ОНА на ЕГО ладони

Ника в конце танца взвалил маман на руки, отнес ее на место, усадил, чмокнул руку и пошел к своему месту, победно глядя по сторонам. “Во!” - так и кричал его взгляд - “Какая у меня мамка. Не то что невеста, толстая курица”.

Конечно, Ника так не думал. Но Эле вдруг показалось, что именно так

...

Свадьба улетела, как весенний ветерок - настала ночь вместе с суровыми буднями. Эля неожиданно окунулась в семейную жизнь, так же неожиданно поняв несколько вещей. Первая - она в ней, в этой жизни ровно ничего не смыслит. Второе - она, эта семейная жизнь ей - Эльке, как-то и не особо нужна. Третье - она, эта семейная жизнь как-то не особо нужна и Нике. И четвертое - Элька и здесь как-то не особо была и нужна.

Жизнь их проходила легко и однообразно Встали по будильнику. Эля сварила кофе, кое-как нарезала бутерброды. Убежали на работу, каждый на свою. Пришли вечером. Потолкались, не зная особо о чем говорить. Ну, не говорить же о Никином трамвае, а о Элькином банке, в котором она работала помощником руководителя тоже говорить не хотелось. Хотя бы потому, что Ника тупо ничего не понимал. И понимать не хотел.

А вот о маме они говорили. Эля и не знала о какой-то бешеной, совершенно патологической привязанности неожиданно приобретенного мужа к матери. Мать - это был светоч, священная корова, ее можно было размещать на иконостасе. А то что она периодически валялась в отходах жизнедеятельности, накидавшись выше воротника, ничего не меняло. И то что ей приходилось все время отстегивать на выпивку - тоже. И то что на это шло больше ползарплаты Ника, и то что ему приходилось вторую половину отдавать матери на содержание брата, и то что Ника постоянно оставался у матери на несколько дней, а то и на неделю - тоже ничего не меняло. И через какое - то время Эле стало казаться, что они спят втроем. Она, Ника и Никина мать.

– Ну, потерпи, детка. Он ведь неплохой парень, тебя не обижает, мать свою любит, это о многом говорит. А то что чудной - тут ты сама виновата, знаешь же все про мезальянс. Пообтешется, все наладится. Надо немного времени

Эля смотрела, как шевелится ярко накрашенный рот матери. Она в последнее время раздобрела, похорошела, выглядела довольной и умиротворенной. Теперь они с Владимиром и его матерью, которую он все-таки привез, снимали двушку - городок был поближе к Москве, ездить стало намного удобнее... и стало очень чувствоваться, что у матери появилась снова ее жизнь. Неплохая, сытая и комфортная. Вот только в этой жизни стало намного меньше ее. Эли...

– Мам, знаешь. Он, если принесет чего-нибудь вкусного - сам ест. Или мы поделим на две части тортик, например, я оставлю себе на вечер, а он сожрет. Я вот не представляю, что бы у тебя с отцом так было. Или даже с этим...

Мама посмотрела удивленно, и ничего не сказала. Эля поняла, что ей сказать нечего. Ее все устраивает - у нее новая семья, они вот-вот переедут в свою квартиру, да и дочь пристроена. Муж! Квартира! Работа! Все тип-топ, жизнь сложилась.

– А знаешь, Элик? Мы скоро уедем на пару недель в отпуск, а вы поживите у нас. Подальше, за городом, побудете вдвоем, это часто помогает. А?

И Эльке вдруг понравилась эта идея. Маман эта чертова будет подальше, не попрет же она сюда на оленях.

– А бабка? На нас, что ли повесите?

Мама встала, вытащила сигарету - она больше не скрывала от дочери, что курит.

– Нет. Мы ее с собой. Там санаторий, можно.

Глава 12

– Ты охренел? Почему не на работе? А делаешь что?

Ника сидел за компом и увлеченно смотрел порно. Рядом с клавиатурой стояли бутылки из под колы, грязная тарелка с крошками какой-то еды и, почему-то, носки. И миска с виноградом - виноград этой зимой был такой конкретный по цене, Эля уже и забыла его вкус, не по деньгам было. А тут...

Ника кидал виноградину в рот, жевал ее быстро и по-хомячьи, потом плевал косточки в угол, да так мастерски, точно попадая в морду плюшевого медведя, который подарил Эле отец на день рождения.

– Ты слышишь меня? Ника!

Ника нехотя повернулся, вытащив руку откуда-то снизу, Эле даже не хотелось думать откуда, буркнул.

– Чего делаю, того делаю. Меня с работы поперли. Правда, с выходным пособием, типа отпускные. Что б без скандала.

Эля села на стул, стоящий прямо у двери. В принципе, зарплата вагоновожатого погоду в их доме не делала особо, тем более, что Ника отдавал ее бОльшую часть матери. Но сам факт...

