ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

— Выезжаем, — сказал он коротко. — Пока не замело.

Они тронулись.

***

Сначала снег падал редко, лениво. Потом закрутил сильнее. А через час началось.

Метель обрушилась внезапно, будто кто-то открыл небесные ворота. Ветер взвыл, снег пошел стеной, и дорога исчезла.

— Держись! — крикнул Михай, но голос утонул в белой круговерти.

Лошади встали. Дальше идти отказывались.

— Надо искать укрытие! — Лютобор подъехал вплотную. — Здесь где-то должна быть охотничья избушка. Я помню.

Михай хлестнул лошадей, сани рванули, проваливаясь в сугробы. Алиса вцепилась в борт, Лева — в нее. Кот орал, но в ветре его было не слышно.

— Там! — заорал Лютобор, указывая в белую муть.

Что-то темнело впереди, размытое снежной пеленой. Размытый силуэт, словно призрак в белом мареве — стена? Или могучее дерево, склонившее ветви под тяжестью снега? А может, заброшенный дом, приютившийся на окраине леса?

Сани резко дернулись, будто наткнулись на невидимую преграду. Их подбросило вверх, словно на воздушной волне, и они замерли, утонув в сугробе.

— Вылезаем! — голос Михая прозвучал отрывисто, почти командно. Он спрыгнул первым, не раздумывая, и в одно движение подхватил Алису на руки, унося ее прочь от занесенных саней.

Лютобор тем временем сражался с древней дверью — замерзшей, покрытой коркой льда, будто заколдованной. Его руки скользили по обледеневшим петлям, но наконец-то дверь поддалась, со скрипом отворив свои недра.

Они ввалились внутрь, в кромешную тьму, где пахло сыростью, мышами и заброшенностью — запахом давно покинутого дома.

Кот, словно тень, вырвался из рук Алисы и растворился во мраке.

— Лева! — ее крик эхом отразился от стен.

В ответ донеслось довольное мурлыканье — кот уже освоился в новом пространстве, изучая каждый уголок.

Михай, не теряя времени, чиркнул кресалом. Слабый огонек свечи ожил, робко выхватывая из темноты очертания комнаты: покосившуюся лавку, стол, покрытый слоем пыли, и печь-каменку в углу, словно хранительницу домашнего очага.

— Жилище, — произнес Лютобор, обводя помещение внимательным взглядом. — Старое, но целое. Дрова есть — значит, есть шанс выжить.

— Печь топить можно? — зубы Алисы уже выбивали дробь от холода, пальцы не слушались.

— Попробуем, — коротко ответил Михай.

Вместе с Лютобором они завели лошадей в избу - те упирались, храпели, чуя недоброе, так, что пришлось заталкивать силой. Разместили их в дальнем углу, распрягли, насыпали корма из последних запасов.

Час спустя в избушке стало тепло. Тепло разливалось по комнате, прогоняя стужу и страх. Михай, словно опытный хозяин, натаскал снега, растопил его, наполнил котелок чистой водой, не забывая заботиться и о лошадях. Лютобор колдовал у печи с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался — языки пламени послушно плясали в его рукахАлиса, оживая от тепла, развернула припасы: на столе появились ломти хлеба, сало, вареное мясо — скромная, но такая желанная еда.

Лева, довольный и сонный, устроился на лавке, жмурясь от тепла и урча, словно довольный бог огня.

— Ну что ж, — произнесла Алиса, протягивая озябшие руки к огню. — Похоже, здесь мы и застрянем, пока метель не утихомирится.

И в этой простой избушке, среди потрескивания дров и мурлыканья кота, они нашли временное убежище от бушующей стихии за окном.

Лютобор сидел у стены, привалившись спиной к теплым доскам, и смотрел на огонь. Пламя плясало в маленькой печурке, бросало тени на низкий потолок, выхватывало из темноты лицо Михая, замершего у двери, и Алису, которая устроилась на кровати, прижимая к себе Леву.

