Иллюзион. Сказки оживают в полночь

Он ускорился. Птицы напряглись. Он целенаправленно не смотрел им в глаза, чтобы не провоцировать ― те нервно ёрзали на месте, оглушая сад клёкотом. Он петлял между деревьев, ныряя под низкие ветки ― Алконосты расправили свои чёрные крылья, Сирины ― белые. Он случайно наступил на упавшее яблоко, раздавив его ― они открыли рты…

Генри поспешно зажал уши руками, начав напевать себе под нос что-то совершенно абсурдное: с глупыми словами и прилипчивым мотивчиком. Где он вообще услышал эту песню, Атлас не знал. Да это было и неважно. Главное, благодаря ей получалось перекричать смертельное пение.

Птицы сорвались с мест. Им не нравилось равнодушие к их творчеству. Они резво спикировали вниз, хлеща его крыльями по лицу. До крови царапали острыми когтями руки ― всячески старались, чтобы Генри отнял их от ушей. Сзади клубилось настоящее грозовое облако. Магические птицы собирались в стаю, намереваясь проучить невежду. Ещё пара секунд и в его спину должны были впиться десятки когтей…

Атлас выскочил на открытую поляну с единственной яблоней по центру. Огромной и настолько плодовитой, что усыпанные ветви накренились до самой земли. По тёмной коре пробирались наверх светлые вены, теряющиеся в вышине. Генри уж было подумал, что вот тут-то ему и придёт конец, слишком открытое пространство, но стая внезапно отступила. Кружилась в стороне, однако нападать не нападала.

Почему, стало понятно, когда он заметил немигающие зрачки. Гамаюн. Вещая птица Гамаюн. Прародитель волшебных пернатых и их беспрекословный лидер. Единственный, кто имел мужские черты. Гамаюн не баловался гибельными серенадами. И Сирины, и Алконосты уважали Гамаюн, и на его территорию никогда бы не посягнули. Потому и держались сейчас в стороне.

– Здравствуйте, ― поздоровался Атлас. В глубине его сознания вспыхнули забытые знания: Гамаюн птица мудрая, всё знающая и требующая уважение к себе. Не поклонишься ― обидится. Очень сильно обидится. Делать нечего ― Генри отвесил глубокий поклон.

Огромное создание, сидящее чуть выше уровня человеческого роста, встрепенулось, от чего по оперению оттенка индиго прошлась золотистая рябь. А затем птица открыла рот:

В чертогах мертвеца,

Сокрыта тайна девяти печатей.

Лишь жертву принеся,

Возможно то проклятье снять.

Век божественный долог,

И в том бессмертие его.

Но власти миг печально короток,

Изгонит беса смелость одного.

На плаху голову сложив,

Готов ли жизнь за жизнь отдать?

В порыве гнева не забыв,

Кто настоящий враг, а кто слуга.

Гамаюн замолк, демонстративно отвернувшись. Надменная птица явно более не собиралась уделять своё драгоценное время какому-то там мимокрокодилу.

– Э, спасибо, ― озадаченно поблагодарил Генри, делая пробный шаг к белой яблоне, за которой угадывалось узкая тропка.

Гамаюн не шелохнулся, лишь подозрительно смотрел на его спину, опасаясь, что тот решит сорвать волшебное яблоко. В отличие от молодильных, которые росли в соседнем королевстве и охранялись Жар-птицами (именно оттуда, собственно, одна особь и была похищена), эти дарили мудрость.

Атлас от мудрости, конечно, не отказался бы, но рисковать ради этого жизнью не стал и уже спокойно направился к выходу. Алконосты и Сирины больше ему не мешали, так что уже без дальнейших приключений он покинул волшебный сад. К тому времени солнце почти ушло за горизонт.