– А за что? Наделал что?

Ника вытер руки о штаны, подтянул их, потому что все это выглядело совсем неприлично, плюнул косточкой, с сожалением посмотрел на пустую миску. Потом странно подпрыгнул, схватил длинную спицу, выдернув ее из вязания, воткнул в переплет журнала - получился фланг. И помаршировал по комнате в сторону кухни, держа журнал за спицу, как флаг. Скандируя громко

– За! Нарушение! Трудовой! Дисциплины! И Недостойное! Поведение! Работника! На! Благо!

Тут он захлебнулся слюнями, зло глянул на Элю.

– А тебе-то что?

Эля медленно сняла перчатки, скинула шубку, которую на днях ей подарила мать с царевиного плеча, сбросила ботинки. Прошла в комнату, взяла медведя и вытряхнула их его мохнатой плюшки виноградные косточки. Та дурацкая бумажка с результатами тестов и заключением врача, которую она сейчас несла в сумочке, сама не зная зачем, годилась только на унитазные дела. И то не годилась.

– А ты что, жить на мою зарплату собираешься? Или на то, что бабка с матерью мои подкинут? Я не поняла

Нику вдруг, как будто сдули. Он швырнул свой флаг в сторону балкона, порыскал в углу, где стоял ящик с колой, но ничего не нашел, сплюнул

– Не боись! Я завтра в метро иду, у меня там дружбан работает, сказал, что возьмут на стажера. Хотя я и не обязан перед тобой отчитываться. Живешь ведь в моей хате, бесплатно, между прочим. И не задумываешься.

Ника поднял свой флаг, вытащил спицу. Потом сел за стол, и, сосредоточенно начал нанизывать спущенные петли.

– Вон, шарфы буду продавать. И носки. Да и вообще - пошла ты!

Эля растерянно сидела за столом. В холодильнике было шаром покати, видно все, что она принесла вчера благополучно перекочевало к матери. Ей не то что поужинать, даже чая было не с чем выпить, остатки печенья и четверть шоколадки тоже исчезли. Ника злобно стучал спицами, и Эля вдруг почувствовала себя такой нелюбимой. Ненужной, всем мешающей, как будто она была приблудной собачонкой, которой никто не был рад.

– Я пойду куплю что-нибудь. Дверь не закрывай.

Ника промолчал, вроде ничего и не слышал. Только еще громче застучали спицы, как он делал это, черт его знает.

Тихий снег уже припорошил дорожку сквозь аллею. В этом году зима пришла странно рано, как будто еще с сентября таилась где-то в городских парках, среди зарослей чудных кустов, покрывающихся осенью россыпью белых пухлых ягод. Именно в них пряталась зима - облепляла снежными шариками тонкие ветки, притворялась, что это не она, ждала. Эля всегда в детстве думала так, срывала эти белые шарики, лупала их сапожками, все ждала, когда из под ее ножек вырвется, наконец, освобожденный снежный вихрь. И всегда ошибалась.

Вот и сейчас их было полно Эля сорвала горсть, кинула под ноги, и вдруг, как будто озверев, начала давить их - зло, отчаянно и яростно. И в этот раз у нее получилось. Снег шел все сильнее, начиналась влажная и волглая пурга, волосы моментально обвисли от этой мокроты, и не поймешь было - то ли снег валит, то ли дождь льет.

– Девушка. Вы вон еще парочку пропустили. Можно я? А то снег не утихнет, вы только разбудили его ярость.

Эля вздрогнула от неожиданности, развернулась на голос. Уже темнело, и лишних встреч в этой довольно камерной аллейке ей не очень хотелось. А владелец голоса ловко прыгал по рассыпанным ягодкам, не промазав ни разу. И когда он придавил последнюю, снег вдруг утих.

– Вам бы надо волосы протереть, заболеете. Хотите дам свой шарф?

Эля смотрела на парня. Победитель снежных шаров оказался невысоким, довольно крепким молодым мужчиной, с ласковыми очень темными глазами. И от того, что на его аккуратной бородке еще не растаяли последние снежинки, Эля вдруг подумалось про веселого Санта Клауса

Глава 13

Бумажка, которая жгла Элино бедро прямо через карман джинсов все эти дни, теперь лежала перед Никой. Прямо в развалах какой-то жратвы, которую он принес с работы (Эля с удивлением узнала, что их там кормят, а если что, то можно унести и с собой). Эта еда была даже вкусной, правда Эле она не особо доставалась - Ника работал сменами, и к ее приходу, как правило все доедал. Поэтому она приносила ужин себе сама, обходясь каким-нибудь кефиром, и вот эта семейная жизнь казалась ей каким-то сюром, бессмысленным и даже комедийным. Комедийным, если не принимать во внимание вот эту самую бумажку.

