Вкус твоего греха

— Подожди, — Владимир Сергеевич снял очки и устало потер переносицу. Его руки слегка дрожали. — Прежде чем мы начнем сжигать мосты, я должен быть уверен. У Гордеева длинные руки. Моя дочь учится в Лондоне, жена завтракает в одной и той же кофейне каждое утро. Мне плевать на твои миллионы, Макс, я заберу только то, что ты обещал заплатить за сопровождение. Но если твоя война выплеснется на мою семью...

Максим поднял на него взгляд. Глаза Волкова были пусты и холодны, как зимнее море.

— Поэтому я привез тебе это, — Максим достал из портфеля вторую, тонкую папку темно-синего цвета и положил её поверх готовых документов. — Билеты на вечерний рейс до Цюриха для твоей семьи. Дом в кантоне Берн уже оформлен на траст. Наличные, документы легализации. Они улетят через час после нашего разговора. Водитель внизу отвезет их прямо в Шереметьево. Как только Гордеев подпишет бумаги об отступных, они вернутся. До этого момента — ни звонка, ни сообщения. Ты понял?

Адвокат сглотнул, глядя на синюю папку так, словно там лежала индульгенция. Страх никуда не делся, но теперь у него был щит. Он медленно кивнул, снова надев очки.

— Да. Понял.

Максим кивнул, взял ручку и, не глядя, поставил несколько подписей. Потом повернулся ко мне.

— Теперь ты, — он протянул мне документы.

Я взглянула на бумаги. Это был договор дарения. Той самой квартиры, пентхауса, который Артём купил для меня, но который до сих пор числился за Максимом.

— Зачем это? — растерянно спросила я.

— Ты должна быть независимой, — ответил он. — Что бы ни случилось, у тебя будет свой дом.

— Максим...

— Подписывай, Руслана. Это подарок. Не обсуждается.

Я колебалась, но его взгляд был непреклонен. Я взяла ручку и поставила подпись. Адвокат собрал бумаги, заверил их и удалился.

Мы остались одни. Максим подошёл к окну, засунул руки в карманы брюк. Я видела, как напряжена его спина, как он сжимает челюсть, словно пережёвывая что-то тяжёлое. В воздухе между нами висело недосказанное, и я боялась его озвучить.

— Что происходит? — тихо спросила я, подходя ближе, но не решаясь коснуться.

Он долго молчал, глядя на раскинувшийся внизу город. Серое небо, серые крыши, серые люди. Мир, который он знал слишком хорошо. Мир, который не отпускал своих.

— Ты думаешь, я могу просто уйти? — наконец произнёс он, не оборачиваясь. В его голосе была не злость, а усталая горечь. — Из этого бизнеса не уходят, Руслана. Из него выносят вперёд ногами. Или уезжают в багажнике.

Я вздрогнула. Он повернулся, и я увидела в его глазах то, что он так долго прятал за маской льда, — отчаяние человека, загнанного в угол.

— Я устал, — признался он, и это прозвучало как исповедь. — От крови, от страха, от бесконечной войны. Но если я сейчас всё брошу, Гордеев не остановится. Он найдёт нас где угодно. Он не прощает, как и я когда-то.

— Тогда что? — я шагнула к нему, положила ладонь на его грудь, чувствуя, как бьётся сердце — часто, сбивчиво. — Мы обречены вечно бегать?

— Нет, — он накрыл мою ладонь своей, сжал её. — Я не дам тебе такой жизни. Но мне нужно время. Я должен разобраться с Гордеевым раз и навсегда. Это единственный способ выйти.

— А если не получится?

— Получится, — в его голосе снова появилась та стальная решимость, которую я помнила. — Я не для того выжил в этом аду, чтобы потерять тебя снова.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. От него пахло кожей, табаком и опасностью. Но впервые за долгое время я чувствовала не страх, а странное, почти болезненное спокойствие. Мы были в этой ловушке вместе.

— Ты знаешь, — прошептала я, не поднимая головы, — в той песне были слова: «Он не успел стать моим первым». Тогда я думала, что это про нас. Про то, что нам не суждено.

— А теперь? — он погладил меня по волосам.

— Теперь я хочу, чтобы мы стали одним целым. Несмотря ни на что. Даже если для этого придётся пройти через ад.

Он помолчал, потом взял моё лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза.

