ОНА на ЕГО ладони

– Ладно. Съезжу! И правда, даже не поздравила их, да и квартиру не видела еще. Черт бы драл всю эту хрень!

Утро было таким противным и таким дождливым, как часто бывает в Москве в июне, что Эля, с отвращением посмотрев в окно, прокляла про себя свое дурацкое решение переть в материн мухосранск. Но деваться было некуда, она кинула в новый рюкзачок подарок – набор полотенец, с досадой крякнула, попытавшись его забить его в рюкзак кулаками, выругалась, поняв, что придется тащить пакет. Тем более, что еще духи, коньяк и тапки для бабки. Все равно все не влезет, поедет, как кума с мешками.

Но новая стрижка, а главное новый цвет - адски черный, делающий из простоватой рыжухи женщину вамп, не дал полностью угробить настроение. Эля мстительно накрасила губы новой, дико красной помадой, шарахнула на себя бабушкиным герленом и выскочила на улицу.

Дождь лил, зараза, так, что шикарная дегтярная волна Элиных волос набрякла, как у мокрой курицы, легла мокрой тряпкой на плечи, испортив все, что можно только испортить. До электрички еще было двадцать минут, и Эля решила хватнуть кофейку в ближайшей кафешке, хоть согреться.

– Слушайте, я вас видел. Ну, честно, видел же. Только не врите, я вас узнал. Хоть вы и рыжая были.

Эля не поверила своим глазам - перед ней стоял Санта Клаус. Тот самый, из зимнего вечера, давно забытого, как будто из сна. Он смотрел на нее смеющимися очень темными глазами, и бородка задорно торчала вперед. И бородка эта, кстати, очень ему шла. Он оказался, кстати, совсем небольшого роста - она этого и не поняла толком в первый раз.

– Слушайте! Каждый раз, когда я вас вижу, вас как будто полили водой. Вы, может быть, русалка?

Эля кивнула, садись, мол. Но Санта Клаус не сел. Он стоял около Элиного столика, копался в телефоне, как будто пытался кому-то позвонить. От него пахло дорого и сладко, видно он любил восточный парфюм.

– Вы позвонить решили? Так звоните, а мне некогда, у меня электричка.

Санта Клаус смешно засуетился, потом сунул Эле ручку и сигаретную пачку.

– Быстро! Пиши номер и имя. А меня зовут Иван!

И Эля вдруг написала А потом, сидя в электричке, смотрела на льющиеся по стеклу струи, думала - а какого черта она это сделала

Глава 17

- Мать встретила ее у лифта - видимо заметила с балкона, как она подходила к подъезду. Чуть раздобрев, она как-то сразу перестала быть похожей на тощую девчонку, притворяющуюся взрослой дамой, теперь она этой дамой и была. И попав в свой возраст, а, может быть, даже и в чуть более старший, она смотрела согласно статусу - чуть свысока и благосклонно.

– Заходи, Эля. Володя уехал, у него смена сегодня. Мы будем втроем.

Эля с удовольствием посмотрела на даму, наконец ставшую похожей на мать, а не на пацанку из соседней квартиры, кивнула. Пошла по еще пахнущему цементом тамбуру, ругаясь про себя, что черти во что превратятся новые кроссовки. Уже мокрые, теперь цементику, будут копыта. А вот квартира огорошила неожиданным комфортом. Мать, видимо, почти вылезла из кожи, что бы сделать из этой новой квартиры конфетку. Правда, видно было, что денег у нее маловато, поэтому еще кое-какие элементы мебели заменяли коробки, накрытые скатертями, но в общем и целом было ничего.

– Заходи, заходи. Только не вздумай курить, Олена Петровна раскудахтается, оглохнешь. Курить на улице, сама бегаю. И поменьше информации, старушка этакая, сама поймешь.

От матери пахло чем-то офигенным, Эля знала ее способности выбирать парфюм, но с бабушкиным герленом тоже чувствовала себя на высоте. У нее опять включилось то, что она терпеть не могла в себе Это самое, соревновательное какое-то. Всю жизнь ее это мучило – встать с ней на одну ступень. Глупо, невозможно, но так желанно

Отмахнувшись от этих мыслей, Эля прошла на кухню, полюбовалась новым кухонным гарнитуром, провела пальцем по идеальной поверхности стеклокерамической панели, улыбнулась.

– Ничего так. Обжились. Воды можно?

И Эля вдруг почувствовала себя здесь абсолютно чужой. Вроде, вот она, мама, вроде это мамин дом, а нет. Для нее тут ничего нет. Мать налила минералки в высокий стакан, вытащила из духовки пышный пирог, поставила противень на подставку, поправила рыжеватый локон.

– Не дуй много, жрать не сможешь. А я тут карячилась.

