным. – Тогда слушай. Тёмный маг, который иссушил твою мать, – Адриан Тариана. Родной брат-близнец моего деда. Он носит нашу кровь, нашу фамилию, наше проклятие уже больше ста лет.

Нирея замерла. Она знала эту историю лишь отрывочно, из дворцовых сплетен и обрывков разговоров.

– Мой дед, Алеан Тариана, был сильнейшим магом, – продолжил император. – С рождения ему был дарован двойной дар: тёмный боевой и светлый дар целителя. А его брат-близнец, Адриан… он родился обычным человеком. Ни капли магии. Тихий, скромный юноша, увлеченный наукой. Он создал портальные пластины, которые мы используем до сих пор. Гениальный ученый.

Антуан помолчал, собираясь с мыслями.

– Но была ещё одна женщина. Сария Варуа. Тёмная целительница, сильнейший менталист своего времени. Её выдали за Адриана по расчету, но она… она безумно полюбила его. А он, поглощенный наукой, почти не замечал её. И тогда она совершила роковую ошибку.

Нирея слушала, затаив дыхание.

– Чтобы вызвать ревность Адриана, она вступила в связь с моим дедом, императором Алеаном. Но мой дед имел… особые предпочтения. Сария не была к ним готова. Она пришла к мужу за защитой, а он ответил, что ему всё равно, что с ней делает его брат: он слабый человек, и нечем ему противостоять.

Император сжал кулаки.

– Тогда Сария, уверовав, что, будь у Адриана магия, он смог бы её защитить, начала ментально влиять на его разум. Внушать ему, что он должен обладать магией. Она не понимала, что делает. Она просто хотела, чтобы он заметил её. Чтобы полюбил. А в итоге… свела его с ума.

– Она… свела его с ума? – переспросила Нирея потрясенно.

– Да. Адриан, тихий ученый, помешался на идее получить магию. Начал ставить опыты на людях. Научился забирать магию силой. А Сария… она пошла ещё дальше. Она создала кристалл, способный удерживать чужую магию. И когда поняла, что кристалл слушается только её, приняла страшное решение.

Антуан посмотрел дочери прямо в глаза.

– Она добровольно заключила свой разум и свою силу в этот кристалл. Отдала себя всю, без остатка, чтобы Адриан мог пользоваться её даром. Чтобы он мог забирать силу других магов и передавать её через себя. Чтобы стал бессмертным. И всё это – ради любви. Ради того, чтобы он снова назвал её своим сокровищем.

Нирея побледнела.

– Она… сама себя заточила? Добровольно?

– Да. И теперь этот кристалл он носит на груди. Называет «сокровищем». И пока кристалл цел – он жив. Сколько бы смертельных ран мы ему ни нанесли, он выживает. Потому что Сария забирает удар на себя. Она хранит его жизнь ценой своей свободы. Уже больше ста лет.

– Боги… – прошептала Нирея.

– Поэтому я и запрещаю тебе, – голос императора дрогнул. – Не потому, что он из племени. Не потому, что у него нет титула. А потому что я знаю, каково это – любить того, кого можешь потерять в любой момент. И я знаю, на что способны женщины нашего рода, когда любят. Сария уничтожила себя, своего мужа и сотни других магов – ради любви. Твоя мать пошла на смерть, рожая тебя, – ради любви. А ты… ты готова пойти на всё ради того, кто лежит в стазисе и, возможно, никогда не очнется.

Он подошел к дочери и взял её за плечи.

– Я двадцать три года смотрю, как твоя мать лежит в стазисе, и ничего не могу изменить. Двадцать три года, Нирея! Ты хочешь себе такой же судьбы? Хочешь всю жизнь ждать того, кто, может быть, никогда не проснется?

Нирея смотрела на отца, и в её глазах стояли слезы.

– Я не знаю, отец. Я только знаю, что не могу без него. Когда я рядом с ним, когда касаюсь его разума… я чувствую себя живой. По-настоящему. Впервые в жизни.

Антуан закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза.

– Я запрещаю тебе, – прошептал он. – Это приказ императора. Ты поняла, лейтенант?

Нирея вытянулась по стойке смирно, пряча слезы.

– Так точно, ваше величество.

– Свободна.

Она вышла, чеканя шаг, и только за дверью позволила себе выдохнуть. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза.

«Торан…»

Ответа не было. Он никогда не отвечал, когда она звала его наяву. Только в те редкие минуты, когда она погружалась в транс у его капсулы, когда их разумы соприкасались, он становился реальным. Живым. Её.

«Я вернусь. Я обещаю. Что бы ни случилось.»

*****

Императорский дворец. Кабинет главы рода Тариана.

Антуан Тариана не сдвинулся с места, даже когда дверь за дочерью закрылась. Он стоял у окна, глядя на старый парк, но ничего не видел – перед глазами стояли совсем другие картины. Другие лица. Другое время.

Больше тридцати лет назад. Академия Тэйрон.

Четверо – Антуан, Ричард дэ Лакруа, Говард Олслан и Элина Айри – стали неразлучны с первой же встречи. Вместе учились, вместе тренировались, вместе влипали в неприятности и вместе из них выпутывались. Боевая четверка, как их называли.