Оранжево-розовый закат окрашивал вересковые поля нежными пастельными оттенками. Продолжение русалочьей реки протекало внизу, под пригорком. По перекинутому через берега настилу гуляли люди. Многие возвращались с полей, огромными заплатками лежащие на холмах. На пастбище паслись лошади. Пастухи загоняли скот домой, стремясь успеть к тому моменту как закроются на ночь городские ворота. Всё утопало в последних солнечных лучах. Красиво. Сфотографировать бы…

Сфото…что? Что это за слово?

Генри задумчиво почесал лоб. Его не столько озадачило очередное непонятное словечко, сколько крутящиеся в голове стихи вещей птицы. Забавно, однако…

Сначала Хозяйка горы, теперь это.

Гамаюн тоже говорил про девятерых: «Сокрыта тайна девяти печатей».

А Змеиная Хозяйка: «В этом мир вас пришло девять». Совпадение?

В совпадения Атлас не верил. Зато начал на полном серьёзе осознавать, что его путешествие действительно имеет смысл. Кто-то или что-то, это ещё только предстояло узнать, удружил ему и затащил сюда, в явно чужой для него мир. Лишив прежней жизни. И воспоминаний. И не только его, но и ещё восемь человек. И теперь, чтобы вернуть всё, вроде как нужно найти их. Только вот где?

Генри понятия не имел с чего начать поиски. Не подходить же к каждому и спрашивать: «а что вы делали прошлым летом? Не помните? Славно. Вы тот, кто мне нужен». Конечно же, он и представить не мог, что двоих из своего списка он уже успел встретить. А очень скоро встретит и третьего. Самого важного члена этой странной компании.

Глава третья. Баба-Яга

В этот раз сбой в сознании произошёл совсем рано. Дали знать оставшиеся шрамы, о причине появления которых Регина и понятия не имела, что до чёртиков её пугало. Как можно не помнить такие вещи? Это ведь ненормально.

Именно ковыряния в себе стали отправной точкой, запустившей в мозгу цепную реакцию. Начали крошиться ментальные стены. Опять пришли сны, но сны радовали. То были единственные минуты, когда она чувствовала себя свободной и здоровой. Всё остальное время её вновь накрывало, от чего Фокс в прямом смысле сходила с ума. Красиво и со вкусом.

Чёрный кружевной топ, чёрная юбка до пола с высоким разрезом, в руке бокал вина, а босые ноги в исступленном танце. Даже пьяная луна, светящая в высокие бойницы, этой ночью танцевала вместе с ней.

Нет, конечно, луна была нормальная. Пьяной была Регина. Не столько даже пьяной, сколько окутанной дурманом. Она кружила и кружила по спальне, пиная сорванные с карниза шторы и напевая странную песню, которую прежде и не слышала. Откуда слова взялись в её голове?

Влад не знал, но метаморфия (пусть и медленно) нейтрализовывала напущенную ростовщиком амнезию. Именно поэтому её память давала сбои. Именно поэтому она видела сны. Её дар был и проклятием, и наградой, и… спасением.

Кинжал у Фокс отобрали, двери заперли на засовы, всё стеклянное из комнаты вынесли, а маковый опиум вылили. Жаль. Как бы странно не звучало, но во время пускания крови приходила долгожданная лёгкость, словно удушающие щупальца ненадолго ослабляли хватку. Словно с кровью выходило что-то ещё: грязное, гадкое, мерзкое.

Это была не попытка свести счёты с жизнью, нет. Это был шанс вылечиться. Орлов не понимал, что лепя заплатку за заплаткой на её израненный мозг, делал лишь хуже. Внушение делало ей беззащитной. Мешало сопротивляться сидящей внутри сущности, которая чувствовала эту слабину и медленно порабощала Фокс.

Кубок с недопитым вином влетел в стену, разбрызгивая содержимое. Ярость душила. Внутри всё кипело. Ненависть сжирала. Хотелось расцарапать лицо Орлову, вгрызться ему в шею зубами, выдрать оттуда кусок мяса, сделать больно. Так же больно, как делал больно ей он.