И вот это такое знакомое “Не дуй” и “Жрать” как-то сразу смягчило все у Эли внутри, да так, что слезы навернулись. Она вдруг послушавшись порыву внутри, прижалась головой к маминому боку и хлюпнула.

– Ну вот. Здравствуйте. Большая уже девочка

Мама гладила Элю по голове и у самой в голосе звенели слезы.

После обеда, когда Олена Петровна ушла спать, унеся с собой свою желчную улыбку на поджатых губах, атмосфера разрядилась, и Эля, забравшись с матерью на диван с ногами, листала старый альбом с фотками. Ей совсем не хотелось уезжать, хотелось прикорнуть вот здесь на новом дорогом диване, чтобы даже во сне чувствовать вот этот мамин аромат - немного дымный, чуть полынный, пудровый.

– Я что позвала-то тебя, Эль. Два серьезных дела, а ты пыль с ушей стряхиваешь. Брось ты свой альбом, слушай.

Мать, украдкой оглянувшись на закрытую в комнату дверь, открыла окно, вытащила сигарету, но не решилась, убрала в пачку.

– Я тут с отцом твоим говорила. Они ведь что натворили, при приватизации тебя не включили, а это противозаконно. Ну я и пригрозила ему.

Эля слушала мать, и с нее постепенно спадал теплый флер тепла и любви. Эта женщина, сейчас довольно жестко смотревшая ей в глаза, могла всегда пройти по головам. И не факт, что по ее, Элиной, не пройдет тоже.

– Чем пригрозила-то, мам? Зачем?

Мать-таки закурила, высунувшись по пояс в окно, сделала пару затяжек, влезла назад, воткнула окурок в горшок с фикусом, потом завернула его в бумажку.

– Зачем? Затем, что у него теперь вторая жена. Вот он продаст эту квартиру, в которой ты никто и звать тебя никак, и купит новую на двоих. А ты останешься. Короче не у дел.

Эля понимала, что жизнь дочери рядом с собой эта женщина даже не рассматривает, как вариант. Впрочем, никто этого и не ждал.

– И что?

– Ну что... Он знает чья кошка мясо съела. Если я подам на отмену приватизации, то квартира станет государственной. Поэтому он согласился на другой вариант.

Мать налила в два высоких фужера недопитое за обедом шампанское, мигом слетав на кухню, принесла пастилу.

– Жри, низкокалорийная! Он квартиру продаст. Купит себе однушку. Оставшиеся деньги отдаст тебе. А мы добавим. В Москве не обещаю, Подмосковье вытянем. У тебя будет своя.

У матери были глаза шкодливой лисы, и Эля заразилась ее энтузиазмом.

– Класс. Нет, ну правда, класс, мам. А когда?

Мать залпом выпила шампанское.

– А вот когда и от тебя зависит. Тебе надо развестись со своим дебилом. Это обязательное условие, если ты однажды не хочешь очутиться в комнате в Петушках.

По коридору прошаркала бабка, мать сжалась и притихла. Но когда угроза миновала, продолжила.

– И насчет работы! Тянешь кота за хвост, а место неплохое. Молодая компания, все там продвинутые, тебя ждут. Прозеваешь, такую больше не найдешь!

Назад Эля ехала в пустой электричке, так-то было страшновато, но и не до того. Прикрыв глаза, слушая это успокаивающее ты-дышь ты-дышь и нескончаемый шум дождя за чуть приоткрытым окном, она исчезала в прошлой и возрождалась в новой жизни. И нельзя сказать, что ей это не нравилось.

Глава 18

Отец был зол. Эля ни разу не видела его таким, даже когда уходила мама. Он поджал побелевшие губы, старался не смотреть на дочь, а тетка его, которая за это время стала еще более тощей, крысилась из угла, как будто именно там у нее была нора. Эля сначала переживала, чувствовала себя виноватой, что из-за нее отец вынужден был продать родительскую квартиру, ютиться теперь в однушке вместе с этой каланчой. А потом вдруг вина улетучилась. Прямо в один момент, когда родной папа выдал.

– Не надо было идти на поводу твоей бесстыжей матери. Надо было подать на пере приватизацию, сделать общую собственность, а потом пустить на свою долю пяток кавказцев. Так ты бы сама улетучилась отсюда, как с белых яблонь дым.

Эля как услышала это - озверела. Это ей отец говорит, блин. И это про ее дом - в котором она родилась, росла, другого и не знала даже. На который, как оказалось, она не имела никакого права. Схватив рюкзак, где уже были сложены последние ее манатки, она подскочила к отцу, глянула прямо в его затемненные очки, сказала, как плюнула.

– Обойдешься. Пролетел. За картой приеду в понедельник, завтра у меня развод. До свиданья, папа. И мама!

