Для тебя, Рио-Рита

Я запихиваю книгу в дипломат поверх всего остального, засовываю его в кладовку. Включаю ноутбук, вхожу в интернет. В мир, в котором теперь лишь светлый прямоугольник экрана дает хоть какую-то информацию, ты не один. Хотя я понимаю, что и эта информация может быть лишь иллюзией. И тот самый недавно появившийся у меня дневник, вовлекающий в сладостный обман, дающий ощущение, что можно разобраться в чужой жизни, – тоже иллюзия, ведь как ты надеешься разобраться в чужой жизни, если так трудно разобраться в своей?

Глава 4. Старая школа

Школа продолжалась своей нудной и в то же время успокаивающей чередой.

Раз можно учиться – значит, жизнь продолжается. Женя не могла сформулировать эту мысль, она даже не обдумывала ее. Просто когда подходила утром к знакомому зданию – еле освещенному, темно-коричневому, из старого кирпича, – в ней вспыхивала надежда.

Здание было построено как раз к тому времени, когда Жене нужно было идти в первый класс. Женя гордилась, что ее школа существует целых десять лет, что в ней до войны даже было центральное отопление и прекрасные электрические лампы, жаль только, что сейчас в классе горит только одна лампочка и стоит жуткий холод. Правда, сторожиха каждое утро перед занятиями затапливала щепками старую железную печку, труба от которой просунута прямо в окно, такие печки привез откуда-то директор, а потом учителя подбрасывали в нее палки и ветки, которые приносили сами ребята, помимо дров, выделяемых специально для всех школ в городе, но все равно Жене даже сейчас нравится ходить в школу. Каждое утро она встречается с Гелькой, с которой хоть и частенько не разговаривает из-за ссор, но все равно про себя радуется ей; из-за того, что видит Некрасова, входящего в класс в сером «взрослом» костюме, из-за Анюты и Николая Павловича. И даже присутствие в классе Миры не могло испортить Жениной радости. Дома было бы совсем тошно.

Пришли в их класс и другие эвакуированные – несколько девочек и один мальчик, со странным именем Джеймс Рибенгауз. Джеймс был сыном советского специалиста-металлурга, он родился в Америке, а потом с родителями приехал назад. И хотя Джеймс был во всем как бы совершенно «свой» и одевался очень просто, в спортивные шаровары, шерстяную кофту и кепку, многие в классе видели, что в нем все равно есть что-то отличающееся от всех остальных, а что именно, объяснить не могли. Женя считала, что по сравнению с Витей Некрасовым он выглядит как американский безработный, во всяком случае, она так представляла себе американских безработных. Но, конечно, для Жени это было в Джеймсе не главное.

Еще была странная девочка из Ленинграда – Эля. Она оказалась помешанной на животных и чуть ли не с первого класса ходила ухаживать за зверями в Ленинградский зоопарк. Она и сейчас уговаривала девочек создать в школе юннатовский кружок, но крысы и мыши Жене не нравились, ежей и кроликов не было, а бродячих собак она побаивалась, но и собак тоже не было. Неизвестно почему Эля выделяла ее из числа других девочек и чаще всего обращалась именно к ней, но Женя не поддавалась идее создания кружка.

Другие эвакуированные девочки оказались глупыми и сварливыми. Хвастались своей довоенной жизнью, нарядами, должностями их папаш.

Мира отличалась от всех.

Жене казалось, что она «фасонит» и задается, но Гелька утверждала, что нисколько, просто у Миры такой характер. Вообще Гелька очень восхищалась Мирой: все время отмечала, какие у Миры глаза и брови, какое у нее колечко, какая она вообще необыкновенная, будто других таких девушек в городе больше нет. И Гелька говорила, что вообще ни разу в жизни такого человека, как Мира, не встречала.

А Мира все время молчала. Чаще всего она сидела на уроках с отсутствующим видом, только изредка поднимая печальные, как говорила Гелька, глаза на доску (а чаще в потолок). Жене ее взгляд казался печальным не более, чем у коровы.

Мира никогда не участвовала в разговорах на переменах, просто сидела на одном месте за партой и, даже если в нее случайно попадала кинутая кем-то тряпка, не реагировала. Только однажды, когда тряпка попала ей прямо в голову, Мира спокойно сняла ее с волос и так же спокойно опустила на пол в проход между партами. Сначала все притихли, а потом дежуривший в тот день Некрасов подошел, поднял тряпку, отнес на доску и зачем-то сказал: «Мира, извини!» – хотя это вовсе не он ее кинул. И Женя отметила, что больше в этот день тряпками никто не кидался, хотя, впрочем, и перемен осталось в этот день всего только две.

