Вкус твоего греха

— Руслана Кобзева, — произнёс он торжественно, и его голос дрожал от волнения. — Ты стала смыслом моей жизни. Я не могу представить ни одного дня без тебя. Выйдешь за меня замуж?

Прохожие оборачивались, улыбались, кто-то даже начал аплодировать. А я стояла как громом поражённая, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я должна была сказать «да». Должна была броситься ему на шею, закричать от счастья, как это делали героини романтических фильмов. Но вместо этого в моей голове билась одна мысль: «Я не могу. Я не могу предать Максима. Я не могу предать Артёма. Я не могу предать себя».

— Да, — выдохнула я, потому что не смогла сказать «нет».

Артём надел кольцо на мой палец, подхватил меня на руки и закружил. Люди вокруг радовались, а я улыбалась сквозь слёзы, которые он принимал за слёзы счастья. Но это были слёзы отчаяния.

Как-то вечером он привёз меня домой, и я чувствовала, как кольцо на пальце жжёт кожу, словно раскалённый обруч. Артём был переполнен счастьем, его глаза сияли, он не мог оторвать от меня взгляда. Всю дорогу он держал мою руку, периодически поднося её к губам и целуя костяшки, а я смотрела в окно, пытаясь справиться с тошнотой, подступающей к горлу. Я должна была радоваться, должна была чувствовать себя самой счастливой женщиной на свете — мне только что сделал предложение мужчина, о котором мечтали многие. Но вместо этого внутри была пустота, зияющая, холодная, как могила.

Дома он не стал ждать, пока я разденусь. Едва за нами захлопнулась дверь, он прижал меня к стене и начал целовать — жадно, но в то же время нежно, со всей той любовью, которую я не заслуживала. Его руки скользнули под мою блузку, поглаживая спину, и я почувствовала, как моё тело отзывается, но не на него. Не на Артёма. Я закрыла глаза и попыталась убедить себя, что всё в порядке, что это правильно, что он мой жених, мой выбор, моё будущее. Но перед внутренним взором стояло другое лицо. Жёсткое, с тёмными глазами, в которых горел огонь, способный испепелить меня дотла.

Я отдавалась ему с той страстью, которую не могла контролировать, но в голове было пусто. Вернее, не пусто — в голове был Максим. Его руки на моём теле, его голос, его запах, его собственнические прикосновения. Я целовала Артёма, но представляла другие губы. Я стонала, но эти стоны предназначались не ему. Моё тело выгибалось навстречу, но это было не его тело, которое я хотела чувствовать внутри себя.

Мы переместились в спальню. Он уложил меня на кровать, покрывая поцелуями шею, грудь, живот. Я извивалась, вцепляясь пальцами в простыни, и со стороны это выглядело как ответная страсть, как желание, рвущееся наружу. Но внутри меня разворачивалась настоящая битва. Я разрывалась между двумя реальностями, и та, в которой был Максим, побеждала с пугающей лёгкостью.

Когда Артём наконец вошёл в меня, я закусила губу, чтобы не закричать. Он двигался медленно, размеренно, стараясь доставить мне удовольствие, шёпотом спрашивая, хорошо ли мне. Я кивала, сжимала его плечи, целовала в висок, но все мои ощущения были сосредоточены не на нём. Я представляла, как это делает Максим — жёстко, грубо, до боли, до искр из глаз. Как он прижимает меня к стене, сжимает бёдра, рычит моё имя. Как он приказывает смотреть ему в глаза, когда я кончаю.

И я кончила.

Оргазм накрыл меня внезапно, как волна, и в этот самый момент из моих губ вырвалось имя Макса. Я выкрикнула его, уткнувшись лицом в подушку, и звук получился смазанным, невнятным, похожим на стон. Артём услышал лишь нечленораздельный вскрик, который он принял за выражение страсти. Он застонал в ответ, ускорился и через несколько секунд тоже достиг пика, рухнув на меня, тяжело дыша.

— Боже, Руся, — прошептал он, утыкаясь лицом в мою шею. — Ты такая горячая сегодня. Я так счастлив.

Я не ответила. Просто лежала под ним, чувствуя, как его вес давит на меня, и мечтала провалиться сквозь землю. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их, боясь, что он заметит. Кольцо на пальце казалось тяжёлым, как кандалы. Я стала невестой одного брата, будучи любовницей другого. И эта двойная жизнь медленно, но верно разрывала меня изнутри.

