Виктор Виттельбрандт

– Боюсь, что нет, – призрак внимательно слушал мою суматошную речь, и выражение его лицо с каждым новым словом становилось все более мрачным. – С вами говорил демон, который заточил меня. Но зачем?.. Зачем ему спасать вас?

Он задумался. Я молчала, ожидая, что он скажет.

– Конечно! – призрак сжал мою ладонь. – Все это время, в минуты адских мук, я проклинал людей, но демон жаждет большего. Он насытился проклятыми жертвами, и теперь его злит, что, губя множество душ, душа самого Виктора все еще имеет надежду на спасение. Ведь я не проклят и все еще есть шанс, что грех мой в том только и состоит, что я орудие в руках демона. Я продолжаю верить в то, чего сам он больше всего боится– в покаяние. Кто знает? Господь милостив и, быть может, простит меня… Я борюсь с демоном за Виктора уже долгое время и вот теперь дьявол придумал, как победить. Зная прошлое и будущее, он привел вас сюда, чтобы ваша ненависть к Виктору Виттельбрандту окончательно погубила его. Ведь я единственный, кто может снять проклятие с обреченных душ. Существует только один способ сделать это – покаяться, но если я окажусь в аду, то все проклятые Виктором Виттельбрандтом души навечно останутся там со мной.

– Моя ненависть? Я только хочу спасти свою жизнь.

– Я видел, с каким упоением вы делаете мне больно. Все чувства, которые испытывает Виктор, известны мне. Он проницателен, но нечто помешало ему разглядеть в вас опасность, хотя он и чувствовал ее. Теперь, без скрипки, он никогда не сможет конкурировать с собой прежним. Тем, кого он приучил к ослепляющей яркости красок, он станет не интересен, а значит – не нужен. Одержимый жаждой обольщать, желанием быть признанным, не способный к тому, чтобы любить, но требующий, чтобы любили его, он не сможет выдержать позора утерянного таланта и закончит свою жизнь сам… Эти мысли я уже слышал от демона. Он ночами нашептывал их ему. А будучи самоубийцей, Виктору не спастись. Так я окажусь в аду, а со мной – остальные души.

– Виктор станет самоубийцей?

– Теперь это очень вероятно, – отвечал призрак, скрестив руки на груди. – Вам, впрочем, не о чем волноваться. Вы с демоном на одной стороне. Ваша болезнь исчезнет, а ваша бабушка останется жива. Вы ведь спасены, вы слышали мой крик…

– Вы правы, – задумчиво отвечала я. – Но Мария. Она ведь слышала музыку. Она проклята вами. Я слышала, но остальные. Как же все эти несчастные сотни людей? Я слышала, что в аду ужасно некомфортно.

– Вы шутите – это похвально, но проклятие Виттельбрандта, все же, доберется и до вас. Не зря он сам заставляет вас себя ненавидеть.

Призрак был прав. Моя ненависть к Виктору была лишь звеном в длинной цепочке злобы, зарождаемой в людях им самим. Своими поступками по отношению друг к другу мы формируем жизнь и то, что происходит в ней даже с тем, кто нам не знаком, – целиком наша ответственность. Предав чувства Кристины, Виктор погубил жизни множества людей и собственную жизнь. Теперь понимала, что и мои поступки являются звеном в этом цепи, где все взаимозависимо, где прошлое выглядит так, как его помнят в настоящем, а вид настоящего будет зависеть от того, о чем помнили те, кто жил в прошлом.

– Вам пора, – сказал мне призрак. – Вам нужно отдохнуть. Если уж вы так ловко воруете, и если вас не затруднит, положите меня в чехол, прошу вас. Все должно быть на своем месте.

– Я постараюсь, – отвечала я, оживившись. Ночь начала бледнеть в предвкушении рассвета. – Мне действительно пора.

Я еще раз попрощалась, но призрак ничего мне не ответил. Поднявшись по ступенькам ко входу, я обернулась и увидела, что у фонтана никого нет. Остались только его слова, витавшие и переплетавшиеся с моими мыслями долгими, тяжелыми сновидениями.

От призрака и к призраку

– В Петербурге всегда так долго спят? – добродушно заметил Константин Львович, когда я спустилась к обеду.

– Как спалось в новой комнате? – спросила Мария. По ее виду можно было заключить, что к ней призрак не приходил.

– Благодарю тебя, Маша. Я выспалась впервые за эту неделю.