Раздевалку в школе закрыли, и пальто теперь беспорядочной кучей сваливали на последнюю парту, пока мальчишки на уроке труда не соорудили из старых досок простую, как виселица, вешалку. Виселицей как раз обозвал ее Джеймс, и все захохотали, но название осталось. После уроков Мира вставала, затягивала платок у горла плотнее, надевала пальто, серую каракулевую шапочку (Гелька сказала, что, когда пойдет работать, купит себе такую же), одна выходила из класса и шла домой.

Женина мама вначале предложила, чтобы Мира ходила в школу вместе с Женей («Девочкам вместе будет повеселее»). Но как только они вместе дошли до трамвайной остановки и Женя свернула за угол, чтобы добежать до школы пешком, сэкономив гривенник, Мира спокойно села в подошедший трамвай и уехала – ни слова не сказав и даже не попрощавшись.

– Зачем ей прощаться, если все равно в школе все встретимся? – сказала Геля в ответ на Женькин возмущенный рассказ о коварном поступке Миры.

– Можно подумать, что ты, как Плевако, взялась ее во всем защищать, – ответила Женя и два дня после этого с Гелькой не разговаривала.

Но Жене даже себе не хотелось в этом признаваться – злость на Миру из-за комнаты менялась на скрытый интерес. «Я наблюдаю за Миркой, как Эля наблюдает за хомяком в своем зоокружке», – даже записала как-то Женя в дневник. Дальше развивать тему она не стала, но, попадись эти записи к современному психологу, тот бы сказал, что через Миру – такого непонятного ей человека – Женя стала познавать мир.

С сочинением вышло, честно сказать, не очень.

– Женя написала очень хорошее сочинение, – объявила Анюта, когда вошла наутро в класс с пачкой тетрадей. – Замечательно, что она писала о будущем, которое, я уверена, скоро наступит. Наша победа, ребята, не за горами.

Класс молчал, привыкший к Жениным успехам. Но Анюта вдруг сказала:

– Женя, пойди к доске и напиши название своего сочинения.

Анюта протянула ей тетрадку. Женя машинально взглянула на отметку и вздрогнула: «Хорошо».

Почему же только «Хорошо», если Анюта сказала «замечательно», «победа не за горами» – именно об этом ведь и писала Женя! У нее от обиды задрожали коленки. Ведь она отличница! Учиться на отлично – вот пока ее единственная гордость, единственное достояние. И мама спросит об оценке, и папе она должна будет написать о «хорошо»… А он, уж Женя-то знает, будет недоволен: «Какой смысл получать “хорошо”, если ты вполне можешь получить “отлично”»? Женя и сама так думала, но вот…

Она машинально взяла в руки мел и повторила на доске тему:

Во знаменование нашей победы.

Зачем, почему Анюта заставила ее снова написать? Может быть, слово «победа» теперь нужно писать с большой буквы?

– Вот, Женя, теперь я поняла, что это у тебя не описка, что ты сделала ошибку и до сих пор не видишь ее.

Голос у Анюты был строгий и огорченный одновременно, и Женя растерялась.

– Ну, ребята, кто теперь поправит Женю?

Но класс молчал, растерянно глядя на доску. Смотрела на ребят и Женя.

Геля подняла руку.

– «Вознаменование» – надо писать в одно слово!

– Садись, Полковникова, – поморщилась Анюта. – Еще у кого будут какие мнения? Рибенгауз?

– Если я не ошибаюсь, у Салтыкова-Щедрина сказано было так: «Сии дни праздновали и, в ознаменование общей радости, ели пироги». Правда, я не знаю, пироги и победа…

– Какое же произведение Салтыкова-Щедрина ты цитировал? – спросила Анюта, а Гелька ехидно фыркнула.

– «Помпадуры и помпадурши», 1874 год.

Женя покраснела. Она даже и не слышала никогда о таком произведении. Гелька состроила гримаску.

– Прекрасно, Джеймс, – сказала Анюта. – Ты великолепно начитан. Все ребята в этом должны брать с тебя пример. Но кто еще скажет, как надо правильно писать «в ознаменование» и почему?

– Левицкая! А что ты скажешь?