Она противно ухмыльнулась в сторону папочкиной жены, у которой вдруг вытянулся нос, точно, как у удивленной мыши, и даже задергался из стороны в сторону, как будто она нюхала Элины слова. Потом еще раз глянула в отцовы очки и выскочила на лестничную клетку.

...

В это лето дождь, похоже, выступил на бессменное дежурство. Он лил опять с самого утра, причем был не радостный, летний, который Эля помнила еще с детства - когда чуть терпко пахли тополиные, скинутые нафиг почки, когда радужные пузыри на лужах были похожи на мыльные, и в них отражались дома - изогнутые, как будто на них смотрели в лупу, когда теплые струи не раздражали, а щекотали, и хотелось разуться и поскакать по мокрому асфальту куда глаза глядят. Эля любила такой московский дождь. Он застрял в ее памяти, еще с тех пор, когда они с мамой пускали кораблики в перерыве между репетициями в музыкальной школе, и мама прыгала по школьному скверу наравне с маленькой Элей, стараясь не упустить свой кораблик. Нет, сегодня дождь был не таким. Он был точно, как Элино настроение - смурной, темный, безрадостный. И совершенно осенний.

Около ЗАГСа никого не было. Впрочем, и не удивительно, какой дурак надумает жениться в такую погоду. Ну, а для развода погода была отличной, прямо в тему.

Ника стоял около входа, он был похожа на мокрого пса в шарфе. Он так и не снял его, похоже, с их первой встречи, видимо и спал в нем. И Эле вдруг неожиданно и очень сильно стало жаль его. Прямо до слез. Хоть вот доставай из сумочки недоеденное печенье, подзывай, корми с руки.

– Пришел вот, спасибо сказать должна. А то бы через суд шуровала.

Несмотря на жалкий псиный вид, смотрел Ника злобно, вот-вот укусит. Эля отбросила жалостливые мысли о печенье, подумав, что она замечательно попьет с ним чаю и сама. В своей съемной комнатке.

– Спасибо! Ты паспорт взял, надеюсь.

Ника повернулся к ней спиной, вроде она растворилась в мороси вечереющего воздуха и один пошел внутрь. Все произошло на удивление быстро. Огромной тетке, похожей на баржу в жутко розовом костюме Ника бросил сквозь зубы - “Не сошлись характерами, жили отдельно”. Тетка скривилась, развернула тулово к Эле, та пропищала то же самое.

– Женятся сами не знают зачем. У людей только время отнимают.

Розовая баржа толкнула им журнал для подписи, потом шлепнула тысячу печатей в разных местах, толкнула по столу две бумажки в цвет себя.

– Каждому экземпляр. Зовите следующих.

В огромной и совершенно ледяной рекреации Ника с Элей были похожи на два осенних листа, попавших в большую лужу. Их разгоняло ветром по краям, и они никак не могли сойтись поближе. Но, наконец, получилось. Ника молча постоял, глядя на Элю, потом спросил.

– А что так скоропостижно-то? Чесалось? Или мужика присмотрела.

Эле вдруг захотелось не накормить эту сволочь, а плюнуть ему в морду. Она, с трудом сдерживаясь, аккуратно сложила пополам бумажку, вещающую от ее свободе и никому ненужности, сощурилась и мстительно бросила.

– Нашла! Вот, сейчас к нему еду. У него дом двухэтажный на Рязанке, своя яхта и бизнес в Сочи. Пока. Счастливо оставаться!

...

Вторая комната пока будет закрыта, Элеонора. Ключ я оставлю в прихожей, но вы не вздумайте ее открывать. Эта комната предназначена для второй жилицы, она приедет через неделю.

Дама, как писали в старых романах “со следами былой красоты” звонко цокала по истертому паркету каблучками лаковых туфель. От нее чем-то жутко воняло, и Эля вдруг неожиданно вспомнила этот запах. Так пахло от ее частной учительницы музыки - сладко, терпко, конфетно, аж щипало в носу. “Ты ничего не понимаешь, кукленыш, это Красная Москва” - сказала ей тогда мама, и Эля навсегда уяснила - эта Красная Москва просто фу. А вот тебе - опять.

– Не буду я ничего открывать. Мне и своей комнаты хватит. А это что?

На кухне висела жуткая штука, она странно пыхтела, подмигивала огоньком внутри, и от нее веяло опасностью. Дама вздохнула, сунула ей папку с бумагами.

– Это газовая колонка, Элеонора. Тут в папке - инструкция. И там еще опись всех вещей, распишитесь в моем экземпляре.

Красная Москва удалилась. Эля с опаской потрогала газового монстра, потом вытащила из рюкзака бутылку вина, печенье. И, налив себе целый стакан, сидела, попивая по глоточку, задумчиво глядя на огни города, заблудившегося в дожде.