Артём перекатился на бок, притянул меня к себе, обнял одной рукой и почти сразу заснул, умиротворённый, с улыбкой на губах. Его дыхание стало ровным, тёплым, а я лежала без сна, глядя в потолок, по которому скользили тени от ветвей дерева за окном. Я считала трещинки на штукатурке, чтобы не думать, но мысли всё равно лезли в голову, как змеи.

Что я наделала? Я согласилась выйти замуж за человека, которого не любила, но перед которым была в неоплатном долгу. Я носила кольцо, символизирующее верность, но моя верность уже давно принадлежала другому. Я лежала в постели с одним братом, а моё тело, моё сердце, моя душа были отданы другому. Я была двуличной тварью, предательницей, лгуньей. И самое страшное — я не могла остановиться.

Максим. Одно его имя отзывалось дрожью внизу живота. Я вспоминала его голос, его прикосновения, то, как он смотрел на меня, когда был внутри. Это было не просто влечение — это была зависимость, болезнь, от которой нет лекарства. Я знала, что он монстр, что его мир пропитан кровью и жестокостью. Но именно эта тьма притягивала меня, как мотылька к пламени. Я готова была сгореть, лишь бы ещё раз почувствовать его тепло.

Я повернула голову и посмотрела на Артёма. Он был красив, спокоен, беззащитен во сне. Рядом с ним я была бы в безопасности, в достатке, в уюте. Но это была бы не жизнь, а существование. С Максимом же я жила на пределе, на грани, каждую секунду чувствуя себя по-настоящему живой. И эта разница была мучительной.

Двойная жизнь разрывала меня изнутри. Я не могла выбрать. Не могла отказаться ни от одного, ни от другого. Артём давал мне стабильность, Максим — страсть. И я жадно пила из обоих источников, понимая, что рано или поздно захлебнусь.

Слёзы беззвучно потекли по моим щекам. Я вытерла их ладонью, стараясь не разбудить Артёма. Кольцо блеснуло в лунном свете, и я почувствовала его тяжесть не только на пальце, но и на сердце. Оно было как кандалы, как напоминание о лжи, в которой я погрязла. Я стала невестой одного брата, будучи любовницей другого. И с каждым днём эта ноша становилась всё невыносимее.

Но выхода я не видела. Вернее, видела — один из них должен был узнать правду. И тогда всё рухнет. И я знала, что этот день не за горами.

Я глотала свою вину, как горькую таблетку, запивая её ложью. Днём я носила маску счастливой невесты, улыбалась, показывала кольцо коллегам, выслушивала поздравления. Ночью я срывала эту маску и превращалась в другую женщину — страстную, дикую, принадлежащую Максиму. Одна жизнь — светлая, с Артёмом, с его заботой и нежностью, с мечтами о семье и уютном доме. Другая — тёмная, с Максимом, с его страстью и разрушительной силой, с запахом табака и опасности.

И я не знала, какая из них настоящая.

Может быть, обе. А может быть, ни одна.

Я знала лишь одно: чем дольше это продолжается, тем страшнее будет расплата. И она приближалась с каждым днём, как неумолимая волна, готовая смыть всё, что я построила — и с одним, и с другим.

Моя жизнь превратилась в пороховую бочку, и достаточно было одной искры, чтобы всё взлетело на воздух.

Эта искра не заставила себя ждать.

Телефон завибрировал. Сообщение от Максима было коротким: «В клубе маски-шоу. Налоговая и убойный отдел. Шаров землю роет. Три дня дома, никуда не выходи».

Майор Шаров. За последний месяц это имя стало для Волковых настоящим проклятием. Принципиальный опер из МУРа, которого невозможно купить. Максим нервничал: за неделю прокуратура арестовала двух менеджеров сети клубов по подозрению в отмывании денег, а вчера пожарные закрыли «Пепел» якобы из-за нарушения норм пожарной безопасности. Война перешла из тени под софиты камер оперативных съемок.

Глава 3. Запретный плод семьи Волковых

Однажды мы втроём оказались на семейном ужине в особняке Волковых. Это был первый раз, когда я увидела Максима и Артёма вместе после начала нашего романа. Мы сидели за огромным столом, и напряжение было почти осязаемым. Артём держал меня за руку, рассказывая отцу о каких-то сделках. Максим сидел напротив, и я чувствовала его взгляд на себе, даже не поднимая глаз.

