Для тебя, Рио-Рита

– Он и был высокий.

Женя села за свой столик и стала что-то писать в раскрытой тетради, макая ручку в чернильницу.

– Ну уж раньше он был не такой, как сейчас! – Гелька с неудовольствием посмотрела на подругу. – Чего ты все пишешь-то?

– Число сегодняшнее. Не помнишь, что ли, как Анюта сказала: не будем из-за войны отступать от традиций. Вот и пишу. Первое сентября тысяча девятьсот сорок первого года. Сочинение. «Как я провел лето». – Женя криво усмехнулась. – Ужасно оригинальная тема. Слава богу, можно и не про лето, а на любую свободную тему. Но могу поспорить, что все будут писать о войне. О том, как узнали, что она началась.

– Да ладно тебе, все про уроки да про уроки. – Гелька опять заглянула подруге в глаза. – А я решила дневник вести. Буду туда записывать все, что случилось за день. А потом перечитывать, когда вырасту. Правда, интересно?

Женя промолчала. Если честно, она-то дневник вела уже больше года, только никому не показывала. Зачем показывать, да и кому? Гельке, что ли? Покажешь кому-нибудь, еще смеяться начнут. Не дай бог, мальчишкам из класса попадет в руки, вообще задразнят: дневник – это что-то вроде трусов, очень личное, только для себя. Да и чтобы мама с папой его видели, ни к чему. Конечно, они очень ее, Женю, любят, и она их любит, но все-таки ей бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, о чем она думает.

Гелька опять придвинулась ближе.

– А видела, Некрасов в галстуке сегодня в школу пришел? Не в пионерском, в настоящем! И в сером костюме… – Она от восторга закатила глаза. – Ему так идет! И костюм, по-моему, дорогой.

– Некрасов так вырос, потому что он нас старше. День рождения у него 18 ноября. Ему осенью будет семнадцать лет.

– А ты откуда знаешь?

Женя покраснела.

– В журнале случайно увидела.

– И так сразу запомнила?

В Гелькиных глазах мелькнул хищный интерес, но тут вдруг в дверь постучали. Девчонки замолкли. Гелька подтолкнула Женю локтем.

– Войдите! – важно сказала Женя.

Вошла незнакомка. Внесла чемодан. Он был явно тяжел для нее, и она тут же поставила его на пол. Гелька сразу заметила, что пальто ей широковато в талии. Материно, наверное, или сшито на вырост.

– Извините, куда мне можно пройти?

– Вон туда, – Женя сухо кивнула в сторону «своей» комнаты.

Девушка снова подняла чемодан и молча прошла мимо, закрыв за собой дверь. На чистом полу от ее полуботинок остались влажные следы.

– Ни здрасьте, ни до свиданья…

Женя с раздражением встала, притащила из сеней мокрую тряпку, бросила на пол и крикнула в сторону двери:

– Ноги, как с улицы приходишь, вытирать надо! Или вообще в сенях обувь снимать!

С той стороны не послышалось ни звука.

– Вот ведь фря какая. А меня мама из-за нее будет ругать.

Женя сама наклонилась и вытерла следы.

– У нее там на скамейке еще узел остался, – вспомнила Геля. – Пойду, помогу принести.

– Выслуживаешься, что ли?

– Ничего я не выслуживаюсь. Просто они ведь приезжие… Не знаешь откуда?

– Из Харькова.

Геля выскользнула во двор и вернулась с узлом. Сунулась в дверь к незнакомке.

«Ну теперь пропадет там с расспросами», – с неудовольствием подумала Женя.

Ей хотелось сосредоточиться и быстрее написать сочинение – да так, чтоб все ахнули. Недаром же она была отличницей с первого класса. Даже и не собирается она из-за войны сдавать свои позиции! И Некрасов чтобы тоже слышал, как Анюта ее похвалит. Это очень важно, чтобы Некрасов слышал. Гелька права: Витя действительно очень вырос. И костюм ему очень идет.

