Полная версия:
Для тебя, Рио-Рита
Ирина Степановская
Для тебя, Рио-Рита
© Степановская И., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Für mich, Rio Rita,
Bist du Granadas schönste Señorita,
Für dich, Rio Rita,
Klingt meine Serenada in der Nacht[1].
O. H. Adam, J. BrestЧасть первая. Пасодобль
«У счастливых людей нет истории».
Агата КристиЭто был даже не портфель, а дипломат.
Теперь-то уже, наверное, не все понимают, что это такое. Дипломат по сути – плоская коробка из кожи или кожзама, с жесткими картонными гранями, двумя «чемоданными» замками и «чемоданной» же ручкой. С начала 70-х он был очень популярен у мужчин, доброе десятилетие заменяя портфель. Многие носили в нем вовсе не документы, а бутылку какого-нибудь бухла (от водки до шампанского), пару бутербродов, завернутых в газету, и грязные носки. Такое содержание для дипломата было насмешкой, но этого никто не замечал.
В 1972 году отцу исполнилось тридцать, он считался «молодым» преподавателем в Политехе, и портфель-дипломат был атрибутом его модности и значимости. Отец носил в нем вещи как раз очень ему нужные – отпечатанные на пишущей машинке лекции, научные статьи, методические пособия для студентов.
Я была поздним ребенком: когда родилась, отцу уже приближалось к сорока. После смерти мамы он внезапно ушел из университета. На моих глазах отец выбросил все свои лекции, забив дипломат старыми фотографиями, обращениями и письмами (в разные организации и по разным поводам, никогда меня не интересовавшим). Еще почему-то там оказалась книга какого-то неизвестного мне автора – Левицкого: «Сопротивление материалов с основами теории упругости и пластичности». Какое отношение сопротивление материалов имело к политэкономии, которую всю жизнь преподавал мой отец, так и осталось для меня неясным.
Но сейчас на моем столе вовсе не фотографии из дипломата (я их и не доставала оттуда: только положила сверху больничные выписки и снова закрыла).
Я смотрю в окно поверх экрана ноутбука на заснеженный двор. Вдоль двора рядами стоят машины; некоторые из них все еще в снегу, хотя первый сильный снегопад был два дня назад. Есть и почищенные, и их разноцветные крыши вносят разнообразие в пустое безмолвие двора. За машинами детская площадка, из-за ковида тоже пустая. Еще дальше – деревья и узкая дорожка между домами к магазину «Пятерочка». Двое парней в зеленых рабочих жилетах и медицинских масках на смуглых лицах скребут снег, какая-то женщина в короткой шубе (и тоже в маске) выгуливает собачку.
Сбоку от моего ноута лежат ксерокопии нескольких страничек дневника одной девочки. Эти копии послала мне Соня Кириллова из моего 9 «В» – самая ответственная девочка из нашего лицея.
Первая запись на этих страничках датирована летом 1939 года.
Почерк явно не взрослый: перьевая ручка двигалась с аккуратным нажимом (так каллиграфически никто из моих учеников нынче бы не написал).
Сегодня, в один из предзимних дней 2020 года – то есть спустя более восьмидесяти лет после того, как чья-то детская рука выводила дневниковые слова, – я сижу на «удаленке» из-за коронавирусной пандемии и смотрю на эту запись. Через пять минут у меня начнется онлайн-урок в Сонином классе, и я готова к нему, как и к следующим трем, но думаю не про урок, а про дневник 1939 года.
Люди, о которых в нем идет речь, так же далеки от моего настоящего, как Клеопатра или Ленин, но почему-то сейчас они интересуют меня гораздо больше, чем вышеупомянутые персонажи, и даже больше, чем мои ученики, которых я учу уже не первый год. Из-за этого дневника я уже сутки живу с ощущением погружения в какую-то тайну – что, кстати, никогда не возникает, когда я думаю про сегодняшних учеников. С ними все ясно: переизбыток информации, периодически возникающее чувство потери и одиночества, влюбленность – в общем, все то, что повторяется из поколения в поколение. Интересно, примешивается ли сейчас к их мироощущению чувство опасности из-за пандемии? Многие дети лет до пятнадцати живут как звери, просто перенимая опыт родителей в элементарных вещах, таких как еда, сон или учеба. И только при столкновении с чем-то непонятным и захватывающим (как, например, любовь, жестокость, грубая сила) начинают поражаться своим собственным открытиям – и через это познают себя.