Когда Артём отвернулся, чтобы ответить на вопрос матери, Максим под столом коснулся моей ноги. Я вздрогнула, но не отодвинулась. Его туфля скользнула вверх по моей лодыжке, и я затаила дыхание. Он проделал это медленно, мучительно, зная, что я не могу ничего сказать. Я сжала ноги, но он лишь усмехнулся, глядя в свой бокал.

— Что-то не так, Руслана? — спросил Артём, повернувшись ко мне. — Ты покраснела.

— Всё в порядке, — выдавила я, делая глоток воды. — Просто жарко.

— Действительно, — согласился Максим, и его глаза блеснули.

Я почувствовала, как его нога снова коснулась меня, теперь выше, и по моему телу пробежала дрожь. Это было унизительно и возбуждающе одновременно. Я ненавидела его за это, но желала продолжения.

***

После ужина, когда мы прощались в холле особняка, Максим улучил момент. Артём отошёл попрощаться с отцом, а мы на секунду остались одни у двери. Он наклонился, будто бы поправить мой шарф, и его губы почти коснулись моего уха. Я почувствовала его горячее дыхание, смешанное с запахом виски и мяты, и по телу пробежала дрожь, которую я не смогла скрыть.

— Сегодня ночью в два, — прошептал он, и его голос был низким, вибрирующим, как натянутая струна. — В моей машине. Приезжай на парковку за клубом. В два часа.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько тёмной, голодной решимости, что у меня подкосились ноги. Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Артём вернулся, обнял меня за талию, поцеловал в висок и сказал, что отвезёт меня домой. Всю дорогу я сидела, как на иголках, чувствуя на себе взгляд Максима в зеркале заднего вида, пока он не свернул на другую дорогу.

Дома я не могла найти себе места. Сначала легла в кровать, пытаясь уснуть, но перед глазами стояли его губы, его шёпот, его обещание. Я встала, подошла к окну, выглянула на улицу. Город спал, окутанный тишиной, и только редкие фары прорезали темноту. Я знала, что если поеду, то пересеку очередную черту, из-за которой уже нет возврата. Но я также знала, что не поехать не смогу. Это было сильнее меня. Наркотик, который я сама выбрала, уже тёк по венам, и я нуждалась в новой дозе.

В половине второго я надела тёмное платье, накинула лёгкий плащ и выскользнула из квартиры. Сердце колотилось так, что его стук отдавался в висках. Я вызвала такси от соседнего квартала, вышла и остаток пути прошла пешком, прячась в тенях, как преступница. Ночной воздух был прохладным, пахло сырым асфальтом и надвигающейся грозой. Я шла быстро, не оборачиваясь, хотя внутри всё сжималось от страха и предвкушения.

Парковка за клубом была пуста, если не считать одинокого чёрного внедорожника, припаркованного в самом тёмном углу. Я увидела его издалека, и сердце ёкнуло. Машина Максима. Он уже ждал. Внутри горел слабый свет приборной панели, но двигатель был заглушен. Я подошла, и переднее пассажирское окно плавно опустилось.

— Садись назад, — услышала я его голос, хриплый, приглушённый, и по спине пробежал электрический разряд.

Я открыла заднюю дверь и скользнула в салон. Здесь было темно, пахло кожей, табаком и его одеколоном — той самой смесью, которая сводила меня с ума. Он сидел в углу, откинувшись на спинку, и смотрел на меня, не двигаясь. В полумраке его глаза казались двумя чёрными провалами, в которых плясали отблески далёких фонарей.

— Ты пришла, — проговорил он, и в его голосе было столько собственнического удовлетворения, что я почувствовала, как низ живота наливается тяжестью.

— Ты знал, что я приду.

— Да. Знал.

Он протянул руку, схватил меня за затылок и притянул к себе. Его губы впились в мои — жёстко, жадно, без предисловий. Я застонала, отвечая с той же яростью, запустив пальцы в его волосы. Поцелуй был как удар тока, как прыжок в ледяную воду — он выбил из меня весь воздух, но вместе с тем наполнил странной, пьянящей энергией.

— Ты хоть понимаешь, что я с тобой делаю? — прошептал он, оторвавшись на секунду, его лоб прижался к моему.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнула я.

— Это взаимно, — он усмехнулся, и в его глазах блеснуло что-то тёмное, почти безумное.