Женя задумалась.

Скоро мама придет с работы – сделай то, сделай это… Скорей бы прошло два года. Она обязательно окончит школу с медалью, и ее без экзаменов зачислят в медицинский институт. Тех, у кого медаль, без экзаменов принимают, Женя узнавала. Только для этого нужно, чтобы по всем-всем предметам были одни пятерки. Приятно, наверное, быть хорошим врачом. Вот как мать этой Миры, которую Софья Григорьевна зовут. Только приехала – уже на работу взяли. В самую лучшую их больницу. Машину дали.

А хорошо бы вообще поехать учиться в Москву! Москва… Там, наверное, совсем другая жизнь, все по-серьезному!

Гелька пробыла в комнате недолго: выскочила назад.

– Ты чего как ошпаренная? – Женя сама ни за что на свете не пошла бы подносить этот проклятый узел.

– Знаешь, что она там делает?

– Что?

– Лежит.

Женя не поняла:

– Упала, что ли?

– Да нет. В том-то и дело, что она просто лежит. На постели. Закрыв глаза.

Женя разозлилась.

– Ну и что?

– Сама посмотри.

Женя сердито взглянула на подругу, решительно встала, отворила дверь и вошла в комнату. Мельком кинула взгляд: на ее письменном столе лежал ненавистный синий узел. Так бы его и скинула на пол! Но Женя удержалась и сделала два шага вперед. Гелька на цыпочках пробралась за ней, стала смотреть из-за плеча.

Девушка, как была одетая, в пальто, носочках и полуботинках, лежала на кровати (на любимом Женином розовом покрывале!) наискосок, снятый берет валялся рядом. Бледное лицо запрокинулось к стене, и волосы темными волнами обрамляли его – будто водоросли на мелководье, колышущиеся над полузанесенной песком раковиной. На безымянном пальце тускло поблескивал тоненький золотой перстенек.

Женя сделала шаг по направлению к кровати:

– Эй, что с тобой?

Голова девушки чуть заметно качнулась. Ровные дуги бровей медленно приподнялись, так же медленно приоткрылись веки.

– Можно попросить вас не беспокоить меня?

К Жениной голове прихлынула горячая волна. Это ведь ее комната! Она здесь хозяйка, а не эта, что разлеглась.

Она решительно подошла и резко сдвинула ноги незнакомки на край, чтобы ее полуботинки не пачкали покрывало.

– В нашем доме не лежат одетыми на кроватях!

Девушка опять сомкнула веки, как тяжелобольная, и отвернула лицо.

Гелька застыла на месте и буквально впилась в нее глазами.

– Слушай, может, ей плохо?

Женя развернула подругу к двери.

– А думаешь, мне хорошо, что она, как свинья, с ногами на мое покрывало влезла?

– Тише ты!

– Еще чего!

Девчонки вышли, прикрыв за собой дверь.

– Зачем ты так?

Гелька сердито стала повязывать свой платок на голову и вдруг, опять развязав, решительно бросила его на стул.

– Знаешь, я все-таки помогу ей разобрать узел.

– Тебе просто любопытно.

– Ну и что? – У Гельки еще сильнее покраснел кончик носа. – В знании нет ничего плохого. Нам с первого класса все уши прожужжали, что надо много знать.

И она снова скрылась за дверью. Вскоре оттуда раздались какие-то звуки.

«Вещи раскладывает», – поняла Женя.

– Ой, как тебе идет! – вдруг раздался Гелькин голос.

Женя не выдержала и вошла.

Мира все так же лежала на постели, но Гелька теперь возилась подле нее с перламутровой заколкой, той самой, бабушкиной, которую Женя так любила. Трогала только изредка, опасаясь сломать.

– Дай-ка сюда, – сказала Женя с возмущением и протянула руку.

– Ты же сама всегда говорила, что всякие заколки – это мещанство, – удивилась Гелька, но заколку отдала.