— Мы уже в аду, Руслана. Но я вытащу нас отсюда. Обещаю.

Он поцеловал меня — сначала нежно, почти благоговейно, как будто боялся спугнуть. Но я ответила с той же жадностью, с той же тоской, которая копилась годами. Его руки скользнули под мою рубашку, задрали её вверх, и я выдохнула, когда его ладони легли на обнажённую кожу. Поцелуй стал глубже, требовательнее, и я почувствовала, как его возбуждение упирается в мой живот.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, отрываясь от моих губ и прижимаясь лбом к моему. — Даже сейчас, когда вокруг война, я не могу думать ни о чём, кроме тебя.

— Тогда не думай, — я сама потянулась к его ремню, расстёгивая дрожащими пальцами. — Просто будь со мной.

Он подхватил меня на руки и посадил на подоконник. За окном шумел город, но я его не слышала. Существовал только Максим — его руки, его губы, его дыхание. Он снял с меня рубашку, осыпал поцелуями шею, плечи, грудь. Я стонала, запуская пальцы в его волосы, прижимая его ближе. Мы занимались любовью прямо там, на фоне серых небоскрёбов, и это было отчаянно, яростно, как будто в последний раз.

После он прикурил сигарету и выпустил дым в потолок. Я смотрела на него, на его напряжённое лицо, на шрамы, которых я раньше не замечала, и понимала: этот мужчина никогда не будет простым. Но именно таким я его любила.

— Завтра я встречаюсь с Гордеевым, — сказал он, не глядя на меня. — Попробую договориться.

— А если не выйдет?

— Тогда будет война. Но ты не вмешивайся. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Я приподнялась на локте, заглянула ему в лицо.

— Ты обещал, что мы будем вместе. Что бы ни случилось.

— Обещал. И сдержу слово.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не только тьму, но и ту самую нежность, которую он так редко позволял себе показывать. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой. Мы ещё не стали одним целым, но были ближе к этому, чем когда-либо.

Где-то внутри я знала: завтра всё может закончиться. Но сейчас, в его объятиях, я впервые за долгие годы чувствовала себя живой.

И всё, что было между нами, — все слёзы, вся боль, весь грех — превращалось не в пепел, а в песню. Песню, которую мы вместе допоём.

Глава 9. Игра втёмную

Я проснулась на широкой кровати в незнакомой комнате. Сквозь плотные шторы пробивался тусклый утренний свет, очерчивая контуры мебели. Рядом никого не было, но подушка ещё хранила запах Максима. Я провела по ней ладонью, и внутри всё сжалось от тревоги. Где он? Что происходит?

Вчерашний день пролетел как в тумане: адвокат, подписание бумаг, наша близость в кабинете, а потом он привёз меня сюда — в охраняемые апартаменты в одном из своих жилых комплексов. Уходя, он сказал, что должен подготовиться ко встрече с Гордеевым, и просил не выходить и не звонить никому, кроме него. Я видела, как он напряжён, как глубоко ушёл в свои мысли, и понимала: он что-то задумал.

Я накинула халат, висевший на спинке стула, и вышла в гостиную. На столе стоял поднос с завтраком и записка: «Ешь. Я вернусь к вечеру. Не открывай дверь. М.» Я усмехнулась: даже в такой момент он оставался командиром. Но улыбка быстро погасла. Вечером он пойдёт на встречу с человеком, который хочет нас убить.

Я не могла просто сидеть и ждать. Подошла к окну, выглянула. Внизу — закрытый двор, охрана у ворот, камеры. Значит, он позаботился о моей безопасности. Но что будет с ним?

В моей сумочке, которую он предусмотрительно захватил из коттеджа, лежал телефон, что он дал мне раньше. Я включила его, посмотрела на пустой экран. Потом набрала его номер, но сбросила прежде, чем пошли гудки. Нельзя его отвлекать. Он сказал, что свяжется сам. Остаётся только верить.

День тянулся бесконечно. Я пыталась смотреть телевизор, листала журналы, но мысли были далеко. Вспоминала его слова: «Из этого бизнеса не уходят. Из него выносят вперёд ногами». И всё же он собрался на переговоры. Что он задумал? Какой козырь у него в рукаве?