Это было безумие. Мы занимались любовью в салоне его внедорожника, на заднем сиденье, под звуки ночного города. Стекла запотели, отрезая нас от внешнего мира, и мы оказались в собственном коконе, наполненном горячим дыханием, стонами и запахом греха. Он срывал с меня платье, я расстёгивала его рубашку, путаясь в пуговицах дрожащими пальцами. Спешка, нетерпение, голод — всё смешалось в один исступлённый порыв.

Он был груб, как всегда. Его ладони сжимали мои бёдра, оставляя новые синяки поверх старых, впивались в кожу, как клеймо. Он подмял меня под себя, прижав спиной к прохладной коже сиденья, и вошёл резко, без подготовки, вырвав из моих губ сдавленный вскрик. Я вцепилась ногтями в его спину, царапая, оставляя дорожки, и он зарычал мне в шею, ускоряя темп.

— Моя, — хрипел он, вбиваясь в меня с силой, от которой машина слегка покачивалась. — Только моя.

— Твоя, — отвечала я, и слово это звучало как молитва, как клятва, как приговор.

Но в этой грубости была отчаянная нежность, которая разрывала мне сердце. Я чувствовала её в том, как он поддерживал мою голову, чтобы не ударилась о дверцу, как его губы на секунду касались моего виска, как он шептал моё имя, когда думал, что я не слышу. В его жестокости было столько любви, что становилось больно. Он ломал меня и одновременно оберегал, и это противоречие сводило с ума.

Я стонала его имя, забыв об осторожности, и эти звуки эхом отдавались в замкнутом пространстве салона. Ночной город гудел где-то далеко, но здесь, в этой машине, существовали только мы — сплетённые в узел из страсти, вины и отчаянного желания быть вместе, несмотря ни на что. Его движения становились всё более рваными, я чувствовала, как он теряет контроль, и это распаляло ещё сильнее.

— Смотри на меня, — приказал он, и я открыла глаза, встречая его тёмный, безумный взгляд.

Мы кончили одновременно, и я выкрикнула его имя, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как мир рассыпается на осколки. Он содрогнулся всем телом, уткнувшись лицом в мою шею, и несколько мгновений мы лежали неподвижно, тяжело дыша, оглушённые произошедшим.

Потом он приподнялся, опираясь на локти, и посмотрел на меня. В его глазах всё ещё горел огонь, но теперь к нему примешивалась какая-то горькая усталость.

— Мы не можем так продолжать, — тихо сказал он, но его руки всё ещё обнимали меня, словно он не мог отпустить.

— Знаю, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Но я не могу остановиться.

— Я тоже, — признался он, и это признание прозвучало как проклятие.

Я лежала в его объятиях, слушая, как бьётся его сердце, и понимала, что всё это когда-нибудь взорвётся. Наша тайна была как бомба с часовым механизмом, и время неумолимо отсчитывало секунды. Каждая встреча, каждый поцелуй, каждый взгляд приближали нас к краю пропасти.

Но пока я была здесь, в его руках, я не думала о последствиях. Я просто чувствовала. И это чувство было единственным, ради чего стоило жить.

— Я хочу, чтобы ты ушла от него.

Я замерла.

— Что?

— Я не могу больше делить тебя с братом. Это сводит меня с ума. Ты должна с ним порвать.

— А что потом? — я приподнялась, глядя на него. — Ты расскажешь ему правду?

— Я всё улажу. Но сначала ты должна уйти.

— Максим, он не переживёт этого. Он любит меня.

— А ты? Ты его любишь?

Я молчала. Ответ был очевиден.

— Вот именно, — он усмехнулся. — Ты любишь меня. И я люблю тебя. А он... он найдёт себе другую. Ему будет больно, но это пройдёт.

Я покачала головой.

— Ты не знаешь Артёма. Для него это будет ударом. И твоё предательство — тоже.

— Я готов пойти на это ради тебя.

Я смотрела в его тёмные глаза и видела в них решимость. Но также и страх. Он боялся потерять брата, но ещё больше боялся потерять меня.

— Дай мне подумать, — прошептала я.

Он кивнул и снова притянул меня к себе.

— Только не тяни, Руслана. Время уходит.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой. Я знала, что это решение разрушит всё. Но я не могла представить свою жизнь без него.

Я проглотила эту таблетку — горькую, отравляющую, но такую необходимую.

И она начала действовать.