Забавно, что никто не хочет, чтобы их дневники видели мама и папа. Одноклассники сейчас переписываются в социальных сетях. Родителям письма теперь не пишет никто. Почти никто, почти никогда… Только если вдруг не решит, что больше не хочет, не собирается, не может жить.
Но я не хочу заканчивать фразу этим страшным в данном контексте глаголом «жить».
Я снова перечитываю дневник – ту страничку, которую переслала мне Соня.
Глава 1. Дневник
8 июня 1941 года.
Я перешла в 9-й класс. Наверное, сейчас я уже стала большая. Кончила год отличницей, но что от этого толку, я сидела, сидела за уроками до боли в глазах. Ну получила бумажку с отличными отметками. Только, конечно, хорошо перед ребятами. У нас два отличника – В.Н. и я. Из девочек я учусь лучше всех. Некоторые ребята ушли в военную школу на летчиков. Туда многие хотели уйти, даже В.Н. хотел поступать, но его не приняли, сказали, из-за роста, слишком высок. Мы сначала пригорюнились, что многие уходят, но потом ничего. Некоторые ребята так переменились! В.Н. тоже совсем другой стал, уже не вспыльчивый и не придирчивый, а стал очень вежлив и уступчив…
Дальше я буду писать по-английски, не хочу, чтобы мама увидела. А по-английски она не поймет.
…I supprise, why I think about him too much… (Дальше я просто перевожу) …Мне очень нравятся его глаза и светлые волосы. Что это? Почему, когда я смотрю на него (здесь была использована не совсем правильная конструкция), мне все время хочется смеяться? Он тоже улыбается иногда, когда глядит на меня… Я очень рада, что он не пошел на летчика.
Г. сказала, она слышала разговор, что нашу школу хотят разъединить с мальчишками. Их перевести в другую, через три улицы. Вот плохо будет, мы с девочками вообще все переругаемся…
Во время пандемии много чего странного приходит в голову.
Ограничительные меры для меня – это блокада. Без голода, но блокада. Весной нельзя было выходить из дома (кроме как в магазин или в аптеку), теперь закрыты музеи и театры, но пока еще можно думать. Мой дух уже почти сломлен необходимостью постоянно торчать у себя в комнате, думая о еде. Мысли о еде весьма навязчивы, хотя и нельзя сказать, что есть хочется больше, чем раньше. Наверное, так проявляется стресс. Организм хочет наполнить себя пищей про запас – вдруг потом не будет. Но, несмотря на сытость, я все равно испытываю чувство какой-то странной тошноты и пустоты, будто теряю собственное «Я». Немного напоминает беременность: живешь и знаешь, что не совсем уже себе принадлежишь. Поэтому сейчас особенно приятно думать не о работе, а о чем-то абстрактном, меня напрямую не касающемся. Впрочем, если эти несколько страничек дневника, как теперь говорят, «зашли» – значит ли это, что они меня не касаются? А если касаются, то как именно? Или думы о постороннем – просто средство убежать от опасного настоящего?
Родители детей из 9 «В» жалуются: с тех пор как объявили изоляцию, их чад вообще невозможно оторвать от компьютерных игр. Эпидемия ковида идет параллельно с эпидемией видеоигр. Может быть, я тоже играю в какую-то виртуальную игру, придумывая прошлое? Интересно, могли ли все эти люди из дневника, которых незнакомая девочка обозначала инициалами В.Н. или В.В.Н., или Г., или М. и которые теперь существуют в моем сознании, думать так, как я это воображаю?
Ну например:
В.Н. Может быть, рассказать Джеймсу? Сам я, похоже, ни в чем не могу толком разобраться. Особенно в том, что такое любовь. Любовь – это страшно или прекрасно? Если прекрасно, то отчего тогда меня охватывает ужас? Я уже вырос такой взрослый и рослый (на листке может быть нарисована смешная рожица и длинная сосиска, означающая тело, с палочками рук и ног. Между ног пририсована еще одна, стыдливо заштрихованная, сосиска, устремленная вверх), а хочу всего правильного и хорошего, как маленький.
В.В.Н. Какой дурак! Молодой и глупый дурак! Зачем ему в 17 лет жениться на еврейке, у которой уже сидит отец и, вероятно, скоро посадят и мать? И я буду круглым дураком, если до этого допущу.