Он молчал уже долго. Так долго, что тишина начала давить.

— Рассказывай, — сказала Алиса негромко, но твердо. — О брате. О себе. О том, почему уехал. Мы тут надолго, а врать друг другу в такой тесноте — себе дороже.

Лютобор усмехнулся — криво, одними уголками губ. Усмешка вышла невеселой, горьковатой, но обид не было. Он понимал: она права. В этой комнате, за этой дверью, за которой могло таиться что угодно, ложь становилась роскошью, которую никто не мог себе позволить.

— Кречет был старше на десять лет, — начал он, и голос его звучал глухо, будто издалека. — Я его помню с детства... всегда недовольным. Всегда злым.

Он замолчал, глядя в огонь, и перед глазами поплыли картины — старые, полустертые, как выцветшие гобелены.

Вот ему, Лютобору, пять лет, он бежит по двору, спотыкается, падает в грязь. Кречет, которому уже пятнадцать, проходит мимо, даже не взглянув. Только брезгливо перешагивает через распластанное тело.

Вот они за столом. Отец, грузный, краснолицый, похлопывает Кречета по плечу: «Вот мой наследник, вот моя гордость!» На Лютобора — ноль внимания. Сын и сын. Для порядка родили, чтоб не один был.

Вот мать. Тихая, бледная, вечно больная. Она гладит его по голове, когда никто не видит, шепчет: «Терпи, маленький. Вырастешь — уедешь». Потом ее не стало.

— Отец любил его больше, — продолжал Лютобор. — Первенец, наследник, продолжатель рода. Я был... так. Для порядка. На всякий случай, если с Кречетом что случится.

Он провел рукой по лицу, будто сгоняя наваждение.

— А мать? — тихо спросила Алиса.

— Умерла, когда мне было пять. — Голос его дрогнул, но тут же выровнялся. — Просто не проснулась однажды утром. Лекарь сказал — сердце. Кречет тогда уже вовсю командовал, отца заменил. А после смерти отца — он и вовсе стал полным хозяином.

— А ты?

— А я стал лишним ртом. — Лютобор усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Кречет меня не трогал. Не бил, не гнал. Просто не замечал. Будто я — пустое место. Мебель. Тень. Это, знаешь, иногда хуже побоев.

Он помолчал, глядя, как угли в печурке проваливаются, осыпаются искрами.

— Я уехал, как только смог. Пятнадцать лет мне было. Сказал: «Прощай, брат. Не поминай лихом». А он даже не обернулся. Сидел за столом, бумаги свои перебирал, только рукой махнул: «Иди, куда хочешь. Мне дела нет».

Алиса представила эту картину: мальчишка, почти ребенок, стоит на пороге отчего дома, а старший брат даже головы не поднял. Холод пробежал по спине.

— И что дальше?

— А дальше — жизнь. — Лютобор пожал плечами. — Вступил в войско, потому что больше ничего не умел. Там научили мечом махать, стрелять, в седле держаться. Потом в стражу подался — в большом городе, где платят исправно. Потом — сам по себе. Торговал помаленьку, возил товары, охранял караваны.

Он замолчал, будто решая, говорить дальше или нет.

— Женился даже, — сказал наконец тихо. — Хорошая была девушка. Из купеческой семьи, небогатой, но честной. Любил я ее.

Алиса замерла, чувствуя, что дальше будет что-то страшное.

— Умерла. — Лютобор смотрел в огонь не мигая. — И сын тоже. Не выжил.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Михай отвернулся к стене, пряча глаза. Алиса прижала Леву крепче, чувствуя, как под шерстью бьется теплое кошачье сердце.

— Прости, — сказала она тихо.

— За что? — Лютобор покачал головой. — Ты не виновата. Никто не виноват. Так бывает. Боги забирают, не спрашивая.

Он помолчал, потом продолжил:

— После этого я и подался в вольные стрелки. Смерти искал, если честно. Ввязывался в самые гиблые дела, лез под стрелы, вызывал на бой тех, кто сильнее. А смерть не брала. Видно, не пришел еще мой срок.