***

Прошло ещё две недели. Я всё еще не решалась сказать Артёму. Каждый раз, когда он смотрел на меня своими голубыми глазами, полными любви, язык прилипал к нёбу. Я откладывала и откладывала, находя оправдания. Максим становился всё нетерпеливее. Он требовал, чтобы я сделала выбор, но я трусила.

Всё решилось само.

В тот вечер я поехала к Максиму, чтобы поговорить. Последние дни превратились в сплошной кошмар: Артём всё чаще заговаривал о свадьбе, о доме, о детях, и каждое его слово камнем ложилось мне на грудь. Я больше не могла притворяться, не могла разрываться между двумя братьями. Мне нужно было поставить точку. Я думала, что если увижу Максима, если посмотрю ему в глаза, то смогу объяснить, почему нам нельзя продолжать. Я наивно полагала, что смогу уйти.

До его офиса я добралась на такси. Водитель высадил меня за квартал, и дальше я шла пешком по тёмным переулкам, стараясь не привлекать внимания. Вечер был душный, липкий, с тяжёлым запахом бензина и мокрого асфальта после недавнего дождя. Фонари горели через один, отбрасывая длинные рваные тени. Я куталась в лёгкий кардиган, хотя мне не было холодно — меня трясло изнутри, от нервов, от предчувствия беды.

Офис Максима находился в неприметном трёхэтажном здании на окраине делового района. Днём здесь кипела жизнь: охранники у входа, дорогие машины, люди в костюмах. Сейчас же всё выглядело мёртвым. Окна были тёмными, лишь над входом горела тусклая лампа. Я уже собиралась позвонить ему, как услышала приглушённые голоса со стороны парковки за зданием. Любопытство и тревога заставили меня свернуть в переулок.

Я подошла к углу здания и осторожно выглянула. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах.

На парковке, освещённой единственным фонарём, стояли трое мужчин. Двое из них — крепкие, в тёмных куртках, явно из охраны Максима — держали третьего. Тот был худой, в разорванной рубашке, с разбитым лицом. Он стоял на коленях, а его руки были вывернуты за спину. Он молил о пощаде, но слова его были невнятными, прерывались всхлипами и кашлем.

А над ним возвышался Максим.

Он стоял спиной ко мне, но я узнала его мгновенно — по этой властной позе, по широким плечам, по тому, как он чуть наклонил голову, словно разглядывая свою жертву. В его правой руке был нож. Лезвие блестело в свете фонаря, как ледяная молния. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Ты знал, чем рискуешь, когда решил меня кинуть, — проговорил он холодно, и в его голосе не было ни капли эмоций.

Это был не тот Максим, которого я знала. Не тот, кто шептал мне на ухо нежности, кто смотрел на меня с голодным желанием, кто смеялся, когда я злилась. Это был кто-то другой — чужой, беспощадный, жестокий. Тот самый Волков, о котором говорили шёпотом в криминальных кругах. Тот, кто не знал пощады.

Человек на коленях что-то залепетал, умоляя, клялся, что всё вернёт, что это было недоразумение. Максим молчал, и эта тишина была страшнее любых угроз. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Сердце колотилось так, что я боялась, что его удары слышны за версту. Я знала, что он опасен, знала, что его мир пропитан насилием, но видеть это своими глазами... Это было другое. Это была реальность, от которой невозможно было спрятаться.

Он сделал быстрое, почти неуловимое движение. Я услышала сдавленный вскрик, булькающий звук, и человек обмяк. Максим вытер нож о его рубашку, не глядя, и что-то коротко, отрывисто сказал своим людям. Они потащили тело к багажнику стоявшей рядом машины. Меня затошнило. Я отвернулась, прижимаясь спиной к холодной стене, и судорожно задышала, пытаясь справиться с рвотным позывом.

Меня трясло. По вискам стекал холодный пот. Я не могла оторвать взгляд от того, что только что видела, хотя и закрыла глаза. Картинка отпечаталась на внутренней стороне век: нож, блеснувший в свете фонаря, падающее тело, безразличный взгляд Максима.

Он убил человека. Хладнокровно. Без колебаний. И после этого он приедет ко мне, будет целовать меня, шептать, что я его. Как он может? Как я могла полюбить такого?

Я не помню, как вырвалась из того переулка. Ноги сами понесли меня прочь, подальше от этого ужаса, подальше от него. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь на каблуках, хватая ртом сырой ночной воздух. Слёзы застилали глаза, и мир превратился в размытое пятно. Я бежала, пока не оказалась в каком-то тёмном парке, где без сил рухнула на деревянную скамейку и разрыдалась.