Мира чуть повернула голову.

– Как тебя зовут? – вдруг спросила она. Голос у нее был низкий и хриплый.

Девчонки посмотрели друг на друга.

– Меня? – спросила Женя.

Мира отрицательно покачала головой.

– Геля.

– Красивое у тебя имя: Ангелина. – Гелька чуть не подпрыгнула от радости.

Жене показалось, что губы у Миры дрогнули.

– Ангел. Только женского рода.

– Мне такое и в голову никогда не приходило, – смущенно пожала плечами Гелька.

– При чем тут ангелы? – вконец разозлилась Женя. – Мы же комсомолки.

Она резко повернулась и вышла из комнаты. Мира снова закрыла глаза, как бы показывая, что знакомство окончено.

– Подлиза ты, – сказала Женя, когда они опять остались с Гелькой вдвоем.

– Ничего не подлиза.

Женя опять молча уселась за стол, подвинула тетрадку, но Гелька не умела долго сердиться.

– Сейчас многие стали письма артистам писать. Ну тем, кто на фронт ушел. Ты не хочешь?

– Очень им это надо. – Женя сосредоточенно отчищала прилипшую к перу соринку.

– Если Николаша тоже на фронт уйдет, я бы ему стала писать. – Гелька снова повязала платок.

– Если он уйдет, у нас математику некому будет вести. Кроме того, у Мезенцева близорукость. Забыла?

– Ой, Женька, какая ты… – Гелька еще чуть помедлила, дожидаясь ответа, но не дождалась.

Женя заперла за ней калитку и вернулась к столу, села, достала из кармана остаток сухаря, сгрызла. Ноги, хоть и были в старых обрезанных валенках, все равно мерзли. И как эта эвакуированная в носочках фасонит в такой холод? В прежние годы печку-голландку подтапливать начинали уже с середины августа. Уютно сидеть, когда в голландке потрескивают дрова… А теперь мама даже с утра не кладет хоть два полешка. Вчера велела Жене принести из сарая старую керосинку и караулить, когда на угол привезут керосин.

Женя положила тетрадь поудобнее. Письма Гелька собралась писать Николаше! Больно нужны ему ее письма. Николай Павлович уже старый. В прошлом году Женя слышала, как Анюта его поздравляла с днем рождения. «Дорогой товарищ Мезенцев, поздравляю вас с днем рождения! Какой вы счастливый! У вас еще вся жизнь впереди!» Вся жизнь… Ему уже двадцать пять лет! Еще немного, и он старик.

Однако на какую же тему ей начать сочинение? Все, наверное, и правда будут вспоминать начало войны. А она, Женя, напишет сразу про победу. Ведь мы же не можем не победить. Мы все равно победим!

Она на секунду задумалась, прикусила зубами кончик деревянной ручки, наклонилась и аккуратно вывела заглавие, поставив жирный восклицательный знак:

Во знаменование нашей победы!

А ошибку свою в этом предложении не заметила.

Глава 3. Опасайтесь слишком умных детей

Ну вот, закончены на сегодня все виртуальные уроки. Скоро стемнеет. Я встаю и иду переодеться в домашнее. Я знаю, что дети не видят меня на экране ниже пояса, но все равно перед уроками одеваюсь и причесываюсь, как на работу. Не позволяю себе сидеть хоть и причесанной, но в пижамных штанах. А дети – кто в футболках, кто в худи, некоторые еще и капюшоны на головы накидывают черт знает зачем. Думают, что если они в капюшоне, так я их не вижу; типа, если не смотреть черту в глаза, то он тебя и не спросит. Ну да, когда я сама училась, мы тоже не очень-то ели преподавателей глазами. А сейчас они еще и на связь кивают, из-за которой мы якобы друг друга не видим. В основном это балуются семиклассники, хотя, может, и в самом деле связь у кого-то плохая.