— А потом?

— А потом узнал, что Кречет убит. — Лютобор перевел взгляд с огня на Алису. — Не поверил сначала. Думал — слухи, сплетни. Кречет был хитрый, как лис, и осторожный, как волк. Не мог он так просто... Но слухи подтвердились. Кто-то из старых знакомых рассказал подробности. И тогда я начал копать.

Он подался вперед, и тени на стене качнулись, выросли.

— Нашел свидетелей. Тех, кто видел, как все было. Нашел повитуху — она сначала отказывалась говорить, боялась. Я ей заплатил. Хорошо заплатил. И она рассказала про ребенка. Про то, что его... того. Не своей смертью.

Алиса вздрогнула. Лева поднял голову, насторожился, но промолчал.

— Понял тогда, что Рутгер за всем стоит. — Голос Лютобора стал жестче. — Он всех убрал, кто мог мешать. Кречета — потому что земли нужны были. Вашего ребенка — потому что наследник. И вас, — он посмотрел на Алису в упор, — оставил. Думал, что сдохнете сами. Вдова в разоренном поместье, без денег, без людей — какой от нее прок? Сама уйдет, земля перейдет к нему по праву соседства.

— Но я не ушла.

— Не ушли. — Лютобор усмехнулся. — И это хорошо.

Он откинулся назад, снова привалился к стене.

— Знаешь, баронесса, я ведь думал: может, не лезть? Может, так и надо? Кречет был гадом. Всю жизнь меня не замечал, людей своих не жалел, чужих не считал. Его смерть — не потеря. А может, и справедливость.

— Но приехали.

— Приехал. — Лютобор кивнул. — Потому что ребенок. — Он сглотнул, и желваки заходили на скулах. — Он не заслужил. Ничего не заслужил. Не успел. И я подумал: если я сейчас отвернусь, если не помогу той, кто пытается восстановить справедливость, — чем я лучше Кречета? Чем я лучше Рутгера?

Алиса молчала. Внутри нее все переворачивалось — чужое горе, чужая боль, чужая решимость. И рядом с этим — свое. То, что она несла в себе с того самого сна, с той самой комнаты, где умирала настоящая Искра.

— Вы что-то скрываете, — сказала она вдруг, глядя ему прямо в глаза. — Я чувствую. Есть что-то еще.

Лютобор поднял глаза. Долго смотрел на нее, будто решая, стоит ли говорить. Потом медленно кивнул.

— Все скрывают, баронесса. — Голос его стал тише, почти шепотом. — И вы — тоже.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно было, как за стеной воет ветер, как скребется мышь где-то в подполе, как Лева переворачивается с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

Алиса первая отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она устало. — Правда за правду. Когда-нибудь. Не сейчас.

— Не сейчас, — согласился Лютобор.

Алиса легла, прижалась к теплому кошачьему боку и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял Лютобор, рассказывающий о брате, о матери, о мертвой жене и мертвом сыне. О боли, которую не выплакать, не выкричать, не заглушить вином.

«Все скрывают», — сказал он.

И был прав.

Она тоже скрывала. Чужое тело, чужую жизнь, чужие сны. И то, что камень на груди сегодня стрелял синим огнем.

За стеной снова завыло — то ли ветер, то ли зверь. Алиса открыла глаза, прислушалась. Лютобор сидел у двери, меч на коленях, лицо в тени. Не шевелился. Ждал.

— Спите, баронесса, — сказал он тихо. — Я здесь.

Лева вдруг поднял голову, посмотрел на дверь. Напрягся. Но не зашипел. Смотрел долго, не мигая на дверь, и в его глазах плясали отблески огня.

— Ложись, — сказала Алиса коту. — Я постерегу.

Кот не послушался.

Она вернулась к огню. Михай уже задремал, сидя у стены. Лютобор смотрел на пламя.