Мира встала, повернула голову, как бы смотря не напрямую на Анюту, и уж тем более не на Гельку. Жене показалось, что Мира смотрела на нее.

– Я думаю… – голос у Миры был такой низкий и густой, что, казалось, это не ученица отвечает урок учительнице, а две равные по возрасту женщины ведут неспешную беседу друг с другом за чашкой чая. – Я думаю, что Кириллова специально написала не так, как принято в словаре. Она хотела подчеркнуть главное – знамение. Ведь наша победа предначертана свыше, как знамение торжества справедливости.

Анюта немного опешила, а Женя прямо вспыхнула:

– Еще чего! Я ни про какие знамения ничего не писала! Знамение – это вообще что-то религиозное. А мы – атеисты. Комсомольцы вообще не могут верить в бога!

– Некрасов, а ты как думаешь? – Анюта рукой приказала Мире сесть.

– Я…

Обычно у Вити Некрасова всегда был готов правильный ответ. Но сейчас он почему-то молчал и делал какие-то странные глотательные движения, будто вдруг подавился.

– Я… – он долго прокашливался, очевидно, собираясь с мыслями. – Я думаю, – наконец, выдавил он, – что это тот редкий случай, когда и Левицкая, и Кириллова, обе могут быть правы. Вероятно, в смысле этого заголовка может быть применено право автора написать так, как ему хочется.

– Это что еще за право автора? – удивилась Анюта.

– Бывают же исключения, когда автор ставит знаки препинания не так, как это предписывается грамматикой, а так, как он считает нужным, чтобы интонационно выделить смысл своего предложения. Возможно, что и в этом случае Женя Кириллова написала с ошибкой специально.

– Некрасов, ты же всегда русский язык знал на отлично, что же с тобой случилось? – переспросила удивленно Анюта.

Женя, вся красная, уже исправляла на доске название своего сочинения.

– Я не имела в виду знамения. Раз ошиблась, значит, ошиблась, – зло поджав губы, сказала она. – Теперь уж запомню, как пишется это несчастное слово.

– Женя! – Анюта даже пристукнула ладошкой по столу. – Ты написала прекрасное сочинение! Никто из нас не сомневается в нашей победе! А за твою ошибку мне пришлось снизить тебе оценку. Очень досадно. Садись.

«Мне тоже», – хотела пробурчать себе под нос Женя, но промолчала.

Вот ведь предательницы! Гелька – та вылезла указывать на ошибку, Мирка вообще приплела черт-те что. Один Некрасов, как ей казалось, хотел ее выручить. Какой он дипломат, и какой он добрый – Витя Некрасов! Сказал, конечно, какую-то чепуху про авторское право, чтобы Анюта поскорей отстала… Как он сказал?

«И Левицкая, и Кириллова – обе могут быть правы!»

И Женя уже не так огорчилась своему «хорошо».

Глава 5. Кринжово

– Ма-а-ам!

– Ну что?

– Нам дали задание сделать онлайн бессмертный полк!

– Ну, сделай.

– А как я сделаю?

– Ну я не знаю. – Елена подняла голову от ноута, с которым сидела за кухонным столом, и посмотрела на дочку растерянно – она сама еще была вся в работе. – А что для этого нужно?

– Все делают из фотографий. Родственников-фронтовиков несут.

– У нас тоже есть, – Елена обрадовалась, что вопрос можно решить быстро. – Твой прадедушка. Он всю войну прошел. Такой симпатичный – старший лейтенант. У него орденов и медалей была целая куча. Поройся в гардеробной. В левом шкафу на дне есть старая сумка. В ней альбомы с фотографиями, какие-то старые документы, чего только нет!

Это было целую вечность назад – целых два дня, когда Соня еще не знала, что под старыми фотографиями лежит дневник.

Теперь она вышла из гардеробной и стояла, скинув тапки, в дверях кухни на нагревающемся полу.

Был тот самый час, про который раньше говорили со спокойствием и безысходностью: вечереет. В такой час хочется усесться поудобнее и послать всех подальше. Соня уловила этот момент, подошла к высокой старинной этажерке у окна (на такую, наверное, когда-то ставили слоников в ряд – от самого большого до крошечного) и включила лампу в желтом матовом абажуре. Рисунок в виде старинных географических карт по окружности абажура осветился изнутри и будто манил приключениями из сгинувших веков.

– Мам! Я в гардеробной нашла большой коричневый конверт, – сказала она матери, постоянно теперь работающей в кухне. Макбук, кружка с кофе, два телефона и выключенный сейчас принтер на пластиковом ящике для картошки – это все теперь считалось ее мини-офисом.