Из старших в капюшоне сидит только одна девочка – Анжела Полковникова, как раз из моего 9 «В». Из-под капюшона виден только ее рыжий локон, кончик носа и губы в помаде. Многие девчонки начали краситься на карантине, а некоторые еще и приклеили накладные ресницы – от необходимости себя выразить, как я понимаю. Я делаю вид, что ничего не замечаю, и в принципе даже сочувствую: обалдеешь сидеть на карантине целую вечность. Надеюсь, они хоть выходят куда-нибудь погулять? Может быть, с собаками? С собаками гулять разрешено. Но думаю, что далеко не у всех есть время на прогулки. У многих занятия с репетиторами, всякие «зумы», а некоторые дети (родители мне жаловались) просто тащатся от того, что могут запереться в своей комнате, никого не впускать и никуда не выходить. Еду требуют подавать им в двери – и тут же закрываются. Это напоминает мне кормежку зверей в зоопарке.

Я снова беру странички дневника и иду с ними в кухню. Соня Кириллова из 9 «В» – та самая, которая переслала дневник – девочка безусловно смышленая, и странички она мне переслала не просто так, а с целью предвосхитить события и обеспечить себе нужные баллы. Какие события? Прошел слушок (а слухи сейчас носят характер рекомендаций), что городское образовательное начальство решило провести между школами нечто вроде виртуального Бессмертного полка, совместив при этом с чем-то типа конкурса на тему «Никто не забыт, ничто не забыто». Вроде как, если сидим в виртуальном пространстве, то делать особо нечего, надо же заняться чем-то полезным (и заодно угодить еще более высокому начальству). А мы, подневольные люди, должны подчиняться – и не только преподаватели, но и ученики. Поэтому Соня Кириллова, которая тянет на медаль с шестого класса, то есть все то время, что я ее знаю, решила подсуетиться.

Вообще-то золотую и серебряную медали упразднили довольно давно, и теперь эта награда называется почетно, но неинтересно: «За особые успехи в обучении». Но дети и родители все равно называют ее «золотой медалью». Награда эта и преимуществ-то особенно никаких не дает, только несколько лишних баллов при поступлении в вуз, но Соня Кириллова – девочка особенная. Я, пожалуй, за всю свою жизнь не видела настолько старательных и погруженных в свои успехи детей. Мне иногда ее жалко. А родители, кстати, у нее самые обыкновенные. Довольно закрытые люди, ничем особенно не отличающиеся от других: ни положением своим, ни достатком, ни мыслями. Во всяком случае, на родительских собраниях всегда сидят помалкивают.

Так вот, в рамках этой инициативы я попросила учеников подготовить для виртуального стенда свидетельства о войне – у кого какие есть. Лучше иметь все заранее, чтобы потом не торопиться, не искать впопыхах. Естественно, все ученики пока промолчали, и только Соня Кириллова вскоре переслала мне странички из дневника какой-то своей родственницы, с вопросом – свидетельство это о войне или нет? Написала, что может прислать мне весь дневник и еще скан орденов своего прадеда. Хочет, чтобы я выбрала, что лучше подходит: дневник или ордена. Типа, она тупит, не знает, что выбрать.

Агата Кристи как-то сказала, что следует опасаться молодых людей, которые проявляют благовидную обеспокоенность судьбой старшего поколения. Они всегда оказываются самыми расчетливыми. Не исключено, что она права.

Вообще-то мне не нравятся дети, которые во главу угла ставят оценки. К счастью, таких немного, да и мотивы у всех разные, но Соне я обещала ответить. И вот теперь думаю: а как можно выбрать? Ведь, казалось бы, ордена – бесспорная награда – за военный подвиг, доблесть, но разве орден – это свидетельство о войне? Орден – это уже факт, послесловие в каком-то смысле… А дневник, если он настоящий, и есть истинное свидетельство. Но кто бы еще знал, что в самом деле кроется за этими записями?