Ж. Я буду писать о В.Н. по-английски, чтобы не прочитала мама и не рассказала папе. А по-английски она, если и найдет дневник, не поймет.
Г. Все, что я думаю о М. – обо мне и о ней, – это очень чисто, хотя я не знаю, как мне к этому относиться. Это совсем не похоже на то, что бывает по ночам между моей матерью и «им». Мне стыдно, но своего отца я теперь называю не папой, а «им», потому что он стал похож на что-то ужасное. Я даже в дневнике не могу написать, на кого он стал похож. Если честно, то на животное. Мне его жаль, он тяжело работает, он приходит с завода даже не каждый день, он приносит паек нам, а мать делит его между всеми. Он – герой, стахановец, но все-таки… Когда он дома, он всегда злится на меня и братьев. Ругается, что мы дармоеды и не хотим хорошо учиться. Орет, что будь братья постарше, он бы заставил их работать на заводе и тоже зарабатывать пайку. Я никому об этом не рассказываю, даже Ж. До войны отец таким не был. Наверное, эти мысли – самое стыдное, о чем я думала когда-нибудь в своей жизни.
М. Предательство – вот главное, вот что меня окружает. Все предают всех. Мать предала отца, отец предал меня, и Николай тоже предал меня. Для завершения этого круга логично утверждать, что я тоже, в свою очередь, предала В.Н. А про В.В.Н. я точно знаю, что я его ненавижу.
Интересно, насколько я близка к правде в своих фантазиях? Если Г. – это Гелька, как ясно написано в дневнике, то саму девочку, автора этих страничек, зовут Женя. В.Н. – скорее всего, их одноклассник. Похоже, что Геля и Женя – подруги. Это я заключила из текста, который следует дальше. Ангелина и Евгения – красивое сочетание. Мне нравится. Но тогда кто такая М.? И кто такой В.В.Н.? А Николай?
Мысли на отвлеченные темы спасают от желания убежать и спрятаться в какой-нибудь темный угол, потому что от всех этих новостей по поводу ковида меня временами настигает страх, переходящий в панику.
Странички дневника лежат на столе, я листаю их снова и снова. Почему? Из-за их безусловной искренности. А еще – в них есть что-то такое простое, в общем-то, давно известное, но в то же время и совершенно таинственное, интригующее, не соответствующее нашим представлениям о жизни во время войны.
Мы учим с детьми даты, фамилии, государства, конфликты, а я так и не знаю, удается ли мне донести до них, что вообще-то история (мой предмет) – это не совсем «интересная история, которая сейчас произойдет на Патриарших». История, как я понимаю ее, – это время. Одновременно и длительное, и настоящее, и прошедшее – оно и вызывает цепи событий. Время – самое интересное, что можно получить от такого предмета, как мой. Про него никогда не знаешь ничего точно, кроме того, что оно уже было. Оно ускользало и ускользает, и никогда до конца не понимаешь подоплеку событий, даже если видишь портреты, читаешь тексты договоров, приговоров, дневников и писем. За ними всегда скрывается нечто большее, чем задокументировано: огромное, недостижимое – то, что невозможно прочитать между строк. Я имею в виду ту настоящую жизнь, которую проживают участники событий. А те, кто приходят позже, все равно не могут до конца ни осознать, ни даже представить ее полной картины, которая принадлежала людям, существовавшим до них. И получается, что настоящее (и то, как мы его представляем) – это двойной шаг, как в пасодобле, когда танцор изображает быка и тореро одновременно.
Я прекращаю чтение. Нажимаю на кнопку «включить» и начинаю урок. Параллельно, на другом – прошлом – временно́м витке, что-то строится и разрушается, крепнет, разваливается; текут события, клубится пар над холодной землей, поднимается дымок из труб, течет время…
Глава 2. К вам эвакуированных подселяют?
Блеск, желтизна и запах краски. Полы, выкрашенные в начале июня, теперь уже не пахли так одуряюще новизной, только все еще блестели после мытья.
Женя хорошо помнила эти дни в самом начале каникул.
Папа сказал:
– Надо Жене сделать собственную комнату. Она ведь уже почти взрослая. Тем более она отличница.