Когда наносишь десять слоев краски поверх друг друга, она начинает трескаться и осыпаться. Тоже самое происходило с ней.  Она начинала вспоминать. Вспоминала все те разы, когда Влад внушал ей. Когда играл с ней, как играют в кукол маленькие девочки.

Спальня содрогнулась от грохота. Снова, снова и снова. Пол застилали обломки. Всё, что могло разбиться ― разбивалось. Из платяного шкафа летела одежда. Изысканная, дорогая, из лучших тканей. Орлов не скупился. Ненавистные наряды. Сейчас они были разорваны в клочья. Ничего ей не надо. Ни-че-го!

Тяжёлый стул на львиных ножках полетел в окно, но отскочил от него, едва не придавив собой. Чёртова защита! Разбить нельзя. Но ведь можно всё сжечь…

Тлеющие поленья были вытащены из камина голыми руками, обжигая кожу до волдырей и брошены на валяющиеся под ногами тряпки. Не прошло и минуты, как спальня горела. Шторы, постельное бельё, балдахин ― всё пылало в огне.

От чадящего дыма саднило горло. Глаза слезились. Кожа опалилась. В ноздри ударил запах жжёных волос. Только это и отрезвило заигравшегося Герострата1.

Фокс в ужасе попятилась. Пламя уже подбиралось к ногам, лизало пальцы. Она закричала от боли, кидаясь к двери, но снова обожглась об раскалившуюся ручку. Схватила с пола ещё не съеденную пламенем сорочку, обмотала ей руку, но дверь не поддавалась.

Это смерть. Не иначе.

Регина неторопливо сползла вниз. Она готова. Готова к смерти. Смерть ― это избавление. Облегчение. Больше она не будет заложницей. Больше не станет подчиняться ничьей воле…

Опора под ней дрогнула. Конец?

Нет. Это всего лишь за её спиной приоткрылась дверь, отчего Фокс, не удержавшись, распласталась на полу, ударившись затылком.

Она выползла в прохладный коридор, ударом пятки захлопывая дверь и отгорождаясь от взметнувшейся стены огня. Спальня переставала существовать, тая на глазах. А она спасена. Почему? Почему замок открылся? Может, Влад заговорил его на подобный случай?

Метаморфия быстро занималась ожогами, от чего от кожи валил пар. Боль постепенно отступала. Регина поднялась на ноги, чувствуя дрожь в коленках. Протяжно выдохнула, зарываясь пальцами в волосы, и попыталась унять тяжесть в сдавливающейся черепной коробке. Тщетно. Как же хотелось свежего воздуха! Всего один глоток…

Фокс кинулась вглубь длинной галереи, выскочив на террасу, которую подпирали в грубых изгибах колонны. Парапет украшали фигуры горгулий. Обычно, стоило ей приблизиться, они оживали и строго клацали каменными зубами. Предупреждали, чтобы она не вздумала прыгать.

А она и не собиралась. Знала, что бесполезно. На балконе стояла та же защита, что и по всей территории: прыгнет ― её спружинит обратно, как спружинило кресло в спальне.

Свежий ночной воздух. Как же приятно. Хотелось надышаться им на целую жизнь вперёд. Хотелось стоять тут и не уходить. Хотелось плакать. Бить руками об пол, до содранных костяшек. Хотелось упасть и лежать. И бежать. Нет, не бежать. Убить. Задушить. Покромсать на куски. Сравнять это место с землёй… Сущность внутри возвращалась. Снова пыталась завладеть её телом.

Прочь, прочь…

Мелькнувшая внизу тень на время отогнала сторонние мысли. Тёмный дорожный плащ, развивающийся на ветру, появился из пустоты, скользнул по летнему саду, чудесами стихийного дара земли цветущего единственным ярким пятном в этом мрачном месте, и скрылся за углом.

Влад.