— Странный у вас кот, — сказал он тихо. — Он не просто кот?

— А кто?

— Не знаю. Но такие звери просто так не приходят.

Алиса вспомнила Велену. «Он не просто кот». Тогда не спросила. А сейчас?

— Пришел — и ладно, — сказала она. — Без него я бы уже раз пять умерла.

Лютобор кивнул.

— Понимаю. У меня тоже был такой. Пес. Погиб, когда жену спасал. Не спас. С тех пор ни зверей, ни людей близко не подпускаю. А сейчас — вы, — он посмотрел на нее. — И сам не знаю, почему.

В его взгляде было что-то, от чего Алисе стало не по себе.

Кот молчал. Ветер выл за стеной. Метель не унималась. Где-то в лесу, в белой круговерти, бродили тени.

Или показалось.

Глава 23: Утро в лесу

Алиса проснулась не от звуков, а от их отсутствия. Тишина давила на уши, как мокрая вата. Ветер стих. Метель выдохлась, оставив за стенами избушки белое, безмолвное, почти мертвое пространство. Даже треск остывающей печи казался чужеродным, слишком громким для этого утра.

Лева сидел у двери. Не спал — просто смотрел. Зеленые глаза в полумраке горели ровным, немигающим огнем.

— Давно не спишь? — прошептала Алиса, боясь разрушить хрупкое равновесие тишины.

Кот моргнул медленно. Спрыгнул с лавки, прошел бесшумно, ткнулся холодным носом в ее запястье. Требовательно. Как часовой, сдающий смену.

Она натянула тулуп, запахнула воротник, шагнула на крыльцо.

Холод ударил в лицо — резкий, сухой, пахнущий хвоей и мокрой сталью. Солнца еще не было, но небо уже светлело: тяжелое, свинцовое, готовое снова обрушить снег. Вокруг избушки сугробы поднялись выше колена, ровные, нетронутые. Почти.

Кроме следов.

Они были повсюду.

Волчьи. Крупные, четкие, вдавленные в снег до самой земли. Стая обошла избушку кольцом. Не раз, не два — они кружили, подходили к порогу, к окнам, к углам сруба, замирали. Дышали. Слушали. Но не переступили черту.

— Лева, — выдохнула Алиса. Пар вырвался из губ облачком и тут же растаял.

Кот уже сидел на перилах. Хвост обмотал лапы. Смотрел на следы не со страхом. С тем спокойным, древним презрением, какое бывает у существ, помнящих времена, когда волки еще кланялись луне не из страха, а из уважения.

Дверь скрипнула. Первым вышел Михай — потер шеей, зябко крякнул, уставился в снег. За ним, прикрывая проем плечом, появился Лютобор. Меч уже был в руке. Не обнажен, но рука лежала на рукояти, как на старой клятве.

— Мать честная, — пробормотал Михай. Голос сел. — Стая. Голов десять. Не меньше.

— Почему не напали? — Лютобор не сводил глаз с дорожек. Пальцы медленно провели по краю отпечатка. Снег был плотным, но не примятым. Они не рвались внутрь. Они проверяли.

Алиса перевела взгляд на Леву. Кот сидел неподвижно. Только уши слегка повернуты к лесу.

— Может, чуяли, что тут не просто люди, — сказала она тихо.

Михай фыркнул, но без насмешки. Просто усталостью.

— Волки зимой голодные. На все кидаются. А тут — обошли, постояли и ушли. Не иначе, как чуют подвох.

— Не подвох, — Лютобор поднялся. В голосе звенела тихая уверенность. — Волки умнее, чем думают охотники. Они чуют силу. И слабость. И границы. Здесь граница была. Они ее признали.

Он посмотрел на Леву. Кот ответил долгим, тяжелым взглядом. В нем не было угрозы. Было напоминание.

Алиса вдохнула. Воздух обжег легкие. Она знала: они ушли не навсегда. Они просто отступили. Как вода перед камнем. Но камень не вечен.