Ближе к вечеру я услышала, как открывается входная дверь. Максим вошёл — в чёрном костюме, белой рубашке без галстука, с сосредоточенным лицом. Он был собран, как перед боем, но в его глазах я заметила не страх, а холодный расчёт. Я бросилась к нему, обняла, прижалась.

— Ну что? — спросила, заглядывая ему в лицо.

— Встреча через час, — он погладил меня по спине. — Я пришёл попрощаться.

— Попрощаться? — у меня ёкнуло сердце.

— На случай, если всё пойдёт не так, — он слегка усмехнулся, но взгляд был серьёзным. — Но я не собираюсь умирать, Руслана. Я слишком долго ждал этого момента, чтобы всё испортить.

Он снял пиджак, бросил на стул, подошёл к бару, налил себе виски. Я смотрела на него, пытаясь понять, что творится у него внутри. Он не был напуган. Он был собран, как стратег, просчитывающий ходы на несколько шагов вперёд.

— Расскажи мне, — попросила я. — Что ты задумал?

Максим сделал глоток виски, поставил бокал на стол с глухим стуком, отчего янтарная жидкость качнулась, но не пролилась. Он повернулся ко мне, и в полумраке гостиной его глаза блестели, как лезвия ножей. В них не было ни тени сомнения — только расчёт, холодный и безжалостный, как у хищника перед прыжком.

— Гордеев думает, что я приеду просить мира, — начал он, и в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Он уверен, что я ослаб после трагедии в нашей семье. Убеждён, что я готов пойти на любые уступки, лишь бы спасти тебя. Это его главная ошибка.

— А на самом деле? — я села на диван, подобрав под себя ноги, и закуталась в плед, словно это могло защитить от той тьмы, что наполняла его слова.

— А на самом деле я подготовил ему ловушку, — он опёрся о подоконник, сложив руки на груди, и посмотрел на меня с той особой улыбкой, которая появлялась у него, когда он просчитывал партию далеко вперёд. — За последние три года я не только вёл бизнес. Я собирал информацию. Тихо, методично, по крупицам. У меня есть компромат на Гордеева — то, что связывает его с заказными убийствами, с откатами в правительстве, с контрабандой оружия. Я знаю о нём больше, чем он сам о себе помнит. И сегодня я не просить его буду. Я поставлю ему условия.

— Но зачем тогда встреча? — я нахмурилась, не понимая. — Разве нельзя передать это через адвоката или через людей?

Он покачал головой, оттолкнувшись от подоконника, и сделал несколько шагов ко мне.

— В нашем мире личная встреча — это демонстрация силы, — Максим усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой, как удар. — Я хочу, чтобы он понял: я не бегу, я не слаб, и я знаю его секреты. Я хочу увидеть его глаза, когда он осознает, что его империя рушится. Я хочу, чтобы он знал: если он тронет тебя, я уничтожу не только его бизнес, но и всю его семью. Всех, кто ему дорог.

В его голосе была сталь. Я поёжилась, но в то же время почувствовала странное облегчение. Он не был безрассуден. У него был план. Чёткий, продуманный, выверенный до мелочей. Он не собирался рисковать нами.

— А если Гордеев всё равно попытается напасть? — спросила я, хотя ответ уже знала. — Что тогда?

Он подошёл совсем близко, присел на корточки перед диваном и взял мои ледяные ладони в свои. Его прикосновение было тёплым, но в нём ощущалась сила, которую он сдерживал.

— На этот случай у меня есть люди. Надёжные, проверенные. Они ждут сигнала. Кроме того, я договорился с двумя другими кланами — они не вмешаются, но и не помогут Гордееву. Он окажется в изоляции. Понимаешь? — он заглянул мне в глаза, и я увидела в них не только жестокость, но и интеллект стратега. — Я лишу его союзников, перекрою связи, обрублю хвосты. Ему придётся выбирать: либо отступить, либо потерять всё. А он не дурак. Он выберет первое.

Я сжала его ладони, стараясь передать ему свою веру. Передо мной был не просто жестокий убийца. Не просто бандит с оружием. Это был умный, расчётливый управленец, который годами выстраивал империю, знал её слабые места и умел использовать силу не только кулаков, но и разума. И сегодня он готов был поставить на карту всё ради меня — ради нас.

— Ты должна верить мне, Руслана, — он поднёс мои руки к губам и поцеловал костяшки пальцев. — Я знаю, что делаю. Я не зря выжил в этом мире. И сегодня я покажу Гордееву, что Волковы — не те, с кем можно играть.