Говард, сын верховной жрицы северного племени погонщиков Вильмы, выросший без отца, но впитавший с молоком матери любовь к горам и свободе. Он был могучим воином с белыми как снег волосами. Элина Айри, дочь вельможи из древнего рода, смотрела на него так, что сразу было ясно: это не просто увлечение. Ричард, герцог дэ Лакруа, верный друг, готовый прикрыть спину в любой схватке.

Антуан любил их. Всех троих. Как братьев и сестру, которых у него не было.

Годы учебы пролетели быстро. Говард и Элина поженились, уехали на север. Ричард женился на Аривии, телохранительнице и подруге Софии. А Антуан… Антуан нашел свою любовь – Софию, свою магическую пару. Они мечтали о детях, о будущем, о том, как их семьи будут дружить.

Но судьба распорядилась иначе.

Север империи Антарии. Ярмарка в Торге. Двадцать два года назад.

Антуан помнил тот день до мельчайших деталей. Он приехал инкогнито, под именем дядюшки Харда, чтобы предупредить друзей об опасности. Тот самый тёмный маг объявился в горах, и нужно было быть начеку.

Они встретились в скромном шатре на окраине ярмарки. Говард вошел первым, широко улыбаясь, и они обнялись как братья.

– Рад вас видеть, друзья, – сказал Антуан, отпуская Говарда и приветствуя Элину.

– И я, Антуан, – ответила Элина, приседая в реверансе. Он остановил её жестом – без церемоний, здесь они были просто друзьями.

В шатер друзья вошли с детьми. Говард снял с плеч маленькую девочку с белыми волосами и озорными голубыми глазами.

– Вы не одни. Познакомьте меня, – попросил Антуан.

– Это дети, – начал Говард, но Антуан перебил, подмигнув малышке:

– Я ваш дядюшка Хард.

– Мой сын Торан и дочь Талиана, – представил Говард, опуская девочку на землю. Та сделала смешной, но старательный реверанс.

Антуан улыбнулся, глядя на них. Торану тогда было двенадцать – высокий для своего возраста, с отцовской статью и материнскими мягкими чертами лица. Он держался с достоинством, но в глазах горел мальчишеский задор. Талиана, семилетняя егоза.

– Замечательные дети, – сказал Антуан. – Берегите их. Особенно сына.

Он перевел взгляд на Говарда, и улыбка исчезла с его лица.

– Говард, маг рядом. Он прячется в горах.

– Ты поэтому пришел? – Говард сразу стал серьезным.

– Да. Нужно быть осторожными.

– В Торге безопасно? – Элина задала главный вопрос, который волновал любую мать.

– Пока да, – ответил Антуан. – Но будьте осторожны. Он чует тёмных магов. Элина, дар твоего сына… ты должна быть особенно внимательна.

– Я знаю, – тихо ответила она, прижимая к себе Талиану.

Антуан посмотрел на Торана, который стоял чуть поодаль, делая вид, что не слушает взрослые разговоры. Мальчик был умен – это чувствовалось.

– Торан, – позвал Антуан. – Ты уже охотишься?

– Да, дядюшка Хард, – ответил тот с достоинством. – У меня хорошая пушнина в этом году. Обещал сестре браслет купить.

– Молодец. Помогай отцу. И береги сестру.

– Обязательно, – твердо сказал Торан.

Они попрощались. Антуан ушел, унося с собой тепло этой встречи и тревогу за друзей.

Больше он их не видел живыми.

Императорский дворец. Настоящее время.

Антуан сжал кулаки, отгоняя воспоминания. Прошло двадцать два года. У него самого уже взрослые дети. Теодор, старший, – ему за тридцать, он уже наследник, его пара Луара – дочь Ричарда и Аривии. Тайгер, второй сын, – ему двадцать семь, глава безопасности. Дэмион, третий, – ему двадцать пять, ректор академии.

И Нирея. Его младшая, долгожданная дочь. Та, из-за которой София отдала жизнь. Ей двадцать три. И она смотрит на сына его погибших друзей так, как когда-то Элина смотрела на Говарда.

Торану сейчас тридцать четыре. Двенадцатилетний мальчик, которого Антуан видел на той ярмарке, превратился уже в зрелого мужчину. Если бы не стазис, если бы не магия, забравшая его жизненную силу…

Но разум… разум, как оказалось, жил всё это время. Благодаря Нирее и его барсу Ахиллу, в которого он успел переместить часть себя.

– Ты похож на отца, – прошептал Антуан. – Такой же сильный. Такой же упрямый. И она… она похожа на мать. Такая же готовая на всё ради любви.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встала картина – маленькая Талиана, делающая реверанс, и двенадцатилетний Торан, обещающий беречь сестру.

«Берегите их. Особенно сына.»

Он сам не уберег. Не смог.

– Прости меня, Говард, – прошептал Антуан. – Прости, что не уберег твою семью. Прости, что твой сын столько лет пролежал в этой капсуле. Прости за Талиану.

Он посмотрел на портрет жены, стоящий на столе.

– И прости меня, Софи. Прости, что сейчас я вынужден причинять боль нашей дочери. Я просто не хочу, чтобы она повторила нашу судьбу.

Портрет молчал. Как молчал все эти двадцать три года.