— Седлаем, — сказала она. Голос не дрогнул. — Выезжаем, пока тропу опять не занесло.

Лева спрыгнул с перил. Прошел мимо, задел ногу. И первым направился к саням.

***

Дорога до тракта заняла полдня — или три вечности, если мерить не часами, а ударами сердца и хрустом наста под копытами. Снег был рыхлым, глубоким, и лошади выбивались из сил уже к полудню.

Лютобор ехал впереди. Михай правил лошадьми, то и дело спрыгивая в сугроб, упираясь плечом в верхнюю часть саней, толкая, матерясь сквозь зубы, снова запрыгивая. Руки его покраснели до багрового, пальцы одеревенели.

Алиса сидела, прижимая к груди Леву. Кот грелся под тулупом, тихонько мурлыкал в такт скрипу полозьев. Она смотрела, как лес по сторонам редеет — сосны уступают место березняку, березняк — кустарнику, а потом и вовсе расступается, обнажая белые, выстуженные поля. Воздух стал другим: не хвойным, а открытым, пахнущим дымом и далекой цивилизацией.

К вечеру впереди, за линией пригорка, показались огни. Не костры, не пожар — ровные, желтые, упорядоченные. Предместья.

— Предместья, — сказал Лютобор, подъезжая ближе. Голос его осип от холода и молчания. — До столицы еще верст десять. Здесь можно заночевать. Или ехать дальше?

Алиса провела рукой по замерзшей щеке. Посмотрела на небо — тяжелое, готовое разразиться новой метелью. На сани, на измученных лошадей, на Михайло, уже вытирающего лицо рукавом.

— Едем, — сказала она. — Пока не замело.

Они поехали дальше. И столица возникла из темноты неожиданно.

Сначала — стена. Высокая, каменная, уходящая в сумрак по обе стороны, словно каменный хребет спящего зверя. Башни через каждые сто шагов, на зубцах мерцали факелы, их пламя трепетало на ветру, высекая из тьмы силуэты алебард и шлемов. У ворот стояла стража — не лесные дозорные в лохмотьях, а люди в одинаковых плащах, с четкими лицами и спокойными, оценивающими взглядами.

Лютобор подъехал, остановил коня. Сказал что-то низким, ровным голосом. Достал из-за пазухи сверток пергамента, подал. Стражник развернул, пробежал глазами строки, кивнул. Не спросил ничего лишнего. Махнул рукой — проезжайте.

Ворота отворились с тяжелым скрипом, и они въехали.

Алиса замерла. Смотрела во все глаза.

Дома здесь были не бревенчатые, а каменные — в два, а то и в три этажа, с острыми крышами и окнами, за которыми горел теплый свет. Улицы мощеные, хоть и под слоем снега, но уже протоптанные до брусчатки колеями и следами. Фонари — настоящие, чугунные, с толстыми стеклами и масляными лампами внутри — висели через каждые несколько шагов, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Люди, даже в этот поздний час, не спали. Ходили толпами, кутаясь в меха и шерсть. Возницы покрикивали на лошадей, где-то смеялись, где-то резко переругивались. Запахи били в нос: жареное мясо, уголь, конский навоз, дешевые духи, сырость камня.

— Как в другом мире, — выдохнула Алиса. Голос прозвучал чужим в этом гуле.

— Так и есть, — отозвался Лютобор, не оборачиваясь. В его тоне не было иронии. Только констатация. — Добро пожаловать в столицу, баронесса.

Лева высунул нос из-под воротника тулупа. Огляделся. Чихнул — резко, недовольно. И снова спрятался, прижав уши.

— Ему не нравится, — заметил Михай, поправляя вожжи.

— Мне тоже, — призналась Алиса. Холод пробирает до костей, но дело не в нем. В воздухе висело что-то плотное, невидимое, как напряжение перед грозой. — Но делать нечего.