Я молчала, потому что слова были не нужны. Он понял всё по моему взгляду. Я верила ему. Верила в него.

— Я вернусь, — он поднялся, наклонился и поцеловал меня в лоб. — Жди меня. И помни: что бы ни случилось, я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — прошептала я, но он уже развернулся и направился к двери.

У порога он на мгновение остановился, бросил на меня последний долгий взгляд, полный решимости и тоски, а потом вышел, оставив после себя запах табака и невысказанное обещание.

Я осталась одна. Тишина звенела в ушах. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и долго смотрела, как его машина выезжает со двора и растворяется в вечерних сумерках. Грудь сжимало от тревоги, но где-то внутри, под слоем страха, теплилась надежда. Он вернётся. Он обещал.

Я сжала в кулаке край пойманного им одеяла, словно это могло удержать его. И повторяла про себя, как заклинание: «Я не успел стать её первым...» Нет, мы успеем. Мы станем одним целым. Я заставлю судьбу отдать нам этот шанс.

Потом я опустилась на диван, обняла подушку, пропитанную его запахом, и стала ждать. Ожидание было как медленный яд, но я знала: этот яд мы уже пили. И он не смог нас убить.

В голове звучали строки из той памятной для нас песни.

Нет. Мы сможем. Мы станем одним целым. Я верила в это, как никогда раньше.

Я отошла от окна, опустилась на диван и обняла подушку, хранившую его запах. Ожидание снова стало пыткой, но теперь в нём была не только тревога, но и надежда. Он вернётся. Он обещал.

***

Встреча проходила в закрытом ресторане на окраине города — старом, обшарпанном снаружи, но с ухоженным залом, где пахло деревом, коньяком и чужим страхом. Это была нейтральная территория, которую обе стороны согласовали через посредников. Максим настоял на этом месте не случайно: здесь было три выхода, а его люди незаметно проникли внутрь ещё утром, изучили каждый угол, проверили персонал и установили скрытые камеры.

Он вошёл первым, без спешки, держа спину прямо. Окинул зал цепким взглядом, отметив всё: расстановку столов, расстояние до кухни, расположение окон. Гордеев уже сидел за столиком в дальнем углу — грузный, лысеющий, в дорогом костюме, который сидел на нём мешковато, как на человеке, давно потерявшем форму. Его глаза, холодные и пустые, следили за каждым движением Максима, как у рыбы, выброшенной на лёд.

Рядом с Гордеевым стояли двое телохранителей — крепкие, с квадратными челюстями и оттопыренными пиджаками. Они не сводили с Максима взглядов, готовые выхватить оружие в любую секунду. Ещё трое людей Гордеева сидели за соседним столиком, делая вид, что ужинают. Максим усмехнулся про себя: он уже знал о них, как знал и о том, что у заднего выхода припаркована машина с подкреплением.

Он занял место напротив Гордеева, не снимая пиджака, и сел так, чтобы держать в поле зрения и самого хозяина, и его охрану, и входную дверь. Его люди — четверо, включая Сергея Ивановича — рассредоточились по залу: двое у входа, один у бара, ещё один у чёрного хода.

— Ну что, Волков, — процедил Гордеев, откинувшись на стуле, — решил сдаться? Пришёл просить, чтобы я не трогал твою бабу?

Он ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы, и в этой ухмылке было столько презрения, что воздух вокруг сгустился. Максим не повёл и бровью.

— Я пришёл предложить тебе сделку, — спокойно ответил он. — И советую хорошенько подумать, прежде чем отказываться.

Он не стал тянуть. Достал из внутреннего кармана маленький планшет, положил его на стол и развернул к Гордееву. На экране были видны сканы документов: банковские выписки, схемы офшоров, расшифровки телефонных переговоров. Гордеев скосил глаза, и его ухмылка медленно сползла.

— Что это? — спросил он, хотя по лицу было видно — он уже понял.

— Здесь всё, — Максим ткнул пальцем в экран. — Твои счета в офшорах, переговоры о поставках, заказные убийства, откаты. Хватит, чтобы посадить тебя на три пожизненных. Или уничтожить твой бизнес за одну ночь.

Он говорил ровно, без эмоций, как человек, который не угрожает, а просто констатирует факт. Гордеев побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Блефуешь, — выдавил он, отводя взгляд.