Регина узнала его по походке и, подчиняясь порыву, кинулась обратно в особняк, оттуда к лестнице и на улицу. Орлов уже потерялся из виду, но она знала, где его искать. В склепе, кованые ворота которого были сейчас распахнуты настежь.

Пустое помещение, заросшее паутиной, имело лишь врезанные в стены потускневшие именные таблички, за которыми хранился чей-то прах, и подвальную лестницу, откуда на Фокс дыхнуло затхлостью.

Лестница выводила в узкий коридор, а оттуда в круглую комнату с всё теми же арками. За одной угадывалось что-то металлическое. Решётки? Поборов любопытство, она выбрала ту, из которой тянулся мерцающий свет. Затаив дыхание, выглянула из угла.

Очередное круглое помещение, но это уже без дверей и окон, мечта клаустрофоба. На входе валялся сброшенный плащ. В центре начерченного круга, испещрённого рунами, значение которых Регина и не знала, на коленях сидела девушка. Заплаканная, в испачканном платье прислуги. Руки связаны, во рту кляп.

Одна из служанок.

Влад стоял над бедолагой с занесённым кинжалом и абсолютно непроницаемым лицом. С тем же лицом он порезал себе ладонь. На руну призыва, загогулину с витиеватыми наростами, закапала кровь.

– Прими свою оплату, тварь, ― прошипел некромант, сжав кулак.

Регина торопливо нырнула в нишу, затаив дыхание. Влад прошёл мимо, ничего не заподозрив. Его гулкие удаляющиеся шаги перекрыл исступленный человеческий крик, разрывающий барабанные перепонки. Крик боли. Крик смерти. Скорчившись, Фокс заткнула уши, лишь бы не слышать его.

Не сразу, но всё стихло, однако в сознании ещё долго гремело эхо.  На всякий случай досчитав до десяти, она вынырнула из убежища. Вынырнула и зажала рот рукой, подавляя возглас, который мог бы её выдать.

В центре магического круга, на месте несчастной девушки, остался лишь прах. Сизая дымка медленно таяла. На полу всё так же валялся плащ. Смутно понимая, что делает, Фокс схватила его и поспешила вон из жуткого места.

Ноги сами вынесли её обратно на улицу, в тот сад, мимо которого совсем недавно проходил Влад. Что ею двигало? Точно не здравый смысл. И не внутренняя сущность. Сейчас она словно со стороны наблюдала за собой. Как бежит босая по влажной траве, как цепляет колючие кусты роз, как накидывает на себя пахнущий пеплом и нотками гниения плащ.

Стена, за которой скрывался спрятанный от неё мир, становилась всё ближе. Сейчас её размажет по ней. Или шандарахнет силовым полем. Что угодно, но точно не пропустит. Защита этого не позволит. Печальный опыт уже был.

Регина, всё ещё смотрящая на это как бы сверху, хотела крикнуть, что не нужно. Что лучше притормозить, но не могла произнести и слова. Её эфемерное «я» зажмурилось в ожидании удара. Но удара почему-то не последовало.

Силуэт в плаще прошёл через стену как через вязкий кисель. Пара секунд, и вот она уже на другой стороне. Почему? Неужели магия распознала в вещи хозяина и отступила, не решаясь связываться с некромантом? Такое могло быть, хоть и сомнительно.

Неважно. Без разницы: как и почему. Главное, она свободна. Впервые за последние месяцы она принадлежит только себе. Плавающее где-то в воздухе сознание толчком вернулось в тело Фокс, оказавшейся к тому моменту на перекрёстке.

Три развилки, посредине большой камень с указателем: «налево пойдешь ― смерть призовёшь, направо пойдешь ― истину обретёшь, прямо пойдёшь ― себя найдёшь».

Смерть призывать она точно не собиралась. Истину найти не отказалась бы, да всё же предпочтительней было сперва разобраться с собой. Так что выбор очевиден: прямо. Туда она и направилась.