У Жени прямо дыхание перехватило, так она хотела иметь свою комнату, но стеснялась сказать. Ведь даже у папы не было хоть маленького кабинета или мастерской, и у мамы не было собственной спальни. Только бабушка когда-то царствовала в своем маленьком убежище: угловом помещеньице с небольшим окном, выходящим на улицу. До сих пор там стояла ее кровать. Женя, когда была маленькой, часто забегала в ту комнатку к бабушке. Там все казалось ей немного таинственным и волшебным: и старые вещи, и сама бабушка с ее старомодной прической, неизменной брошкой у ворота на платье. После бабушкиной смерти комнатку закрыли. И вот теперь папа решил отдать ее Жене.
Первым делом распахнули окна. Сирень из палисадника рванулась через подоконник пушистыми кистями, будто кто-то протянул Жене огромный букет. По дороге за палисадником прогрохотал грузовик, а за ним вдруг сразу стал различим звук кастаньет «Рио-Риты», будто грузовик притащил мелодию за собой – и сам под эти кастаньеты уехал.
Всю старую мебель сдвинули. Столик для шитья вынесли в «большую» комнату, в которой Женя раньше делала уроки. Стены и потолок покрасил сосед-маляр, а подновить пол решили сами. Папа подстелил газету, поставил банку с краской, встал на четвереньки и начал быстро красить. Краска была густая, скапливалась на конце круглой кисти. Папа делал вдоль каждой половицы несколько жирных клякс, а потом быстро их размазывал. И Жене тоже хотелось попробовать красить, но папа сказал, что он сделает быстрее. Его рука действительно очень быстро ходила по доскам, как рейсфедер вдоль линейки на уроке черчения. Папин бритый затылок поворачивался за рукой – то влево, то вправо, – и Женя видела, как постепенно покрывается крошечными капельками его шея и темнеет, увлажняясь на спине, серая рубашка в полоску. Мама пришла из кухни, посмотрела и сказала:
– По-моему, слишком ярко. Как яичница. Вам не кажется?
Тогда папа встал с колен, положил кисть на крышку от банки, отошел подальше, чтобы лучше оценить, хорошо получается или нет, прищурил один глаз и подмигнул Жене:
– Ну как тебе? Ярко или нет?
И Женя сказала, что все отлично, что ей очень нравится. И это было правдой. Женя вообще врать не любила.
Когда полы просохли, мама принесла из кладовки темно-красную домотканую дорожку. Женя сама раскатала ее вдоль комнаты, от окна до стены, и все прохаживалась по этой дорожке босиком, все любовалась на блестящие полы и новый, специально купленный для нее у кого-то из папиных знакомых деревянный письменный стол. На бабушкино зеркало в темной раме, под которым теперь сделали полочку для расчески и куда Женя положила бабушкину заколку. Заколка ей тоже очень нравилась, хоть и была старомодной.
…Часы с кукушкой пробили четыре. Скрипнула калитка (та, что была со двора, а не с улицы), и раздался топот бегущих по деревянным ступенькам ног. Кто-то быстро застучал в кухонную дверь.
«Наверняка Гелька. Не в Гелькином характере оставаться дома, когда только начался учебный год». – Женя накинула папину душегрейку на тонкой овчинке и пошла открывать.
Подружка сняла в прихожей пальтишко, вбежала, топая ботинками, в комнату.
– К вам эвакуированных подселяют?
Тонкая, с острыми локтями и коленками, со звонким голосом, Гелька не умела ходить, только бегала. Рыжие ее волосы все время выплясывали из-под синего головного платка – никакой гребень не мог их удержать; кончик носа лоснился, в зеленых пестрых глазах мелькало что-то бесноватое. Вот и сейчас она так решительно уставилась на подругу, что Женя даже отошла немного: будто проглотить хочет.
Какие же они с Гелькой все-таки разные! И почему они дружат? Женя Гельку не очень-то уважала, считала легкомысленной. Классная руководительница, Анюта, когда давала им характеристики перед каникулами, так и сказала: «Женя Кириллова – девочка серьезная, ответственная, а вот ее подружке Геле Полковниковой надо бы серьезности поднабраться». Женя тогда усмехнулась мысленно: значит, правду говорят, что противоположности сходятся.
