Полёт Ворона. Том 1. Город Ведьм

Дима стеснялся своей наготы, но послушно позировал, замерев в нужной позе со слегка запрокинутой головой. Это подчеркивало безупречную линию подбородка и шеи, живописно окантованных светом солнца из окна.

Художники увлеченно работали, а Влад с интересом наблюдал, как меняются выражения их лиц, становясь одухотворенными. С удовольствием слушал, как в воцарившейся тишине стучат по холстам их карандаши и кисти. Это была настоящая атмосфера чистого творчества, полное погружение в искусство и живопись.

Придирчиво оглядев застывшего "эллина", Влад с легкой скукой отметил про себя, что в нем нет ни единого изъяна. И еще раз он обратил внимание на удивительные глаза юноши. Полные тихой мудрости и скрытой страсти, они были манящими, словно магнит. Насыщенный и интенсивный черный цвет делал их загадочными, как глубокий океан или темный лес. Эти глаза хранили секреты.

Пока Влад размышлял, Дима в очередной раз стрельнул в него взглядом. Граф это заметил, и внезапно до него дошло - парень постоянно "сканирует" его... кифару!

Мужчина хлопнул себя по лицу, и на его губах проступила торжествующая улыбка. Ну конечно же, арфа! Как же он сразу не догадался! И теперь, в свете развернувшихся событий сам Бог велел воспользоваться ситуацией.

- Антон Павлович! - воскликнул он, - образ хорош, но не полон.

- В смысле? - удивился художник.

- Картина будет интереснее, если украсить её… этим!

Граф подошел к Диме и протянул ему свой музыкальный инструмент.

- Хватит на нее так плотоядно глазеть! - усмехнулся он. - Возьми уже!

Шоковое состояние длилось мгновение — уже через секунду Дима сиял от счастья, словно ребёнок, получивший долгожданный подарок. Бережно, как драгоценность, принял он из рук Графа кифару. Осторожно ее рассмотрел.

Форма этого инструмента напоминала полукруг с двумя выступающими вверх рукоятками и натянутыми струнами различной толщины. Они располагались вертикально от верхней части полумесяца до основания ручки, что должно было способствовать гармоничному звучанию.

- Она настоящая? - с трепетом выдохнул парень.

- Да, вполне. Можешь на ней поиграть, если хочешь, - усмехнулся Влад.

Ему было забавно наблюдать, как мягкость и покорность на лице Димы уступают место живому интересу и пламенной страсти. Кто-то пошутил по поводу музыкального сопровождения урока в исполнении Аполлона, после чего Дима очень мягко, еле-еле, тронул струну.

Чистый,нежнейший звон, как эхо рассвета, изменил атмосферу в студии.

Мир замер.

Кабинет затих. То, что они услышали, не поддавалось простому, человеческому описанию. Это было как мгновенный полет в космос протяженностью в пару секунд, как крупица чистейшего света, вырванная прямо из рая.

- Сыграй! – выдохнул кто-то.

Дима покачал головой:

- Я не должен. Я не могу. Но это так волнительно… Я впервые держу в рукахподобный инструмент.

Заинтригованные живописцы переглянулись. Дима закрыл глаза. Звук пролился еще раз. Разговоры затихли. Грациозный и упоительный аккорд был просто пробой струн, но отдавался в ушах такой сладостью, словно чистейший ручей пролился вдоль устланного зеленью луга в таинственном, тихом лесу.

Дима отметил, что звучание нежное и неожиданно богатое. При взгляде на инструмент, его кожу, казалось, осиял особенный, внутренний блеск освобожденной гармонии. Однако вскоре парень виновато опустил голову:

- Не думаю, что это хорошая идея.

- Почему? – удивились ребята.

- Потому что вы больше не сможете рисовать.

Но его слова вызвали обратный эффект – теперь они стали уговаривать пуще прежнего.

Влад выглядел ошеломленным.

- Тебе уже доводилось играть на подобном инстументе? - с любопытством выгнул он бровь.

- Нет, но... он просто хороший, - промямлил Дима и опустил глаза в пол, явно что-то не договаривая. Влад зацепился и твердо вознамерился выяснить правду.