***

В сине-море океане, на острове Буяне…

Так обычно начинаются сказки. Междуречье сложно было назвать островом, но его берега тоже окружала бескрайняя синева. И было в Междуречье три царства: Медное, Серебряное и Золотое. Когда-то едины, но ныне разделены.

Причину этого давно уже позабыли, да она и неважна, но для тех, кто особо любопытен пускай будет так: когда-то у царя было три сына, и чтобы те не враждовали между собой, каждому досталось по трети государства. Земли поделились, да такими и остались.

Каждому царству досталось своё диво. Одно гордилось верной дружинной ― тридцатью трёмя богатырями, возглавлял которых дядька Черномор. Помимо этого, имелось и другое чудо: уже известное молодильное дерево с золотыми яблоками, что охраняли Жар-птицы.

Другое царство славилось трехглавым огнедышащим драконом, обитающем в горном ущелье. Ещё и чрезмерно болтливом, так как умел тот говорить. Поговаривали, что это колдун, которого когда-то проклял второй колдун. Много отважных юношей рвались убить монстра, обычно, чтобы завоевать руку и сердце царской дочери (да и от права на трон никто бы не отказался), вот только ни один смельчак не вернулся.

Третье царство растило собственных богатырей, не наёмников, как первое, а своих родных. Одним из таких был Никита, местный кожевник. В своё время этот богатырь не раз отправлялся на подвиги, однако давно ушёл на покой в силу возраста. Но однажды в городе объявился другой молодец. Ладный, широкоплечий, с кулаком размером с человеческую голову и полный не дюжих сил.  Даже излишне полный, так как в запале однажды он едва не задушил голыми руками личного стража царя.

Никита Кожемяка был добр сердцем, а потому спас глупца от виселицы, а парня взял себе в обучение, сделав учеником. Звали молодца Василием и дело учителя у него никак не спорилось. Не желал он быть кожевником, а желал быть настоящим богатырем. И желал подвигов.

Делать нечего. Пришлось Никите обучать его. Правда мечи, топоры и булавы Василию не понравились. Куда больше радовал его рукопашный бой, отчего он часто влезал в местные разборки, соревнуясь с кем придётся. И на медведя с голыми руками пойдёт, и один против пятерых выступит. Молодая кровь бурлила и укротить её было невозможно.

Вот только неудачлив был при этом Василий. Вечно попадал в передряги. Так и выходило: хотел помочь, а получалось, что лишь хуже делал. Просили дров нарубить ― гору наделает, да покажется, что мало. В итоге срубит растущую во дворе берёзу, а та упадёт и крышу избе проломит. Скажут печь натопить ― не пожадничает, всё в дыму стоять будет. Кошку достать с дерева попросят ― прибьёт ненароком. Местные уже знали, что лучше с Василием не связываться и обходили его стороной. А богатырь чах и грустнел. Уж очень хотел он полезным быть.

Так и отбивал удручённо мысом громадного сапога траву у порога, пока не прослыхал про трехглавую говорящую ящерицу в соседнем королевстве. Красавица-царевна, ровно, как и полцарства Васю не интересовали, а вот шанс потягаться с дивом заморским… разве может быть что-то лучше?

Радостный царь, довольный бескорыстными помыслами, благословил его и помахал на прощание. А Никите Кожемяке ничего не оставалось, кроме как с тяжёлым сердцем снарядить ученика в путешествие опасное.

Шёл Василий пешком. Ни один конь не смог бы выдержать его физической мощи, кобыле просто переломало бы хребет. Так что путь ему предстоял долгий, но весёлый. Так прошла неделя путешествия, а следом и больше. Время теряло очертания, счёт рассветам же Вася не вёл, сбился уже на третьем. А заблудился и того раньше, но упорно шёл на запад, как велел Никита.