— Хочешь проверить? — Максим слегка наклонился вперёд. — Через минуту после моего звонка или… или если со иной что-то случится, эти материалы уйдут в СМИ, в прокуратуру Бастрыкину и твоим конкурентам. Ты даже не успеешь выехать из города. Но у меня нет желания этого делать. Поэтому я здесь.

Гордеев сверлил его взглядом. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и далёким гулом холодильника. Люди Гордеева напряглись, ожидая приказа. Люди Максима замерли, готовые ответить.

— Чего ты хочешь? — наконец выдавил Гордеев, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на уступку.

— Ты забываешь о Руслане. Снимаешь с неё наблюдение, прекращаешь охоту. Отдаешь мне сеть клубов.

— А если я откажусь? — Гордеев прищурился, и в его рыбьих глазах мелькнул прежний гонор.

Максим чуть подался вперёд и заговорил тише, но от этого его слова прозвучали ещё весомее:

— Тогда я уничтожу тебя. И не только тебя — всю твою семью, всех, кто тебе дорог. Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю.

Гордеев побагровел. Его пальцы впились в край скатерти так, что костяшки побелели.

— Ты не посмеешь, — прошипел он. — У меня тоже есть люди, связи, деньги...

— У меня их больше, — перебил Максим. — И главное — у меня есть правда. А у тебя — только грязные тайны, которые я в любой момент вытащу на свет. Ты уже не тот, кем был, Гордеев. Пора это признать.

Он снова кивнул на планшет, где мелькали новые файлы — фотографии встреч Гордеева с чиновниками, скриншоты переписок, имена свидетелей. Максим листал их неспешно, давая противнику время осознать масштаб катастрофы.

— Я не собираюсь тебя сажать, — продолжил он, откидываясь на спинку стула. — Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы ты исчез. Тогда мы разойдёмся, и каждый останется при своих.

— А если я не верю тебе? — Гордеев поднял на него тяжёлый взгляд. — Вдруг ты сольёшь информацию, как только я уеду?

— Это не в моих интересах, — Максим покачал головой. — Мне не нужна война. Я хочу спокойствия. И если ты уйдёшь, я забуду о тебе. Но если останешься в городе, то пеняй на себя.

Несколько минут длилась немая дуэль. Гордеев обдумывал варианты, и Максим видел, как в его глазах борются страх и амбиции. Наконец он шумно выдохнул, ссутулился и потянулся к бокалу с водой.

— Хорошо, — прорычал он, не глядя на Максима. — Но учти: если обманешь, я из-под земли достану. И не только тебя — её тоже.

— Не обману, — Максим поднялся, поправил пиджак. — У тебя есть сутки, чтобы исчезнуть. Потом я начну действовать. И не надейся на свои связи наверху, потому что у меня они тоже есть и не хилые.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Гордеева, но Максим знал: тот не решится напасть. Слишком многое поставлено на карту. И всё же краем сознания он фиксировал каждое движение — охраны, официантов, даже тени за окном. Ошибка могла стоить жизни.

Сев в машину, он достал телефон и набрал номер своего помощника.

— Всё прошло по плану, — коротко сказал он. — Гордеев принял условия. Начинайте подготовку к передаче активов. И усильте наблюдение за его людьми. Он ещё может дёрнуться.

Затем он набрал меня. Я сидела на диване, сжимая телефон, как спасательный круг. Увидев его имя на экране, я чуть не уронила трубку.

— Я еду, — сказал он, и в его голосе я услышала усталость, смешанную с облегчением. — Всё закончилось.

— Слава богу, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам. — Ты цел?

— Цел. Не переживай. Скоро буду.

Я прижала телефон к груди и разрыдалась — теперь уже от счастья, а не от страха. Он возвращался. Впервые за долгое время я поверила, что у нас есть будущее.

***

Я не помнила, сколько времени просидела на диване, сжимая телефон, после его звонка. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, но внутри всё дрожало от нетерпения. Он едет. Он жив. Всё закончилось. Я повторяла эти слова, как заклинание, но до конца поверить не могла, пока не увижу его своими глазами.