- А ты рискни! – хитро улыбнулся он. – Когда еще представится такой шанс?

В глазах Димы вспыхнул огонь. Он больше не мог сопротивляться желанию и полностью переключил все внимание на лиру. Возникло ощущение, что в его руках оказалось сокровище.

"Кто еще когда-либо смотрел с таким обожанием на эту кифару?" - подумалось Владу. В руках Димы она выглядела, словно сокровище – столь любовно водили по ее деке его пальцы. Только сейчас Влад заметил, насколько они музыкальные и изящные. Это было не просто идеальное тело натурщика, это был идеальный, стройный сосуд, созданный специально для роскоши… музыки, достойной небес.

Когда бог берёт в руки кифару, мир замирает в ожидании. Звуки, рождающиеся под его пальцами, словно капли росы, падающие на лепестки цветов, — чистые, звонкие и полные жизни. Каждая струна отзывается мягким, выразительным голосом, создавая мелодию, проникающую в самую душу. Именно таким было звучание великолепнейшего инструмента древности, ожившего в руках Димы.

Время будто остановилось, когда зазвучала мелодия. Это был не просто инструмент, а словно живое дыхание Олимпа, воплощённое в дереве и струнах. Пальцы существа, подобного древнегреческому богу, порхали над ними, словно крылья нимф на закате. Костяной плектр, закреплённый шнурком, касался струн с почти невесомой точностью, рождая звуки, которые не могли принадлежать этому миру.

Звучание кифары было подобно шёпоту звёзд в безмолвной ночи — чистое, пронзительное, но в то же время убаюкивающее. Семь струн, натянутых как нити судьбы, пели в унисон, сплетая мелодии, что казались древними заклинаниями. Каждая нота — как искра божественного света, вспыхивающая и растворяющаяся в воздухе. Мелодии перетекали одна в другую, как реки Элизиума, не зная преград и границ.

В умелых руках это существо превращало кифару в магический артефакт. Струны звенели, как утренняя роса на лепестках лотоса, а затем переходили в глубокий, бархатный бас, напоминающий голос самого Зевса, отдающего приказы с вершины Олимпа. Временами мелодия взмывала вверх, подобно орлу, парящему над морскими волнами, а затем плавно опускалась, словно лунный свет, скользящий по глади Эгейского моря.

Пальцы музыканта не просто касались струн — они танцевали с ними в древнем ритуале, известном лишь богам. Арпеджио рассыпались, как золотые монеты, брошенные в воздух, а аккорды сливались в единую симфонию, где каждая нота находила своё место в совершенной гармонии. Казалось, что самая музыка оживает, как божество, наполняя пространство невидимыми потоками энергии.

Слушатели погрузились в транс, забыв не только о кистях и холстах, - они забыли о времени и пространстве. Звуки кифары открывали врата в иные миры — туда, где горы поют, реки шепчут древние сказания, а ветер несёт голоса давно ушедших героев. Это была не музыка, а сама сущность бытия, воплощённая в звуках.

Когда последняя нота затихла, воздух ещё долго хранил её отголосок, словно эхо вечности. И в этот момент стало ясно: перед классом был не просто музыкант, а посланник небес, владеющий ключом к тайнам Вселенной, подвластных ему через музыку.

Влад не сразу пришел в себя. Какое-то время, даже в тишине он чувствовал, что парит где-то над землей. Некая неведомая сила, подхватившая его за ноги и кружившая в шелковой нежности облаков, очень мягко и деликатно теперь возвращала его в мастерскую. Это был неописуемый, фантастический опыт, который до этого ему ни разу в жизни не доводилось испытать. Музыка, которую он услышал, была подобна опьянению или дурману, который охватывает тебя полностью и контролирует твой разум, пока ноты не стихнут. Магия, не иначе.

Поморгав, он с удивлением осознал, что его щеки влажны от слез. Поднес ладонь к лицу и смахнул искристые капли. А после взглянул на других и замер.

Их глаза были большими и сияющими от слез. Все смотрели на Диму, как на создание из другого мира. Постепенно они вернулись в реальность, но больше не могли рисовать. Его звук отозвался в их душах мощным, неконтролируемым резонансом, снесшим все невидимые замки.