Я наливаю воду в чайник и жду, пока он вскипит. Заодно включаю телевизор. Очень крупный политический деятель говорит с экрана, что сейчас мир находится в состоянии войны. Войны с пандемией, с ковидом. Я смотрю на свои руки. Они такие же, как всегда: левый мизинец чуть кривоват – в детстве упала с велосипеда и сломала палец. Я смотрю на этот мизинец, на его чуть заметную кривизну и думаю, что если вдруг заболею и умру, и меня кремируют, как отца (ведь всех умерших от ковида кремируют?), то не будет ни этого пальца, ни руки, ни меня.

Мне становится не по себе, и я прячу ладонь в карман брюк. Делаю себе чай, выдавливаю в чай четвертинку лимона, кладу сахар. Стараюсь пить мелкими глотками, ощущая вкус и наслаждаясь, как я это делаю всегда, но пить уже почему-то не хочется. Дыхание прерывается, и сердце бьется сильнее обыкновенного. По телевизору показывают графики: ползущие вверх красные, синие и черные кривые – заболеваемость ковидом в России, в Москве, в нашем городе, в мире. Столько-то заболевших, столько-то умерших… Кривая умерших ползет вверх – неумолимо и устрашающе. С прыгающим сердцем я ставлю чашку на блюдце, и она вдруг брякает с каким-то зловещим звуком, похожим то ли на кряканье, то ли на стук костей в мультиках про скелеты.

Я выключаю телевизор и подхожу к окну. Уже темно, дома напротив горят огнями, и это хоть немного, но успокаивает. Если в домах горит свет, значит, не все еще умерли, люди продолжают жить. Машинально я проверяю рукой отопление: работает. Становится немного легче, но сердце продолжает сильно биться, и я подхожу к шкафчику, чтобы решить, что лучше накапать – валокордин или валерьянку. Капаю валерьянку.

Впервые в жизни я жалею, что у меня нет детей. Орали бы сейчас, визжали, дрались… Мне тоже пришлось бы орать, усаживать их ужинать или делать уроки. Тяжкая участь. В большинстве семей, которые я знаю, все именно так, но там родители по крайней мере не чувствуют себя одинокими. Я останавливаю себя: «Да? Ты в этом уверена?» Нет, конечно, нет.

…

Я делаю глубокий вдох, допиваю уже остывший чай, забираю листочки из дневника со стола и возвращаюсь в комнату, к ноутбуку. Я уже не думаю о смерти, мои руки не напоминают мне больше о тлене и об огне, но в душе все равно нет покоя.

«Ну почему, почему я обязательно должна заболеть?» – думаю я.

По статистике, заболевает не так уж много людей. Я почти не выхожу из дома, заказываю по интернету еду.

«Да, – отвечаю я сама себе, – но отец вообще жил с Тосей в деревне, и вот…»

Я вдруг срываюсь с места, иду в кладовку и выволакиваю оттуда старый дипломат. Груда бумаг опрокидывается на пол. Я стою перед ней и думаю, что со мной происходит какое-то безумие. Вместо того чтобы просто посмотреть какой-нибудь фильм и лечь спать, я стою, вся трясущаяся от волнения, в сияющей огнями комнате перед грудой не нужных мне свидетельств уже ушедшей жизни.

Не знаю, что я за человек – может, плохой, может, не очень, – но во мне присутствует какая-то холодность ко всему, что меня окружает. Когда мне было пятнадцать, умерла мать, и я приняла это просто как факт. Вот теперь умер отец, но я чувствую только страх за себя. Нельзя сказать, что не сочувствую Тосе, нет, я верю, что она горюет искренне. Жаль, не могу сказать этого о себе. Даже не знаю, как это выразить: во мне… нет, не равнодушие, но какая-то предопределенность.