Лютобор свернул с главной улицы в переулок. Потом в другой. Гул позади стал глуше, фонари реже, снег — чище, нетронутый сапогами и колесами. Наконец они остановились у высокого дома. Трехэтажный особняк, темный, молчаливый, с коваными воротами, покрытыми инеем. Окна на первом этаже были затемнены. На втором — в одном горел слабый, ровно горящий свет.

— Мое городское жилье, — сказал Лютобор, останавливая коня перед коваными воротами. Голос прозвучал ровно, без гордости и без извинений. — Скромно по столичным меркам. Но безопасно.

Михай спрыгнул в снег, отряхнул полы, подошел к воротам. Постучал — трижды, четко, как требовал негласный городской обычай.

Тишина. Потом — тяжелый, размеренный шаг из глубины двора. Металлический лязг засова. Дверь отворилась.

На пороге стоял слуга. Высокий, прямой, в темной ливрее с едва заметной вышивкой на воротнике. Лицо — как вырезанное из дерева: ни любопытства, ни удивления, только готовность.

— Подготовь комнаты для гостей, — сказал Лютобор, не слезая с седла. — И ужин. Нагрей воды. Все, как обычно.

— Слушаю, господин, — голос слуги был тихим, ровным, без единой лишней интонации. Он шагнул в сторону, пропуская их внутрь.

Они вошли. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая ветер, холод, гул улицы. Внутри сразу ударило тепло — сухое, живое, пахнущее дровами, воском и чем-то пряным, мясным, тягучим. У Алисы перехватило дыхание. Желудок, молчавший последние сутки, внезапно напомнил о себе резким, болезненным спазмом. Она даже не успела осознать, как сильно устала.

— Прошу, — Лютобор указал на широкую лестницу с перилами из темного дерева. — Комнаты на втором этаже. Располагайтесь. Ужин через час.

Он не добавил «отдыхайте». Не спросил «как сомочувтвие». Просто развернулся и пошел по коридору, его шаги тонули в толстом ковре, а плащ скользнул по стене, оставив на ней легкий шорох.

Алиса поднялась. Доски не скрипели. Дверь в отведенную ей комнату открылась легко.

Внутри было... правильно. Кровать — настоящая, высокая, с пышной периной и тяжелым одеялом. Массивный стол, резной стул, умывальник с медным кувшином и тазом. На полке — стопка чистых полотенец, сложенных углом. На стене — зеркало в серебряной раме. И ни одной картины. Ни портретов. Ни гербов. Стены были чисты, как в гостинице для тех, кто не любит оставлять следов. Свечи в подсвечниках уже горели, отбрасывая мягкий, ровный свет.

Она медленно сняла тулуп, повесила его на крюк. Пальцы дрожали — не от холода, от внезапной, почти физической разрядки.

— Лева, — она посадила кота на покрывало, — мы в раю.

Кот обошел кровать по краю, принюхался к ножкам, покрутился три раза и улегся, свернувшись в плотный ком. Глаза прикрыл, но уши остались повернуты к двери. Хвост лежал неподвижно, как прижатый клинок.

Алиса опустилась на край кровати. Пружина не скрипнула. Пух не зашуршал. Только ее собственное дыхание.

— Или в западне, — добавила она тихо, почти одними губами.

Лева не ответил. Только ноздри чуть расширились, ловя воздух.

За окном, за толстыми стеклами и двойными рамами, столица гудела, жила, дышала. Где-то далеко крикнул возница, прогудел колокол, засмеялись прохожие. Но здесь, в этой комнате, в этом доме, было тихо.

Слишком тихо.

Как в помещении, где воздух давно отстоялся. Как в ловушке, захлопнувшейся без звука.

Глава 24: Столица

Алиса проснулась не от света, а от тяжести. Кто-то методично, с хозяйской уверенностью топтался у нее на груди. Когти пока не выпускал, но вес был ощутимым. Наглым таким.

— Лева, убью, — прохрипела она, не открывая глаз. Голос сел от сна и сухого, перетопленного воздуха.