Рыдания сотрясали всё тело. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но она не проходила. Я видела перед собой его лицо — лицо монстра, которого я, оказывается, совсем не знала. Я любила монстра. И этот монстр хотел, чтобы я бросила его брата ради него. Хотел, чтобы я стала частью этого мира, где человеческая жизнь не стоит ничего.

И самое ужасное то, что где-то в глубине души я понимала, что, несмотря ни на что, всё ещё хочу его. Что эта тёмная, страшная сторона не отталкивает меня, а пугающе притягивает. И это осознание разрывало меня на части.

Я достала телефон. На экране уже было три пропущенных звонка и несколько сообщений от Максима.

«Ты где?» «Почему не отвечаешь?» «Не пугай меня».

Я смотрела на эти слова и не могла понять: как человек, только что отнявший жизнь, может беспокоиться о том, почему я не беру трубку? Он не был чудовищем. Он был хуже — он был чудовищем, которое умело любить. И от этого становилось ещё страшнее.

Я не ответила. Отключила телефон и уставилась в темноту, слушая, как ветер шелестит листвой. Слёзы высохли, оставив после себя пустоту. Я любила монстра. И теперь этот монстр знал, что я его боюсь.

Надо было бежать. Но куда? От него невозможно было скрыться. Он всегда находил то, что принадлежало ему. А я... я принадлежала ему. До конца.

Эта мысль, горькая и обжигающая, как яд, окончательно сломала меня. Я поднялась со скамейки и медленно побрела домой, не чувствуя ног. Ночь поглотила меня, а вместе с ней и все мои надежды на спасение.

Я любила монстра. И этот монстр хотел, чтобы я бросила его брата ради него.

***

В ту ночь я не поехала к нему. Не ответила на его звонки. Вернувшись домой, я заперла дверь на все замки, чего не делала никогда раньше, и, не раздеваясь, опустилась на пол в гостиной, прижавшись спиной к холодной стене. В квартире было темно — я не стала включать свет, боясь, что он выдаст меня. Я сидела в этой вязкой, плотной темноте и смотрела на экран телефона, который разрывался от сообщений. Он писал, что волнуется, что приедет, что я не имею права игнорировать его. Каждое новое сообщение звучало как приговор, как напоминание о том, что я попалась в ловушку, из которой нет выхода.

Экран высвечивал его имя — "Максим". И каждый раз, когда оно появлялось, моё сердце сжималось в болезненном спазме. Я не знала, что ответить. Я боялась его. Боялась того человека, которого увидела на парковке, с ножом в руке и ледяным спокойствием в глазах. Но ещё больше я боялась, что не смогу без него жить. Эта мысль, как червь, точила меня изнутри, лишая воли. Я хотела бы возненавидеть его, отвернуться, забыть. Но не могла. Наркотик уже проник в кровь, и я знала, что без него начнётся ломка.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок. Я смотрела на него, как на ядовитую змею, не решаясь прикоснуться. Он звонил раз, второй, третий. Потом наступила тишина, и от неё стало ещё страшнее. Я знала, что он не отступит. Знала, что он уже едет.

В дверь зазвонили. Я вздрогнула всем телом, хотя ждала этого. Подошла к глазку на негнущихся ногах и увидела его лицо, искажённое гневом и тревогой. Он стоял вплотную к двери, опираясь ладонью о косяк, и смотрел прямо в объектив, будто видел меня сквозь металл.

— Открой, Руслана, — проговорил он сквозь дверь, и его голос, низкий, с рычащими нотками, проник под кожу. — Я знаю, что ты дома.

Я колебалась. Сердце стучало где-то в горле, ладони вспотели. Я прижалась лбом к холодной двери, пытаясь собраться с мыслями. Но я знала, что он всё равно войдёт — дверь была хлипкой, а он был не из тех, кто отступает. Лучше открыть самой, чем дать ему снести её с петель.

Я отперла замок и открыла.

Он ворвался внутрь, как ураган, схватил меня за плечи и прижал к стене. Его глаза метались по моему лицу, и в них была смесь гнева, страха и отчаяния, которую я никогда раньше не видела. От него пахло табаком, перегаром и чем-то холодным — тем самым запахом, который я почувствовала на парковке. Я невольно вздрогнула, и он это заметил.