Затем Влад услышал всхлип. Обернулся и в изумлении уставился на друга-художника, который вытирал красные от слез глаза носовым платком. Он ничего не говорил, лишь потрясенно качал головой. Это был невыносимо трогательный момент. Люди, находившиеся в классе, выглядели опустошенными и обездвиженными.

На лице Димы заиграли скулы. Он еле сдерживал гнев. Сорвавшись с места, он молча полетел в подсобку. Кифара снова оказалась в руках у владельца.

- Урок окончен, - громко всхлипнув, объявил учитель, и ребята стали тихо собирать вещи.

Когда все ушли, дверь подсобки открылась, и Дима показался на пороге, переодетый в свою одежду. Вид у него был понурый. Кивнув Рязанову на прощание, он развернулся, чтобы уйти, но учитель остановил его:

- Подождите. Я взгляну еще раз на хослт.

Он приблизился к треножнику Димы. Влад стоял, задумчиво глядя в одну точку. Он до сих пор приходил в себя. Рязанов какое-то время молча изучал полотно, а затем внимательно поглядел на парня:

- Это потенциальный шедевр. Стиль очень запоминающийся, уникальный и сильный. Вовсе не плохо то, что вы приукрасили портрет. Вы привнесли в него самого себя. Вам нужно развиваться.

Разговоры о живописи немного успокоили Диму. Художник предложил ему личное менторство.

- По правде, у меня мало времени, - уклончиво ответил парень. - Но я постараюсь ещё прийти.

- Может, оставите свои контакты?

Услышав это, Дима попятился спиной к двери.

- В другой раз... Я, возможно, буду менять номер, - сказал он дрожащим голосом, словно сочинял на ходу.

- А как насчет попозировать? – тут же нашелся Влад. – Ребятам ты понравился. Думаю, вы подружитесь.

- У меня мало времени, - повторил Дима. - Спасибо за все и до свидания.

Он упорхнул за дверь. Влад обернулся к Рязанову.

- Ты что-нибудь понял? – недоуменно спросил он.

- Нет, - покачал тот головой. - Но ясно одно: он больше не придёт.

Со смешанным чувством грусти и приятной опустошенности Влад взглянул на кифару в своих руках, побывавшую в этот день в руках бога музыки.

Глава 3. Металл и Искры

Когда маска слетела, Дима Ворон превратился из молодого мужчины в испуганного маленького мальчика, встретившегося лицом к лицу со своим страхом.

Маска. Она была необходимостью, чтобы выступить перед всеми этими людьми. Он не собирался ее снимать, ведь то, как он выглядит, было не важно, если он будет ИГРАТЬ.

Дима чувствовал себя как в замедленной съемке. Секунды растянулись на вечность. Ритм, окружающий его, погрузился под воду и стал слышен как будто из глубины, а в ушах стучало только собственное сердце. Мерный ритм. Оно стучало прямо в голове, заполняя своим стуком каждый миллиметр сознания и вытесняя оттуда все до единой мысли.

Радостный гул где-то "снаружи" превратился в тревожное затишье.

Толпа застыла в коллективном шоке. Их отделяла от него лишь тонкая дымовая завеса, которая скоро развеется.

Его глаза инстинктивно оторвались от ошеломленной публики и обратились ко сцене.

Он увидел знакомые лица, проступившие сквозь марево дыма, как призрачные души, держащие мировой ритм в застывшем океане хаоса. Они были для него как спасательный круг, не дающий уйти под воду.

«БОРЯ. Ударник. Он напряжен, но держит ритм. Он смотрит на меня с чистым беспокойством. Наш ритм. Он просто хочет, чтобы всё прошло хорошо. Он не знает, что делать. Я должен вернуться к музыке…»

«ПАША. Клавишник. Мыслитель. На его лице улыбка интроверта, который наслаждается драмой, но легкость во взгляде мгновенно сменяется на внутреннюю сосредоточенность и анализ. Он не паникует - он думает. Он - наш разум. Он закрыт, но он видит. Он анализирует ситуацию, а не меня. Ему не страшно. Он поймет, что это логический провал. Паша — единственный, кто не осуждает эмоционально, а ищет причину».