– Павла Яковлевича сегодня не будет, – сообщила Екатерина Александровна, пока я усаживалась за стол.

– Очень жаль, – отвечала я.

– Прелестнейший человек, – продолжала Екатерина Александровна. – Твой отец, Анастасия, знал Павла Яковлевича еще юношей и уже тогда находил разговоры с ним интересными, а о перспективах его говорил, как о прекрасных перспективах. Твой отец знает людей. Павел Яковлевич – прекрасная партия. Было бы хорошо, если бы он нашел девушку, достойную его.

– Как наша Настенька, – довольно прибавила Мария.

– Маша, – театрально растянула Екатерина Александровна, при этом как бы незаметно наблюдая за тем, как я отреагировала на фразу кузины, – твои шутки часто вздорны, но сейчас, признаюсь, доля правды в них велика.

– Павел Яковлевич действительно достойный человек, – подтвердила я к удовольствию Екатерины Александровны и добавила. – Он деловой человек, умен, благорожен, честен. Я не могу не уважать его.

– И красив, – добавила Екатерина Александровна.

– Весьма, – согласилась я.

Этого было достаточно, чтобы я заслужила возможность пообедать.

– А почему Павла Яковлевича не будет сегодня у нас, mama? – спросила Мария, принимаясь за суп.

– Он говорил, что желает закончить дела в Петербурге и успеть подготовить дом к нашему визиту, – отвечала Екатерина Александровна.

Так как с нами в стенах усадьбы ничего особенного не происходило, то новость о предстоявшей поездке затмила все другие темы для разговора. О Викторе Виттельбрандте не вспоминали. Все, кроме меня. Я думала о нем постоянно. Он золотой нитью вплетался в любой узор моих мыслей, даже самых повседневных и привычных. Если я думала о том, как скучно жить в дворянском имении, то я сразу представляла себе Виктора, его жизнь в городе, частые визиты, лица, которые его окружали. Слушая рассказы Марии, думала о его голосе. Выпросив футляр от скрипки, лежавший до этого в комнате горничной, складывавшей в него платочки, я положила в него скрипку Виктора, и призрак больше не являлся ко мне. Порой мне хотелось вновь поговорить с ним, но я боялась. С одной стороны – его странного облика и связи с демоном, с другой стороны – того, что он просто не появится. Мне так хотелось верить в то, что я не сумасшедшая, и все, что происходило со мной: путешествие в прошлое, Виктор, его проклятая скрипка – все это действительно существует, а не является последствиями моей болезни.

Осень уверенно вступала в свои права. Солнце отдалялось, и природа умирала. Я спускалась по ступеням вниз аллеи и вспоминала нашу с ним прогулку. Он так точно угадал меня и вдруг смутился, отступил. Шуткой ли были его слова о том, что я на самом деле не кузина Марии? Чувствовал ли он во мне свою погибель, и, если да, то почему не попробовал избавиться от меня? Под ногами листья кружили друг за другом в воздушных водоворотах. Над головой в свете солнечных лучей медового цвета горели гроздья красной рябины. Листья напоминали мне Виктора, кружащего в танце тем роковым вечером, рябиновые ягоды, как кровь, горели на солнце или скрывались в тени, как известные и еще не известные мне жертвы проклятия Виктора Виттельбрандта.

Бессонница прошла, но поездка в город стала только еще более необходимой. Мысли о Викторе одолевали сердце. Оно неосознанно, невыносимо стремилось туда, где жил он. Перед тем, как уехать к родителям из прошлого, чтобы затем вернуться к своим настоящим родителям из будущего, мне хотелось еще раз, хотя бы издали, увидеть Виктора. Болезненно вспоминалось откровение призрака: «Виктор может совершить самоубийство». В глубине души я надеялась на то, что этого не произойдет. В самых потаенных уголках воображения я представляла себе, как мы разговаривает с Виктором, и мне удается переубедить его. Я не могла отдать ему скрипку, не могла пощадить его. Все, что было в моих – дать Виктору шанс победить своего демона самостоятельно.