А утро вдруг засияло в окне горячим, совершенно не Московским солнышком! И в душе Элиной было так же - ясно и светло. Она как-то очень остро вдруг почувствовала новое - как будто где-то за поворотом ее ждала карета, которую фея сделала из тыквы. Вспомнив, что сегодня собеседование, Эля надела скромную блузку, которую купила специально для этого, узкую юбку по колено, собрала свои вороные лохмы с тугой хвост, чуть подвела глаза. А помаду цвета безумного пламени, швырнула в сумку. Не до нее.

Глава 19

Офис, в который Эля должна была попасть ровно к десяти был ровно в джоппе мира. Так ее новая знакомая Мирэль (откуда имечко-то такое взялось) называла любые окраины Москвы, но ей, “центровой москвичке” такое было простительно, ее семья занимала здоровенную трешку на Новом Арбате. Впрочем, Эля всю жизнь проживала в такой джоппе, и она не могла сказать, что ее это уж очень раздражало.

От метро Эля ехала еще пять остановок на трамвае, трамвай звенел, как заполошный, без конца поворачивая в какие-то узкие улочки, и она, наверное, бы не выбралась отсюда никогда, если бы не случилась ее остановка. Неуверенно осмотревшись, справившись со странным ощущением, что ее привезли в какой-то лесопарк на пикник, Эля пошла по узкой асфальтированной тропке, затерявшейся среди старых лип, и ей неожиданно захотелось попрыгать на одной ножке прямо по снежным заносам тополиного пуха. Но она удержалась, поправила хвост, придавая ему пристойную форму, пригладила воротничок блузки и достойно понесла себя в подъезду неожиданно появившегося перед ней здания. Это было что-то вроде дома культуры, сохранившегося в парке со старых времен, но сейчас оно пестрило вывесками и табличками. Похоже, помещения в нем снимали все кому не лень. Ничего серьезного это не обещало, Эля уже пожалела, что вообще послушала мать - только потеряла время. Но, коль уж дело начато, то надо довести его до конца, в последнее время она все чаще ловила себя на этом желании, видно старость не за горами.

– Второй этаж, лифта нет, после лестницы налево, вам в последнюю комнату. Паспорт заберите.

Из окошка на нее пялила любопытные глазки круглощекая деваха, таких показывают в старых фильмах, они, как правило, доярки, любящие гармониста. Эля улыбнулась доярке, забрала паспорт и медленно поплелась по лестнице, почувствовав себя вдруг старой разбитой телегой. Коридор изумлял своей неприкаянностью - стены были ободранными, двери разномастными, везде висели какие-то плакатики и бумажки, из одной двери вдруг шарахнуло музыкой, впрочем оттуда выглянул чернявый молодец и дверь плотно прикрыл. Все это напоминало общежитие с плохой администрацией, и Эля снова пожалела, что ввязалась в эту авантюру. Хотела было развернуться, но...

– Вы к десяти? Подождите немного, перед вами претендент. Паспорт дайте.

Прямо перед Элей, как чертик выскочивший из коробочки, возникла небольшая плотненькая женщина в платье, похожем на чехол. Оно и из ткани было соответствующей - Эля видела как-то раз такие чехлы, она с мамой ходила выбирать старинный стул в квартиру маминого знакомого профессора, и вот там вся мебель была именно в таких чехлах.

– Вадим не любит задержек, у него кроме вас сегодня пять претенденток. Давайте, говорю.

Эля, чуть ошалев от напора, отдала паспорт. Тетка в чехле радостно кивнула и за руку затащила Элю в крошечную комнатку, чуть не до потолка заваленную каким-то хламом.

– Сюда. Там табуретка. Ждите.

Женщина улетучилась, но в тот же момент открылась дверь, которую Эля и не заметила сначала. Оттуда вышла расстроенная долговязая девица с ярко накрашенными фиолетовой помадой губами и плотно сбитой в одну кучу грудью, чуть не полностью выглядывающей из выреза тоже фиолетовой кофты. Перебирая циркуле видными ногами девица подошла к Эле, хныкнула.

– Не возьмет! Образования ему подавай. Зачем секретарше особенное образование какое-то? Одурели.

Эля растерянно кивнула. Мать, вообще-то говорила ей, что вакансия на помощника руководителя.

– Девица вытащила из сумки флакон, добавила зверской вони, которая и так от нее перла за версту, сказала Эле, глядя поверх ее головы.

– Иди. Ты следующая.

За столом, который и виден толком не был среди неимоверного количества коробок и коробов, сидел гномик. Гномик был усталым и печальным, он смотрел на вошедшую Элю так обреченно, что ей захотелось его погладить по голове.

– Элеонора Алексеевна? Вы пройдите вон там, там есть проход между коробками. Только осторожно, не испачкайтесь.