«ЛЕША».

…Дима робеет, глядя на пылающего, как пламя, соло-гитариста, но он должен собраться.

«ЛЕША. Гитарист. Его глаза горят — восторг и музыкальное соревнование. Он улыбается. Кажется, что он рад этому разоблачению. Он... огонь. Мой единственный равный. Он не видит меня, он видит только звук. Он осудит меня за слабость».

Дима чувствует дух соперничества и страх перед осуждением. Но наконец, его глаза возвращаются к…

…Саше.

«САША. Басист. Его лицо удивленное, но спокойное. Он держит крепкий, ровный ритм. Саша... мой якорь. Он начал это. Он основатель. Он понимает меня лучше всех. Он простит».

В глазах Саши звезды - то самое, живое понимание, искреннее сочувствие и настоящая братская любовь. Дима собирается с силами.

***

Музыка всегда была для него адским испытанием. Наверно, это какое-то мазохистское чувство, когда снова и снова идешь к ней, как к женщине, а она вытирает о тебя ноги, как бесчувственная стерва. Только представьте себе, каково это – когда Живой Гармонии запрещают звучать. В таких условиях тяга к музыке приравнивается кневыносимой жажде, а музыкальные магазины, в которых Дима любил ошиваться в свободное время, превратились в место сладостного мучения.

Музыкальные салоны были не просто местом продажи инструментов, ахрамом его нереализованной гармонии. Когда он попадал в подобный бутик, его эмоции становились сложным, многослойным "аккордом". Прежде всего, это было предвкушением и экстазом - его первичным, инстинктивным откликом на музыку, который невозможно заблокировать.

Когда он входил, его тело пронзали внутренний трепет и дрожь. Это было почти физиологическое возбуждение, как у наркомана, входящего в притон, или голодного перед пиром. Затем его чувства обострялись до предела, обращаясь в сенсорную эйфорию. Он наслаждался запахом дерева, исходящим от дек, полировкой, и чуть слышным гудением усилителей. Это было чистое, незамутненное удовольствие. Инструменты обладали каким-то необъяснимым притяжением – он не просто смотрел на них, он был загипнотизировал их формой. Каждая гитара, каждый клавишный синтезатор были потенциальными проводниками его гармонии. Он видел в них не товар, а незаписанные песни.

Тем чувством, которое неизбежно наступало, когда тяга сталкивалась с реальностью его «проклятья», была мучительная тоска и осознанная боль. Невыносимая тоска по тому, что он не мог делать – играть, петь, делиться. Он был как скульптор, которому запретили касаться глины. Жажда, становясь ненасытностью, превращалась в голод, который невозможно утолить. Он хотел коснуться инструмента,закричать в микрофон, но знал, что это приведет к разрушению. Это было все равно, что хотеть торт и не иметь денег даже на кусочек.

После этого наступала внутренняя пустота – он чувствовал, как гармония внутри него кричит, требуя выхода, но она заперта. Это создавало физическую пустоту в груди.

Это было стыдно. Он нес ответственность за хаос, который причинял своими способностями. Он чувствовал стыд перед этими нетронутыми, «чистыми» инструментами, как будто он недостоин их. Его присутствие было угрозой для их совершенства. В окружении людей, которые легко выбирают медиаторы или пробуют риффы, он чувствовал себя абсолютно чужим. Он был единственным, чье хобби моглоубить его друзей. Своим взглядом он контролировал собственные руки. Сжимался всем телом, чтобы не коснуться грифа, потому что боялся, что даже простое касание нарушит струны или строй.

«Запах дерева... это так чисто . Это свобода , которую я украл у себя. А микрофон… это пропасть . Если я крикну в него, то сломаю его. Навсегда. А гитара… она ждет ... Моя гармония могла бы создать здесь рай . Вместо этого - лишь агония!»