– Угу.

– Большой такой конверт, из плотной бумаги. – Дочь нетерпеливо почесала одной голой ногой о другую.

– Что?

Елена с трудом оторвалась от таблиц на экране. Она была еще вполне молодой и симпатичной, но дома, в халате и без прически, Соня видела в ней не менеджера, а только маму. Ну, и пусть, лишь бы слушалась.

– Бананы в пакете. Можешь взять два. Нам с папой по одному. – Елена отвернулась и снова уставилась на таблицы.

– Я не про бананы. – Соня подошла к кухонной тумбе и взяла из вазы яблоко.

Елена снова рассеянно посмотрела на худенькую спину, такую знакомую и родную (одна лопатка чуть приподнята от того, что Соня вечно сидит у стола боком), и ноги, которых в этом году не коснулся загар, потихоньку наливавшиеся мышцами и уже не похожие на палочки-карандаши.

– Сонь, у тебя шорты на попе грязные, и футболку неплохо бы сменить. Брось в корзину, я завтра постираю.

Она повернулась к экрану, и «хвост» на затылке, перетянутый резинкой, слегка качнулся. Соня вспомнила материну привычку крутить этот хвост в минуты задумчивости и свое слепое копирование этой привычки, с прикусыванием кончика вдобавок.

– Уделила внимание дочери, называется. – Соня хрустнула яблоком. – У Шуберта есть «Музыкальный момент», а у нас воспитательный.

– А? – навела стрелочку и стала что-то исправлять в таблице Елена.

Соня подошла к окну, выглянула через стекло во двор.

– Ничего. Шуберт. Я его в четвертом классе играла. На нашем древнем раздолбанном пианино столетней давности. Прабабушкином еще.

– Сонь, я, вообще-то, работаю. – Елена подняла голову и снова невидящим взглядом уставилась на дочь. – Включи, пожалуйста, пылесос. У себя и у папы. А здесь не надо, будет мешать.

– Круто, – сказала Соня. – Мама работает. Я тоже работаю. Учусь. В предвыпускном классе. Про который нам задолбали, что он очень важен. Но со мной почему-то никто не разговаривает.

– Ага, – сказала Елена и опять что-то исправила в таблице.

– Мам, ты вообще меня слышишь? – Соня подошла вплотную к столу и положила руку на клавиатуру «мака». – Я тебя о чем-то спросила.

Елена отодвинулась от экрана, уже внимательней посмотрела на Соню и сказала:

– Повтори. – Ей стало стыдно. Наверное, она правда уделяет дочери мало внимания.

– С этим карантином все с ума сошли! – вдруг заорала Соня вовсе не о том, о чем раньше хотела спросить. – Мне пора стричься, между прочим, а парикмахерская не работает. Что мне делать?

«О господи. Какая-то тупость, – подумала Елена. – Что делать. Откуда я знаю, что делать? Надо ждать. Не может же так быть, чтобы эта эпидемия продолжалась вечно. Ну, наверное, кто-то что-то придумает, что-то сделает, всех спасет. Вообще, все это напоминает какой-то дурацкий фильм про апокалипсис, про эпидемии, про инопланетян…»

Она потерла лицо и стала массировать себе шею. Вот оно, следствие долгого сидения за столом. Ей еще нет сорока, а уже вовсю остеохондроз. А дочери нет еще шестнадцати, а одна лопатка выше другой – с первого класса. И эта девочка с милой поднятой лопаткой ждет, что ей ответят про парикмахерскую. Вероятно, кто-то знает, почему они не работают, так же, как и магазины одежды, и фитнес-залы, и кинотеатры. Вероятно, кто-то знает, насколько действительно опасно все, что происходит. Зря бы не закрывали?

– Я тоже хожу со старым маникюром, – сказала она. – Не умерла.

– Упс, – сказала Соня в ответ. – Ты же в школу не ходишь?

– Ты тоже сейчас не ходишь.

– Я все время думаю, как бы мне случайно пальцы перед экраном не выставить.

– Не верю, – сказала Елена. – И ногти твои никто и не разглядывает. Не сочиняй. Их не видно.

– Вот обкусаю до мяса, и будет видно.

– С чего это?

– От нервов, мамочка. У нас весь класс уже задолбался. Вон, под глазами синяки, никакие патчи не помогают.

– В сети надо меньше сидеть, а спать больше.