Звук открывающейся двери заставил меня вздрогнуть. Я вскочила, опрокинув плед, и бросилась в прихожую. Максим стоял на пороге, усталый, с тенями под глазами, но живой. Его пиджак был небрежно перекинут через руку, ворот рубашки расстёгнут, волосы растрёпаны. Он смотрел на меня так, будто не видел целую вечность, и в этом взгляде было столько всего — облегчение, нежность, желание, — что у меня подкосились ноги.

— Максим, — выдохнула я, бросаясь к нему.

Он поймал меня, прижал к себе, и я утонула в его объятиях, вдыхая запах табака, виски и той особенной, только ему присущей горьковатой свежести. Его руки сжались на моей спине с такой силой, будто он боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его сердце бьётся о моё, как его дыхание сбивается, как дрожат его ладони, скользящие по моим волосам.

— Ты вернулся, — прошептала я, уткнувшись лицом в его грудь.

— Вернулся, — его голос был хриплым, надтреснутым. — Я же обещал.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза. Его взгляд был напряжённым, изучающим, будто он хотел убедиться, что со мной всё в порядке.

— Ты как? — спросил он.

— Теперь хорошо, — я улыбнулась сквозь слёзы. — А ты? Что было на встрече?

— Всё прошло так, как я и планировал, — он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая влагу. — Гордеев сдался. Завтра он уедет из города. Охота на тебя прекращена.

Я не могла поверить. Неужели кошмар закончился? Столько дней страха, бегства, неизвестности — и вот теперь всё позади? Я смотрела на Максима, на его усталое, но довольное лицо, и чувствовала, как внутри что-то разжимается, отпускает.

— Ты сделал это ради меня, — прошептала я.

— Ради нас, — поправил он. — Я устал жить прошлым, Руся. Я хочу настоящего. И будущего. С тобой.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала нежно, почти невесомо, как будто пробовал на вкус. Но я ответила с той жадностью, которая копилась все эти дни разлуки и страха. Мои пальцы вцепились в его рубашку, притягивая ближе. Его язык скользнул мне в рот, и поцелуй стал глубже, требовательнее, переполненный эмоциями, которые мы оба так долго сдерживали.

— Я так боялась тебя потерять, — призналась я, когда он оторвался от моих губ, чтобы глотнуть воздуха.

— Я тоже боялся, — он прижался лбом к моему лбу. — Но теперь всё позади.

Он подхватил меня на руки и понёс в спальню. Я обвила его шею руками, целуя его шею, вдыхая его запах. Он бережно опустил меня на кровать, навис сверху, опираясь на локти. В полумраке его глаза казались бездонными, и в них я видела не только страсть, но и что-то большее — благоговение, нежность, обещание.

— Я хочу тебя, — прошептал он, и в его голосе была та самая хрипотца, от которой у меня всегда подгибались колени.

— Я тоже тебя, — выдохнула я, расстёгивая его рубашку дрожащими пальцами.

Он раздевался медленно, не сводя с меня взгляда. Я помогала ему, снимая с себя одежду, и вскоре мы остались обнажёнными, прижавшись друг к другу. Его руки скользили по моему телу, изучая, лаская, вызывая волны дрожи. Я стонала, выгибаясь ему навстречу, и чувствовала, как внутри разгорается огонь, который не могли потушить ни годы, ни расстояние.

Он целовал мою шею, плечи, грудь, спускался ниже, оставляя влажные дорожки на коже. Я запустила пальцы в его волосы, прижимая его голову к себе. Он был груб, но в то же время удивительно нежен, и от этого контраста у меня кружилась голова.

— Максим, пожалуйста... — умоляла я, не в силах больше терпеть.

Он понял меня без слов. Вошёл в меня медленно, но глубоко, и я вскрикнула, вцепившись ногтями в его спину. Он двигался размеренно, но с каждым толчком темп нарастал, становился яростнее, и вскоре мы уже неслись навстречу друг другу, как две волны, готовые разбиться о берег.

— Смотри на меня, — приказал он, и я открыла глаза.

В его взгляде была тьма, но теперь она не пугала — она была частью его, и я принимала его целиком. Я видела в ней не только страсть, но и любовь, такую глубокую, что у меня защипало в глазах. Мы кончили одновременно, и я выкрикнула его имя, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как наши души на мгновение сливаются в одно целое.

После мы лежали, переплетясь, в тишине. Его рука покоилась на моей талии, моя голова — на его груди. Я слушала, как бьётся его сердце, и впервые за долгое время чувствовала покой.