…В тот день он бодро шел по Невскому именно туда, где затаился небольшой, но красивый муз-шоп. Там его ждали одни из самых роскошных образцов. Да, он снова шел в музыкальный магазин, чтобы смотреть, а не трогать, и на его лице читалась сложная, мучительная смесь трепета и тоски. Он сжимал руки в кулаки, чтобы не коснуться гитар, выстроившихся у входа. Его взгляд сканировал зал, не останавливаясь на одном месте. Он впитывал гармонию всего мелодического пространства.

Внутри была еще пара посетителей и большой мощный парень в костюме продавца с бейджиком на груди. Консультант помогал подобрать одному из гостей инструмент. Выглядел он довольно опытным и слегка уставшим. Был еще парень - невысокий, в кожанке, с темно-русыми волосами до плеч, который лениво прохаживался вдоль рядов бас-гитар. Дима сначала пригляделся к нему, но его внимание было перехвачено скрипкой в руках продавца.

Скрипка. Самый высокий, чистый и эмоциональный струнный инструмент, что идеально резонировал с его внутренней мелизматикой. Продавец держал ее в руках, предлагая покупателю – мужчине средних лет, который выглядел неуверенным. Взгляд Димы мгновенно зафиксировался на королеве струнных. Она была голосом его души, способным достичь предельной чистоты.

«Ее чистота, ее резонанс… он ждет меня. Мой любимый инструмент. Но… она, кажется, не для него».

Юноша мгновенно определил по форме корпуса, углу грифа и оттенку лака, что такой инструмент имеет слишком холодный и жесткий тембр. Осматривая его, покупатель неуверенно заметил:

- Я не могу с точностью сказать, что этот... этот тон подойдет для концертных выступлений. Мне нужен глубокий, теплый звук.

Продавец начал защищать товар:

- Но это же массив! После разноски...

Дима не смог сдержаться. Его абсолютный дар не позволил слушать неправильный выбор. Он резко подошел к прилавку, оставаясь все еще на безопасном расстоянии от инструментов. Его голос – необычно чистый, пронзительный, но тихий сразу привлек внимание:

- Не выбирайте ее. Только не ее.

Все обернулись и удивленно взглянули на грязного со стройки парня, объемный роскошный хвост которого не сочетался с неряшливым обликом. Продавец ответил раздраженно:

- Прошу прощения, молодой человек. Вы...

Но Дима не стал его слушать. Перебивая, он обратился к покупателю. На скрипку он даже не смотрел. Его взгляд был устремлен на витрину, как будто читал информацию с инструментов:

- Слишком тонкая дека и слишком резкий лак. Она будет звучать резко и холодно. Не для концерта. Это солирующий, но не командный инструмент.

Покупатель несказанно удивился его уверенности. Дима, между тем, указал глазами на другой образец:

- Вот эта. С левой стороны. Темная. У нее глубокий, плотный корпус. Лаковое покрытие мягкое. Она даст вам объемный, бархатный тембр. Идеально для концертов. Она не будет кричать, онаобнимет зал.

Покупатель ошеломленно посмотрел на растерянного продавца:

- Дайте мне ту! Я хочу ее послушать.

Продавец казался шокированным. Не возражая ни слова, он протянул мужчине нужную скрипку, и тот начал играть. В помещении раздался глубокий, теплый, обволакивающий звук, заставив всех прислушаться. Глаза покупателя расширились.

- О, Господи! Это именно то, что я искал! Откуда вы все это знаете, молодой человек? – тут он обернулся к Диме, чье лицо помрачнело от осознания своего дара-проклятья. Он отступил.

- Это просто... гармония.

Он отвернулся, снова сжимая кулаки, чтобы не потянуться к скрипке. В этот момент парень, что топтался незаметно возле басов, приблизился. Его не смущала пыльная, рабочая одежда со стройки. В его глазах сияли лучики живого, искреннего интереса и еле сдерживаемого любопытства; на губах играла теплая, чуть хитра улыбка. Почему-то он сразу показался Диме неземным посланником спасения в этом мрачном мире холода и безразличия.

Волосы, казавшиеся темно-русыми, теперь выглядели насыщенным теплым каштаном, с легкими медными переливами. Они были отросшими до плеч, мягкими, гладкими и шелковистыми, визуально очень приятными на ощупь. Стиль Курта Кобейна оживал в этой причёске, она придавала этому парню мягкий и романтичный, но одновременно сильный вид.