Еще одно волновало меня. Волновало более реально и открыто, нежели призрачные мечты о Викторе. Павел Яковлевич, по предположениям Екатерины Александровны, сформированным из высказываний приближенных ее, собирался сделать мне официальное предложение. Он желал отправиться вместе со мной в Петербург, к моим родителям, чтобы просить моей руки и их благословения. Я долго думала, как отнестись к этому и в итоге решила, что приму предложение и отправлюсь с Павлом Яковлевичем в Петербург. Анастасия, судьбой которой я жила, должна была быть счастлива вне зависимости от моих личных чувств, которые, при всем восхищении женихом, расположены к нему были только в товарищеской форме. Не смотря на то, что взаимностью я собиралась ответить как бы со стороны третьего лица, ситуация все равно ощущалась волнительной. Мне никогда не делали предложение руки и сердца и, не смотря на то, что мужем Павел Яковлевич в итоге был бы не моим, жених он был мой, и я боялась оплошать.

***

Мы собирались к выезду из Лебединой песни весь вечер и утро, и отправились в город только к полудню, прибыв на место почти ночью. Дом Павла Яковлевича представлялся мне в различных вариантах, но превзошел все ожидания. Это был самый настоящий палаццо в центре города, в котором я отдаленно узнавала трехэтажный Дом Профсоюзов своего времени.

Радушно встреченные Павлом Яковлевичем, мы прошли парадную лестницу и вошли в дом. Началась грандиозная экскурсия по обширным коридорам, залам и гостиным. Восхитило и внутреннее великолепие подготовленных для гостей покоев. Наши с Марией комнаты были украшены цветами, подобно тому, как мы украшали комнаты для гостей на день рождения Константина Львовича. Всеобщее восхищение, похвалы, одобрение искренне радовали и смущали Павла Яковлевича. Очевидно, он волновался, и это волнение делало ему еще большую честь в глазах гостей.

За поздним ужином много восхищались домом и говорили о делах самого Павла Яковлевича, после разговор перешел к городским новостям, слухам об общих знакомых и перед тем, как заговорить о погоде на ближайшие дни, Мария не выдержала и все-таки спросила о Викторе. Она назвала его имя и внутри меня все содрогнулась, но я сдержала себя, скрываясь за размешиванием сахара в чашке с чаем.

– Дела Виктора плохи, – говорил Павел Яковлевич серьезно и почтительно. Принимая нас в качестве гостей, он почему-то всегда говорил теперь таким тоном.– Его выступления перестали иметь тот успех, какой имели ранее, и теперь его реже можно увидеть в числе приглашенных музыкантов. Ходят слухи, что он начал занимать деньги. Не привыкнув к иному виду службы, он ищет волшебство вдохновения, которое, как оказалось, не самый надежный компаньон.

– Его распущенность задолго предвещала такой исход, – торжественно заключила Екатерина Александровна.

– Говорят, он в глубокой депрессии, – мягко заметил Павел Яковлевич. – Что ж… Он человек тончайшей душевной организации – выдающийся музыкант. Думаю, что к следующему концерту Общества он восстановит былые силы.

Доброта и сочувствие Павла Яковлевича характеризовали его, как благороднейшего человека. Не смотря на то, что Виктор в день рождения Константина Львовича при всех обвинил его в воровстве своей скрипки, в душе Павла Яковлевича к музыканту не было даже тени злобы или он мастерски скрывал ее, демонстрируя выдержку и достоинство. Я восхищенно смотрела на него, и он, заметив это, смутился.

– Что ж, – Екатерине Александровне, видимо, доброта Павла Яковлевича тоже понравилась, но, чтобы не соглашаться с ним, она решила переменить тему беседы. – Мария, Анастасия, не пора ли вам ко сну?

– Я очень устала, – подтвердила я, смотря на Марию, которую мысль о том, чтобы идти спать, огорчила.

– Конечно. Горничные покажут вам комнаты. Чувствуйте себя, как дома, – Павел Яковлевич привстал, и мы все разом принялись выходить из-за стола.

У каждого была своя горничная. Мне еще раз показали мою комнату, ответили на все интересующие вопросы и даже вручили колокольчик, который, по словам Аннушки – так звали горничную, она с легкостью могла бы услышать, так как ее комната располагалась неподалеку. Даже у горничных были свои комнаты.

Когда Аннушка ушла, в дверь постучали. В комнату вошел Павел Яковлевич.

– Я хотел пожелать вам спокойной ночи, – обратился он ко мне с ласковой улыбкой. – Как вы себя здесь чувствуете?

– Чудесно, – отвечала я с искренней признательностью.

– Я так рад, – он выдохнул, и улыбка его стала живой и счастливой. – Приятных снов, Анастасия Леонидовна.

– Доброй ночи, Павел Яковлевич.

Он ушел, оставив в моей душе радостное предчувствие. Каким бы наслаждением должны были стать для меня эти мгновения, если бы я любила его.