Сама Женя считала себя умной и рассудительной, не в пример Гельке. Вот только добавить бы к ее серьезности еще чего-то такого, чтобы никто в школе уже не стал бы ее называть «кириллихой». Может быть, это оттого, что она слишком бледная? Вон у Гельки щеки – морковный цвет, а у нее, Жени, всегда все бледное: что лоб, что шея. И волосы не поймешь какие – то ли русые, то ли каштановые, и глаза к ним в тон, светло-карие, почти прозрачные, папа говорил, как коричневые агаты. Да только ведь эту прозрачность еще разглядеть нужно.
– Ну так подселяют к вам или нет? – Гелька даже ногой топнула от нетерпения.
– Вон… – Женя кивнула в сторону окна.
Гелька хотела подскочить, но Женя строго сказала:
– Куда в ботинках? Не видишь, я сегодня полы мыла?
– Да я калоши сняла! Еще до кухни, в сенях. Ботинки-то чистые!
Но Гелька – для верности, чтобы не огорчать подругу – быстро расстегнула пряжки черных, похожих на мужские, ботинок, скинула обувку у порога и в одних простых хлопчатобумажных чулках подбежала к окну. Женя поправила двумя руками свои косы, связанные в «корзинку» коричневыми лентами, вздохнула и пошла вслед за ней.
На скамейке у ворот под толстой рябиной – под ней в прошлом году так радостно было болтать, лузгая подсолнухи, – неподвижно сидела девушка. Ей можно было дать лет двадцать – в ее темно-зеленом «взрослом» пальто из габардина, шелковой косынке, повязанной поверх воротника, и фетровом берете, надвинутом до темных ровных бровей. На сиденье возвышался синий бархатной узел с золотистой бахромой. На земле у края скамьи стоял чемодан, обтянутый светло-коричневой кожей, и его металлические углы тускло блестели.
По всей видимости, девушка сидела уже долго: спиной она оперлась о скамейку, а ноги вытянула. Плечи ее были опущены, руки засунуты глубоко в карманы, и как-то не по сезону странно в наступающих ранних сумерках выделялись белые носки с голубой каймой над темными грубыми полуботинками – светлыми пятнами на фоне пожухлой травы.
«Холодно, а она носочки нацепила вместо чулок. Фасонит…» – подумала Женя.
Она рассматривала незнакомку – индифферентно, как слона в цирке.
– Красивая… – Гелька чуть ли не носом в стекло влезла. – Смотри-ка, берет у нее булавкой заколот, будто у артистки.
– Ну уж и артистка! – Женя презрительно фыркнула. – Ей лет-то…
– Откуда ты знаешь?
– Вон паспорт лежит.
Гелька быстро повернулась. На комоде, на кружевной салфетке, лежали два паспорта, и она осторожно взяла тот, что сверху.
– Я посмотрю?
– Мне-то что, смотри. – Женя пожала плечами, подошла к своему столику, села к нему, как за парту, и открыла первую страницу в тетрадке.
– Левицкая Мира Марковна. Дата рождения…
Гелька удивилась и опять подошла к окну. Взглянула на девушку и смущенно оглядела себя: неказистая кофта с вытянутыми рукавами, простая черная юбка, перешитая из старых отцовских брюк.
Она положила паспорт на место.
– С кем эта Мира здесь будет жить?
– С матерью.
– А мать где?
– В госпиталь уехала. Машину за ней прислали. Слышала, больница имени Орджоникидзе – самая большая в городе – теперь госпиталь? Так вот, ее мать, – Женя кивнула на окно, – будет там главным хирургом работать.
– А эта чего там сидит?
– Понятия не имею. – Женя сердито поджала губы, по-взрослому подперла подбородок кулаком. – Я ей сказала, чтобы шла в дом, а она даже не повернулась. Мать, наверное, дожидается.
Гелька еще раз выглянула в окно.
– Стемнеет скоро… Осень уже. – Она размотала свой платок, опустила его с головы на плечи. – Вы им какую комнату отвели?
– Какую… – Женя подтянула повыше воротник фуфайки (серо-коричневой, связанной «в резинку», пуговицы сбоку у шеи), фыркнула сердито. – Вот тебе и какую! Я так мечтала о своей комнате… Чтобы у меня там и кровать стояла, и шкаф, и книжные полки… Мама занавески сшила. А теперь вон, видишь?
Женя встала, подошла и распахнула дверь в комнату, где уже стоял большой черный чемодан, кивнула на него.