Мы все умрем, и это закон природы, и это знание терзает меня всю мою жизнь. Не то что я панически боюсь смерти, но я всегда помню о ней. Я помню о ней подсознательно, даже занимаясь работой или какими-то обыденными вещами. Memento mori, и я свыклась с этой мыслью. Я читала нечто похожее в записках свидетелей Ленинградской блокады. Специально готовилась, чтобы рассказать ученикам об этой страшной истории из жизни нашей страны. О трупах на саночках. О том, как осторожно надо было спускаться по лестницам еще не разрушенных домов, чтобы вылить на улицу содержимое туалетных ведерок и зачерпнуть в чайник воды из Невы. О том, что люди буквально сходили с ума при мысли о еде. Но я не стала рассказывать, что через некоторое время люди стали привыкать к смерти, говорить о ней спокойно, даже тривиально. И ведь это были не смерти каких-то посторонних людей, а смерть их детей или родителей, мужей или жен.

Мне кажется, я вечная наблюдательница чего-то далекого, и странно, что это далекое вызывает у меня гораздо больше эмоций, чем близкое. То, что я видела в жизни сама, мне не только неинтересно, а даже противно (особенно некоторые моменты). А вот девятое термидора, Брестский мир или голод во время гражданской войны Древнего Рима заставляют меня волноваться всерьез. Возможно, это из-за того, что действительность не то чтобы не устраивает меня, нет – скорее я сама разочаровываю действительность.

Последние годы отец страдал Альцгеймером и в общении был «никаким». Тетя Тося, должно быть, совсем с ним измучилась. Вообще в нем и раньше было много странностей. Опять же то, что в период моего студенчества он вдруг неожиданно бросил работу на кафедре общественных наук – и уехал жить к малознакомой ему женщине, Тосе, в небольшой поселок, почти деревню.

Была еще одна странность – как раз с «Рио-Ритой». Отец, в принципе, был равнодушен к музыке, но, когда слышал «Рио-Риту», с ним происходило что-то невероятное. Причем это случалось еще тогда, когда он был относительно молод. Особенно невыносимо было наблюдать это перед 9 мая, когда «Рио-Риту» передавали часто. При первых же звуках отец останавливался как вкопанный прямо в том месте, где они настигали его, и сильно сжимал голову руками. Казалось, он хочет раздавить свою голову, как арбуз.

– Что с тобой? – спрашивали его.

Но он только кричал, чтобы все отстали.

Тося потом говорила, что так ведут себя контуженые. Она знает: у нее брат таким с афганской войны пришел. Не знаю, как выглядел ее брат, но на лице отца отражалась одновременно и мука, и будто какое-то извращенное наслаждение: губы кривились, глаза закрывались, все лицо морщилось, и – слезы по щекам. Что это было? Видимо, он не понимал сам и не мог объяснить другим.

Одно я знаю: отец даже в армии никогда не служил.

В старости это его ощущение притупилось, хотя любовь к «Рио-Рите» осталась. Как-то он попросил меня купить ему пластинку танцевальной музыки военных лет. Винил ему было слушать не на чем, и я закачала в его телефон целую сотню разных фокстротов и танго, – но он все равно предпочитал «Рио-Риту». Тося включала ему телефон прямо с утра, и он лежал под музыку неподвижно, как мертвый. Неизвестно, что он чувствовал, но зрелище было жутковатым.

Иногда Тося спрашивала отца:

– Может, хватит, Михаил Петрович?

Но результат всегда был непредсказуемым. Иногда отец сразу отдавал наушники, а иногда сердился на нее и кричал. Она же, впрочем, всегда относилась к нему ровно и, как мне казалось, с уважением.