Соня закатила глаза, как бы показывая: что это поколение может еще предложить, чего от него ждать? Положила яблоко, подошла к матери сзади и сделала вид, что кусает ее в шею. При этом она громко рычала, но эти игры для матери были уже неприятны – не то что когда Сонька была совсем маленькой. Когда у дочки резались зубы, она кусала все подряд, и Елена сама давала ей грызть свой палец.

– Сонька, ну хватит.

Но игра рассмешила Соню.

– Ня-ня-ня-ня! – замычала она, прижимаясь теперь к материнской спине и обхватывая ее обеими руками.

Соня думала, что хочет, чтобы мать поговорила с ней, ответила наконец про тот коричневый конверт, и в то же время смутно ощущала, что в ней самой уже нет той острой потребности просто все время быть с матерью, как это бывало раньше. Наверное, сам запах дома, интимное и интуитивное воспоминание «маленькости» – то самое ощущение младенчества – постепенно переставало быть обязательным, готовилось исчезнуть, и это позволяло Соне чувствовать себя сейчас все-таки удивительно свободной, несмотря на любые карантины.

– Ну ладно, хватит обнимашек. – Елена захлопнула крышку макбука и с наслаждением потянулась. Руки у нее были нежные, тонкие, и Соня, залюбовавшись ими, посмотрела и на свою руку – похожа или нет.

– Кофе? – спросила Елена. – Растворимый или сварить?

– Чай.

У Сони запикали смарт-часики на руке. Они пикали очень часто, показывая Соне разные потребности ее дня, приводя мать и в восхищение, и в замешательство. Если уже сейчас у девочки расписан весь день, что будет дальше?

– Учти, у меня всего сорок пять минут, – сказала Соня.

– А потом что?

– Потом испанский, а после него английский.

– Ладно. – Елена взглянула вниз на Сонины ноги. – Пойди, надень тапки.

– Не холодно.

Соня уселась на кухонный диванчик, как всегда, подобрав под себя одну ногу, и стала листать что-то в телефоне, одновременно наблюдая, как мать достает из белых шкафов синие чашки, споласкивает кипятком заварочный чайник, всыпает заварку. Соне нравилась их квартира, нравилась кухня – вся белая, а горизонтальные поверхности из дерева янтарного цвета. Да и город их нравился, и школа, но все-таки… Хотелось чего-то другого, неосознанного пока, необычного, не такого, как у всех. И дело было не в шмотках, стрижке или даже машине, которую, как говорил папа, пора уже менять.

– Сонька выучится, денег подкинет, и поменяем, – смеялся он.

И Соня думала, что да, конечно, когда выучится, – но только если еще будет жить здесь, а не где-нибудь в другом месте. Каком, она пока не очень представляла, но кое-какие наметки имела. Главное – поступить туда, куда хочет.

Соня вздохнула: для этого придется уезжать. Пока в столицу, а потом… Молекулярная биология – море перспектив. Только бы не случилось осечки. И год терять не хотелось, и вообще: все поступят, а она что же? А здесь, в своем городе, университет не тот. Хотя здание и старое, и красивое, но… не то.

Соня вспомнила, как отец рассказывал, что университет (да и другие большие здания в городе) строили пленные немцы. И были эти немцы за колючей проволокой такие худые, такие несчастные, что люди даже плевать в них не хотели. И не обзывались, не ругались, когда проходили мимо, а только низко опускали головы, чтобы не смотреть.

Соня знала, что давным-давно семья отца раньше жила как раз на этом самом месте, на их теперешней улице. Соня, когда была с классом на экскурсии в музее, видела старый план города. Их улица была нанесена на план еще до революции, только стояли на ней старые, одноэтажные дома. Отец родился в одном из них. Дом был хороший, крепкий, теплый, а в палисаднике под окнами цвели георгины. У ворот две рябины, на них привязали веревки и повесили качели. Соня не прочь была бы сейчас покачаться.

Одна только фотография и осталась от того палисадника.

Ее бабушка стоит рядом с дедом, оба еще молодые, и бабушка в летнем платье, а дед в пиджаке и рубашке с воротником навыпуск. Сбоку пристроился какой-то старик с костылями, в костюме с галстуком, и одна нога у него какая-то странная: брючина на ней очень длинная, достающая почти до земли – так, что и ботинка не видно. Под рябиной в коляске ребенок. Это и есть Сонин отец.