– Это матери ее, простецкий. Утром еще принесли, когда мы в школе были. У девчонки-то покрасивее, современный. А у меня опять будет все по-старому…
И Женя с тоской обвела взглядом «большую» комнату.
Круглый стол.
Над ним лампа в оранжевом абажуре с кистями (Жене она никогда не нравилась – мещанская).
Четыре стула, бабушкин комод и столик (тот самый, за которым она делала уроки).
Пианино у дальней стены, этажерка в углу (с салфеточками и фотографиями в темных потрепанных рамках).
И Женя снова должна заниматься, подложив под учебники старую газету, будто она все еще маленькая, а новый письменный стол – купленный специально для нее! – так и останется в комнате у эвакуированных. И кто-то чужой будет за ним сидеть.
– Эвакуированным все помогать должны. – Гелька кинула сочувственный взгляд в окно, потом села на стул, подвернув под себя ногу, осторожно глянула Жене в лицо. – Отец прислал чего-нибудь с фронта?
Женя кивнула.
– Письмо прислал. – Потом спросила у Гельки: – А к вам не подселяли?
– К нам – куда?
Гельке на самом деле даже хотелось, чтобы у них в доме жили эвакуированные. Она жаждала всего нового – и новых людей. Ей все время хотелось куда-то мчаться, лететь, узнавать что-то новое, необычное…
Она вздохнула:
– У нас метраж не позволяет. К нам, сказали, не будут селить.
Гелькина семья – мать, отец и двое младших братьев-близнецов – жили в одной небольшой комнатушке. Гелькиного отца не призвали на фронт, и он остался работать на заводе. Женя этому здорово завидовала – втайне, ведь, по идее, это Гелька должна бы завидовать, что не ее папа Родину защищает… Правда, Гелькин отец еще до войны был героем-стахановцем, его и орденом наградили, и обещали две комнаты дать – но не успели.
Да что там: Женя даже стыдилась немного, что у них был свой дом – добротный, хоть и старый – с резными, темного дерева наличниками на окнах (такие Жене нравились даже больше, чем современные голубенькие – как в уборной). Но ведь ни у кого из ребят в их классе своего дома больше не было, и получалось, что Женя жила каким-то старорежимным частным собственником. Это было немного стыдно, и она не любила, когда кто-то кроме Гельки к ней заходил.
Правда, Витя Некрасов из их класса жил вообще в огромной квартире – в самом центре, прямо рядом со зданием областного НКВД, – но то Витя! Его отец в городе самый главный. А у Анюты, их классной (на самом деле Анны Ивановны, просто они ее так звали – Анютой), вообще только каморка в холодном бараке. Однажды, когда Женя зашла к ней зимой за книжкой, Анюта даже велела не снимать пальто, да и сама спала одетой под старым тулупом рядом с буржуйкой.
А вот у Николая Павловича Мезенцева, учителя математики, жилье было самое интересное – рядом со школой стоял старый двухэтажный дом, и там на крыше была собственная голубятня. На первое мая он всегда выпускал голубей, чтобы они летали над школой, и ребята, стоя на линейке во дворе, ими любовались.
У Жени дом был хоть и не очень просторный (и старый, еще бабушкин), но крепкий, с палисадником перед улицей и крохотным садиком во дворе. Он стоял одним из десятка деревянных домов по их улице – не на окраине, но и не в центре, так что в школу, когда была плохая погода, Женя ездила на трамвае. И папа обещал ей купить взрослый велосипед, когда она перейдет в десятый класс, чтобы до школы быстрее добираться, да разве сейчас можно об этом думать? А то, что их дом был бревенчатым, так это оказалось даже лучше, чем если бы каменным. В деревянном жить теплее, сказала мама. А папа сказал, когда на фронт уходил: «Ты, Наташенька, дрова береги. Мало ли… Может быть, это надолго». И Женя помнит, как отец отвернулся, и у него дернулась щека, и он зажмурился, но совсем не для того, чтобы кому-то подмигнуть. И сказал, будто поперхнувшись: «…И себя с Женей береги».
Гелька вдруг встрепенулась, всплеснула руками, наклонилась к Жене, чтобы быть ближе, зашептала на ухо:
– Слушай, я еще чего хочу спросить… Ты видела, как наши мальчишки выросли за лето? Особенно Некрасов. У-у-у! Прямо кавалер. И высокий какой стал! Он теперь меня на целую голову выше.