Пасодо́бль в переводе с испанского – «двойной шаг». Почему отец всегда называл эту мелодию фокстротом? Не знаю, мне никогда не приходило в голову спросить. Отец умер весной в больнице. Ему исполнилось 80. Его увезли с подозрением на воспаление легких, а через некоторое время по телефону мне сообщили, что у него ковид. Через пять суток бессильных волнений я получила в специальном чехле урну с его прахом и медицинские документы. Тосе они были не нужны, ей нужен был только мой отец, причем живой, хоть и старый – потому что она его любила, и я положила выписки в отцовский дипломат и оставила дипломат у себя. Но если не считать этих закидонов с «Рио-Ритой», пока отца не скосил Альцгеймер, он был человеком неординарным. Он интересовался и литературой, и ботаникой, и медициной, многое умел сделать своими руками, с удовольствием стряпал, помогал деньгами мне и не обижал Тосю – покупал ей конфеты и обновки. Почему именно «Рио-Рита» так действовала на него, не знаю. Отец был сорок второго года рождения и, естественно, танцевать под него не мог, и я даже не знаю, мог ли он маленьким его слышать.

Вместе с документами отца Тося передала мне и его телефон. Я предложила оставить его себе – ее телефон еще кнопочный, допотопный, а это была более поздняя и дорогая модель. Но она не взяла. Сказала, что не умеет с ним обращаться. И мне от этого даже стало легче: как-то я не могла представить, что набираю отцовский номер, а отвечать по нему будет уже не отец. Хотя я и могла поменять «симку»…

Телефон лежит у меня в ящике стола. До сих пор я даже не хотела брать его в руки. Черная плоская коробочка с мертвым экраном – как электронный гробик, в котором таятся наши с отцом последние разговоры.

Ничего особенного:

Как дела?

Как самочувствие?

Есть ли у вас еда?

Мои вопросы бесхитростны, как и ответы отца. Но у меня-то за душой чистота и пустота. А вот у него?..

Почему меня совершенно не интересовала его жизнь? Мне казалось, в ней не было ничего интересного.

Я ставлю телефон на подзарядку и включаю последнюю запись. Ну естественно, это пасодобль. Что за странная привязанность именно к нему?

Für mich, Rio Rita, Bist du Granadas schönste Señorita,Für dich, Rio Rita, Klingt meine Serenada in der Nacht.

«Для меня, Рио-Рита, ты самая красивая девушка во всей Гранаде. Для тебя, Рио-Рита, звучит моя серенада в ночи…» Я специально перевела слова, чтобы понять, о чем там говорится, в этой песенке. Ничего необычного, так себе, хотя мелодия, конечно, зажигательная.

Мне становится тоскливо, будто кто-то набросил на меня тяжелую, вязкую сеть. Чтобы стряхнуть эту сеть, я начинаю кривляться и дергаться под музыку, нарочно делаю шаги не в такт, верчусь и размахиваю руками, но легче не становится.

Я задыхаюсь и выключаю музыку. Пора прекращать этот бардак. Завтра с утра опять онлайн-уроки, я должна быть в форме.

Опускаюсь на колени и снова запихиваю в отцовский дипломат всю его макулатуру. Под руку попадается единственная книжка, и я поднимаю ее.

Марк Левицкий. «Основы сопромата…»

Если отец сохранил ее, значит, была зачем-то нужна. Я переворачиваю книгу корешком вверх, трясу, думая, что может из нее что-то выпадет, как фокусник-картежник, прокручиваю страницы. Нигде ничего – ни закладки, ни пометки на полях. Непонятный мне текст, формулы, таблицы.

Я никогда не слышала, чтобы у отца был какой-нибудь знакомый с таким именем. Да и книга издана в далеком 1956 году – отцу тогда было всего четырнадцать лет. Я мысленно прикидываю: 1956 – через три года после смерти Сталина. Наверное, это во мне профессиональное, но, случайно или нет, все события середины 50-х прямо или косвенно можно связать со смертью Сталина. Вот и эта книжка… Год на то, чтобы написать текст, год – на прохождение инстанций, на третий год – напечатать. Я смотрю аннотацию: нигде нет никаких упоминаний об авторе. Просто Марк Левицкий. Нет сведений: ни кто такой, ни откуда, где работал, в каком городе жил – неизвестно. Фантом.