Соне удивительно смотреть на этих людей: впечатление, будто это документальный фильм из той эпохи, про которую никто ничего не знает. Для Сони эта эпоха – как Древний Египет. Египет только красивее. В Сонином представлении он весь блестел золотом и бирюзовой эмалью, и, хотя Соня прекрасно знала, что там были рабы, что людей насмерть забивали палками и, привязывая к колесницам, таскали за ноги, к этому всему как-то странно примешивались современные пальмы, бассейны и браслеты «все включено».

Уже и отец мало что знал о том палисаднике. Он до сих пор слушал «Наутилус» и БГ, а когда Соня говорила, что в их треках нет ничего особенного и лучше бы он послушал кого-то современного – усмехался и говорил, что Соня ничего не понимает.

В начале 80-х тот дом, как и все другие такие же дома по соседству, снесли. Бульдозерами сровняли палисадники, сломали рябины, но зато поставили вдоль всей улицы девятиэтажки. Дедушкина семья получила в одной из них квартиру (это называлось за выселением) и радовалась, что не надо теперь заботиться об отоплении, а из крана течет горячая вода. А потом, лет уже через тридцать, в этих же дворах – между детским садом, магазином и поликлиникой – выкопали котлованы и повесили на щит генеральный план развития микрорайона. Красные кирпичные высотки с дворами, запертыми шлагбаумами, напоминали на плане отдельные государства. Тут уж подсуетились Сонины родители, и Соня сказала, что хочет жить высоко, этаже на двадцать пятом. Ипотеку за квартиру они выплачивают до сих пор.

Соня знает, что родителям, в общем-то, нелегко. А кому сейчас легко? Ей?

Квартира Соне нравится. Таких домов здесь шесть, и в них живет половина ее класса. Только некоторые ездят в их элитную школу с других улиц, из других районов. Кто-то и на трамвае ездит – трамвай ходит недалеко, но большинство привозят родители на машинах.

Если смотреть с лоджии вниз летом, зеленые кроны берез и лип смыкаются над крышами старых девятиэтажек, и Соне нравится, что она живет выше всех.

Возле подъездов консьержки устроили цветники. Посажены даже розы. Кое-где струятся небольшие фонтанчики. Из Сониной квартиры видна и школа. Дальше, за школой, сквер, вдалеке над ним крыша оперного театра с золотым Аполлоном, еще дальше – здание филармонии на широком проспекте, где ходит трамвай, а кругом – дома, дома… Красиво, особенно вечером, когда с двадцать пятого этажа ты видишь внизу море огней.

Соня выпила чай, посмотрела на свои часики и снова пошла в гардеробную.

– Мам! Письма читать можно?

– Господи, что мне, жалко?..

Соня наугад вытянула пачку открыток, перевязанную веревкой, развязала. Почерки были разные. На одной – совершенно детский. То ли первоклассник писал, то ли вообще дошкольник. Ошибки зачеркнуты косой чертой, а сверху написаны правильные буквы.

Дорогая доктор Женя! Я уже почти здоров. Кровь из носа не идет. Могу бегать. Спасибо вам.

Вова Филимонов.

Внизу – короткая приписка взрослым почерком:

Дорогая Евгения Васильевна! От всей души поздравляю Вас с Днем Октябрьской Социалистической Революции. Желаю крепкого здоровья и счастья. Спасибо Вам за сына. Когда нам приехать на осмотр? Можно в декабре?

Дата не поместилась в линеечку и поэтому стояла в углу наискосок:

1 ноября 1967 года.

Какая даль! Столько лет назад…

Соне стало неуютно. Она подняла голову, мельком обвела взглядом знакомые предметы, фотографии на стенах… Вот она с родителями на море, вот они в Праге.

Она просмотрела мельком другие открытки. Незнакомый и какой-то даже враждебный, трудный, полный тревоги мир проглядывал сквозь эти надписи. Человеческое горе, с которым Соня еще никогда напрямую не сталкивалась, было далеко от нее и поэтому не вызывало сочувствия, а только как-то взвинчивало и напрягало.

На лицевой стороне в основном были изображены букеты – розы, гладиолусы, анютины глазки. Встречались виды городов или отдельные здания. Много было «С Новым годом» и «С Международным женским днем». Годы на шапках Дедов Морозов, на их мешках с подарками значились разные, самый последний – 1995. А Международный женский день закончился еще раньше: на открытке с букетиком блестящих незабудок четко просматривался почтовый штемпель с цифрами «1990».