То, что он идёт не туда стало понятно, когда на смену бескрайним лугам на него выскочил сумрачный лес. Густой, тёмный, с терпким запахом застоявшегося болота. Очень скоро появилась и сама топь, от которой поднимался и зависал на уровне человеческого роста удушливый туман.

Сапоги Василия начали увязать в тине. Насмешливо квакали в илистых кустах лягушки, наблюдая за попытками богатыря выбраться. Долго он барахтался, упрямо пробираясь вперёд. Туда, где вдалеке горел маленький огонёк, но туман, не желая пропускать чужака, становился всё гуще, оседая налётом на языке. И всё же Вася не сдавался.

Наконец, старания окупили себя ― вязкое болото начало его отпускать. Ещё четверть часа и он стоял перед низким забором, собранным из кривых колышек на чьи концы, как декоративные украшения, были насажены черепа. Человеческие.

За забором угадывалась покосившаяся избушка, частично ушедшая в трясину. В стороне нарезали круги каркающие вороны. Из трубы клубился дым. В единственном оконце горел свет, он и привлёк его.

Василий озадаченно почесал репу, разглядывая вбитую в землю табличку с выцарапанными на ней гвоздём неровными буквами: «ЕсЛи ПрИшЛи, УхОдИтЕ. ДаЖе ЕсЛи Не ПрИхОдИлИ, вСё РаВнО пРоВаЛиВаЙтЕ». Он, кажется, догадывался, куда попал. И всё же рискнул. Как там учил его учитель?

– Избушка, избушка. Встань по-старому, как мать поставила. К лесу задом, ко мне передом.

– Придурок. Она ж неживая. Куда она тебе встанет? ― рассмеялось болото. А, нет. Это было не болото, а вынырнувшая откуда-то из спутанных ветвей молодая девушка. Точно не страшная старуха с крючковатым носом и бородавкой на подбородке, что вроде как должна жить в этом месте.

Медные волосы у неё были убраны под платок, завязанный на манер тюрбана, правда узелком вперёд, лишь прядь торчала. Белое платье-рубаха спущено дальше некуда, оголяя плечи и декольте, что под угрозой позора не позволили бы себе местные барышни. На талии красовался узорчатый цыганский платок. Под ним шелестела понева до щиколоток. На сгибе локтя висела плетёная корзинка.

Красавица всем красавицам красавица. Девушку уродовал лишь шрам, проходящий через чудом оставшийся целым глаз, но рассекающий бровь и щеку.

– Ты Баба-Яга? ― на всякий случай переспросил Василий. Вдруг за маской молодой девицы прячется трехсотлетняя старуха с единственно целым зубом?

Девица обиделась.

– Сам урод. Припёрся, ещё и обзывается. Чего надо?

Вася уже сомневался, но решил перестраховаться. Учитель хорошо его натаскал.

– Ты меня, бабка, сначала накорми, напои, в баньку своди, спать уложи, а наутро расспрашивать будешь, ― чувствуя себя полным идиотом пробормотал он. Делать нечего, пароль, проверенный веками, необходимо было произнести, иначе нравная ведьма сожрала бы гостя до косточек. Так уж повелось.

Разорванная бровь девушки выгнулась мохнатым червяком в такой дуге, что и радуга бы позавидовала.

– Ты больной, да? Умственно отсталый? А задницу тебе не поцеловать? Тут тебе не спа-салон.

Нет. Здесь явно что-то не так.

– Так ты не Баба-Яга?

– Дошло, наконец? Слава варёным яйцам.

– Но здесь ведь она раньше жила? ― не унимался Василий. ― Старая ведьма. В ступе летала с метёлкой.

– Понятия не имею, кто тут жил, ― выковыряв что-то из зубов, прицыкнула девица. ― Когда я пришла, хата пустовала. Но ступа валяется где-то, да. Видала.

– А где курьи ножки? ― богатырь бросил задумчивый взгляд на покосившуюся избушку.