Кот в ответ ткнулся мокрым, ледяным носом прямо в подбородок, потом прошелся лапой по щеке — мягко, но неумолимо. Заурчал. Густо, раскатисто. Мол, просыпайся, хозяйка. Город не ждет, а ты дрыхнешь.

Она села. Простыни с шуршанием соскользнули с плеч. За окном лился серый, разбавленный утренний свет, но в комнате стояла духота — кафельная печь в углу все еще дышала ночным жаром, отдавая его вперемешку с запахом сушеных трав, воска и чистого льна. Перина, высокая подушка, хрустящее постельное белье... После недель в промерзшей избе Михая, где вода в кувшине покрывалась коркой, а пальцы не слушались до обеда, это казалось не просто роскошью. Это казалось чужим. Непозволительным. Как будто ее еще раз временно поселили в чужой шкуре.

Она встала. Босые ступни коснулись теплого пола. Подошла к окну, отодвинула тяжелую штору.

Внизу просыпалась столица. Не торопясь, но неумолимо. Редкие прохожие, кутающиеся в плащи и шарфы. Торговка у каменного забора, бережно перекладывающая в корзине что-то, прикрытое грубой мешковиной. Мальчишка в заплатанном полушубке, уныло ковыряющий слежавшийся снег деревянной лопатой у ворот. Дома напротив — добротные, каменные, с черепичными крышами, покрытыми инеем, и резными ставнями, плотно закрытыми на ночь. Чисто. Богато. Выстроено по линейке.

И абсолютно чуждо.

— Не наш это мир, Лева, — сказала она тихо. Пар не шел изо рта, но внутри все равно холодило.

Кот, уже устроившийся на широком подоконнике, согласно мявкнул. Коротко. Без эмоций. Уши чуть повернуты к двери. Хвост лежит неподвижно, как прижатый клинок.

Тишина.

Потом — стук в дверь.

Не громкий. Не торопливый. Три удара. Ровные, выверенные. Как отмеренные.

Алиса замерла. Рука невольно дернулась к поясу, где должен был быть нож, но его не было. Только тулуп висел на крюке, тяжелый, пахнущий дымом и дорогой.

— Войдите, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Барыня, — голос Михая за дверью прозвучал приглушенно, но четко. Так говорят люди, привыкшие докладывать быстро, по делу и без лишних вздохов. — Вставайте. Там это... гость. Инквизитор. Владислав фон Торн. Внизу ждет.

Алиса замерла. Слово «инквизитор» упало в тишину комнаты, как свинец в воду. Звонко. Тяжело. Откуда он узнал, что она в доме Лютобора? Вопросы роились, ледяные, острые, но времени на них не было. В столице время принадлежало тем, кто умел его забирать.

Она шагнула к вешалке. Платье — то самое, дорожное, измятое в пути, пахнущее костровым дымом, конским потом и мокрой шерстью. Другого не было. Надела, застегнула крючки дрожащими пальцами, пригладил волосы ладонями, сколько хватало терпения. В зеркале отразилась уставшая женщина в чужой, слишком теплой комнате. Гостья. Или заложница.

Лева спрыгнул с подоконника. Прошел мимо ног, хвост трубой, шаги — ни звука. То ли щит, то ли разведчик. Алиса не гадала. Пошла следом.

В коридоре Михай стоял, как вкопанный. Хмурый, сжатый, словно пружина, загнанная под самое основание механизма. Руки висели вдоль тела, но плечи были приподняты, взгляд — скользящий, цепкий. До меча — полсекунды. Не больше.

— Давно он? — спросила Алиса, стараясь, чтобы голос не выдал дрожи.

— С полчаса. — Михай сглотнул. Адамово яблоко дернулось. — Вошел, как к себе домой. Стражу у ворот не остановил, в калитку не ломился. Просто... оказался внутри. Я его встретил уже в гостиной. Стоял у камина. Грелся. Как будто ждал, когда проснемся.