Его глаза были глубокими, темными и необыкновенно проницательными. Взгляд был удивительно теплый и понимающий, но при этом твердый и надежный, создающий ощущение внутренней силы и страсти. Он смотрел на мир с тихой уверенностью человека, который готов взять ответственность за других. Это был взгляд лидера-друга.

Его лицо было красивым, но не идеальным, а легкая небритость придавала облику нотку бунтарства. Черты были сильные, мужественные, с тенью озабоченности, и это выдавало его роль как кого-то, для кого нормально помогать другим и опекать тех, кто приник к его крылу. Осанка была расслабленная, но уверенная. Он излучал своей позой с широко расставленными ногами спокойную, центрированную энергию.

Стиль парня отличался некой фундаментальностью в рамках рок-н-рольной классики. На плечах как покров вечности блестела безупречной чернотой кожаная куртка – классическая косуха, довольно мягкой выделки. Она сидела идеально, пахла превосходной кожей и внушала чувство надежности и защиты. К торсу приникала простая, глубоко расстегнутая черная рубашка, небрежно открывающая серебряный кулон, выглядящий как символ веры в некое важное дело или миссию. Его мощная, мускулистая грудь была украшена росписью темной растительности, оттеняющей молодое лицо и придающей мужественности. На запястье красовался широкий кожаный браслет, привлекающий внимание к изяществу линий руки и длинным, музыкальным пальцам, обхваченным кольцами.

В его ладонях была крепко зажата бас-гитара глубокого, насыщенного красного цвета. Он держал ее так, будто прямо сейчас был готов начать выступление и покорить сердца слушателей. В его руках она выглядела основательной и надежной. Бас - самый низкий инструмент, несущий, склеивающий ритм и мелодию. Парень определенно был басистом – звуковым и эмоциональным фундаментом своей группы, способным создавать и удерживать любую сложную форму гармонии.

При взгляде на этого молодого человека Дима сразу понял, что он – нерушимый ритм, основа и стабильность. Это - главное качество любого басиста, и этот парень создавал впечатление не просто очень хорошего басиста. Он был идеальной ритмической осью и неизменным, ровным пульсом. Его манера держаться, выраженная в спокойной, уверенной позе, и твердом, понимающем, чуть игривом взгляде, создавали непоколебимую базу.

Дима воспринял это как абсолютную низкую частоту, которая не дрогнет и не сфальшивит, даже если его, Димины высокие частоты достигли бы разрушительного предела. Его «басистость» чувствовалась как земля под ногами. Низкие ноты не солируют, они соединяют барабаны и мелодию. Этот парень был связующей тканью в космическом узоре своей группы. Он был тем, кто удерживает их вместе эмоционально, являясь их душой, и - звуково, не позволяя никакому хаосу разрушить структуру. Казалось, всё его существо ищетсозидания. Диме вдруг смертельно захотелось коснуться хоть на мгновение космоса его группы.

- Отличный анализ. Ты… строитель? – спросил, подходя к нему, парень.

Он казался пораженным Диминой демонстрацией таланта и отторжением инструментов. Его тон был дружелюбным, без тени зависти или личной выгоды. Дима воспринял это, как чистую, неискаженную цель. Молодой басист не пытался выделиться, «солировать», он хотел поддержать. Для Димы это была высшая форма музыкальной честности. Его тёмные, мягкие черты, выражавшиеся в тёплых каштановых волосах и мягком взгляде, его успокаивающий тон были звуковыми обертонами, которые Дима чувствовал физически. Это воспринималось как вибрация утешения.

Гармония Димы была сломана и холодна, но этот парень излучал тёплый, низкочастотный звук безопасности. Дружественность не была музыкальным качеством. Но она оказалась жизненно важна для гармонии Димы, которая не могла существовать без опоры. Прозвучавшие слова были символом принятия безупречности. Незнакомый музыкант удивил тем, как спокойно принял неземные импульсы Димы с самого начала. Это означало, что подобный парень – идеальный резонатор и идеальная пустая дека, которая не попытается исказить или переиграть его звук, а просто даст ему место для звучания.