– А. Эти бройлерные окорочка? Гниют на заднем дворе. Вонищи от них первое время было, жуть. Ну что, яхонтовый? ― девица смерила гостя подозрительным взором. ― Баню и ужин не обещаю, а чаем, так и быть, напою. Хотя ты такой здоровый, голодный небось… ладно, что-нибудь приготовлю. Ну так что? В дом рискнёшь зайти?

– Чего же не рискнуть, ― воодушевился Вася, услышав про еду. Его котомка за спиной давно истощилась. ― Охотно.

Скрипнула кривая дверь с зазорами между досок. Внутри избушки было чуть более уютно, чем снаружи. В углах висела паутина, что привело Васю, как жуткого арахнофоба в ужас, но в целом было цивилизованно, хоть и скромно обставлено.

Всякую гадость типа дохлых мышей, консервированных змей и чьих-то внутренностей Лукерья, а это, конечно же, была она, утопила в болоте ещё в первый день. Спать, когда на тебя пялятся мёртвые глаза из-за стекла она не смогла. Всему есть предел.

Печка гостеприимно потрескивала поленьями, над входом висели вязанки сушёной мяты ― попытка отбить смердящий запах с заднего двора. Стол, скамья, да расстеленная постель на печке ― вот и всё убранство. Ну ещё люк в полу, ведущий в подвал.

Лукерья поставила на стол корзинку с грибами. Какими-то странными. Вася таких и не видел ни разу.

– А их того… вообще можно есть? ― спросил он.

– В душе не чаю. Но я ж до сих пор жива, значит можно, ― резонно заметила та.

И не поспоришь. Больше богатырь с расспросами не лез, присев за стол, чем занял едва ли не половину крошечного дома, и покорно сложил руки на коленках. Лукерья же оперативно колдовала у печи, ощипывая дикую утку, которую добыл ей к порогу лесной волк в зубах. Начистила притащенных ондатрой клубней стрелолиста, что заменяли картошку, и приправила всё душистыми травами, которые принесла ей сова.

Василий смотрел на помощников с разинутым ртом. Даже не заметил, когда в него залетела навозная муха. Вместо этого отупело таращился себе под ноги, возле которых меланхолично проползал по своим делам уж.

Он не знал, вернее не помнил дара Лукерьи и её особой связи с миром животных. Дара, которого, как и другие врождённые способности, не смогла коснуться загребущая рука ростовщика. Сделку он заключал с Владом, а потому других выжать до капли, к собственному сожалению, не мог.

Получившееся жаркое в глиняном котелке было ловко вытащено из печи ухватом. От аромата текли слюнки. Вася, забыв обо всем на свете, в предвкушении потёр руки и схватился за ложку. Лукерья присоединиться к обеду-ужину, по времени было непонятно куда конкретно его отнести, не торопилась. Пока богатырь уплетал исконно мужскими порциями еду, она меланхолично пожёвывала яблоко, ловя губами с ножа отрезанные кусочки.

Как бы там не ехидничал Орлов, стараясь уколоть побольнее Дениса, гости нечасто баловали её присутствием. Народ, в основе, обходил избушку стороной. Боялся. И теперь понятно из-за чего. Вернее, кого. Значит, вот что за придурошная жила тут до неё? Хотя, по печальному состоянию хором и так очевидно, что дамочка была с придурью.

Стоп, получается и она тоже… того? Раз сюда перебралась? Хотя Лукерья-то сюда сбежала чисто подальше от людей. Они ей света белого не давали. Всё таращились и таращились на шрам. Шушукались за спиной. Обзывали меченной. Вот она и психанула.

Василий, наконец, насытился и с довольным видом отставил пустой котелок.

– Нифига себе, ― присвистнула Луша. ― Порцию на пятерых умял в одно рыло. Я бы неделю это ела. Троглодит. Ладно. Теперь выкладывай, чего там с этой ящерицей противопожарной? Нахрена она тебе сдалась?