– Это чего?

Ника оторвался от своего очередного порно, сунул в рот последний кусок бутерброда, и схватил бумажку сальными от колбасы руками. Эля молча смотрела. Она уже понимала, каким будет эффект.

– Того. Не видишь?

– А чего? Ты вообще, что ли? Не предохранялась?

Сейчас Ника был похож на малолетнего идиота. У него даже челюсть отвисла, было такое ощущение, что вот-вот потечет слюна. Эля в сердцах выдернула из его пальцев свою бумажонку, скомкала ее с отвращением и выбросила в кучу мусора на столе.

– Что ты свинство такое развел? Я каждый вечер тут все убираю, нельзя поаккуратнее жрать?

Эля почувствовала вдруг как он ее бесит. Сейчас она вообще не понимала, что такое на нее нашло, что она выперлась за него. Саданув ногой по креслу, на котором сидел муженек, она смахнула все дерьмо на пол, и вдруг слезы перехватили горло до спазмов. Выскочив на кухню, она упала грудью на стол, наверное минут двадцать тряслась от беззвучных рыданий, но Ника не пришел. Его вообще в квартире не было. Как ветром сдуло.

___

– Схожу, конечно. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя одну?

Голос матери звучал встревожено и настойчиво. Эля вообще-то думала, что она теперь одна с этим своим придурком на всем свете. И вот сейчас. когда на другом конце мира мама вдруг стала той, которую она любила когда-то, у нее в груди лопнула какая-то струна, державшая в напряге ее сердце, оно ворохнулось, его окатило чем-то горячим, и Эля снова заплакала. А мама уговаривала ее тихонько - долго, нежно, успокаивающе.

– Ты не бойся, здесь все серьезно, это хороший центр, хорошие врачи. И всего-то одна таблетка, мы вовремя решились. Хотя...

Мама вдруг напомнила Эле шамкающую старушку. Она сама не понимала, откуда такая ассоциация - сидит, вроде молодая, красивая, стройная еще женщина, а похоже. Смотрит так растерянно, глаза мокрые. Эля поняла - у матери взгляд старушки. И причина этого - дочь.

– Мам... Я не боюсь, чего бояться-то. А вот ты. Что-то не нравишься мне.

Мама отвернулась, вытащила пачку бумажных платков, выдернула один. А остальные посыпались, запятнав белыми квадратиками темно-голубую плитку.

– Элька! Послушай! А, может быть, оставим? Ну, справимся все вместе, да и Никифор этот твой сраный в чувство придет. Он же не совсем скотина, а это родное дитя. Может, давай сейчас уйдем отсюда, поедем к нам Посидим, поговорим Поживешь у нас? А? Деточка?

Ну, точно, мать вдруг стала старушкой. Эле стало жалко ее, но решила она все железно - никаких дитятков.

– Он, не станет лучше, мам. И вообще. Я от него ухожу.

Мать прерывисто вздохнула. Сунула нос в платок, посидела так, унимая слезы, потом подняла глаза - и старушка исчезла. Перед Элей снова сидела ее мать - молодая стерва, умеющая ходить по чужим головам.

– Ну, да! Ты права. И уходи, не жалей ничего. А где жить - мы вопрос решаем сейчас, и я тебе обещаю - он будет решен!

И снова шел снег. Элю так крутило и мутило, что эта снежная пелена за окном казалась ей чем-то нереальным, как будто небо вдруг решило сорваться, накренилось, и плоско встало перед их домом, перегородив все нахрен, закрыв мир, превратив его во что-то плоское, как противень. Был момент, когда она даже пожалела, что не позволила матери поехать с ней, а вдруг она сейчас умрет, и некому будет даже помочь. Ника домой не явился, хотя сегодня у него был выходной, и Эля лежала одна в темноте, держа в одной руке полотенце, а в другой пачку с мятными таблетками и ждала, чем же этот ужас закончится.

А закончился он как-то разом. Вдруг стало легче, как будто кто-то открыл окна и впустил свежий воздух. Эля аккуратно повернулась на бок, чтобы не спугнуть неверное облегчение и уснула.

....А потом она бежала по заснеженной аллее, ей было так легко и радостно, потому что она была не одна. Кареглазый и бородатый Санта Клаус шел рядом, как будто летел над землей, и от его улыбки Эле было светло.

Глава 14

Ника сидел на стуле с абсолютно идиотским выражением лица. А Эля злобно швыряла свои вещи в сумку! Колготки путались с бельем, казались жуткими бежевыми змеями, душащими все, что сумели обвить своими тягучими лентами. Хотелось распутать, особенно вот тот, офигенный браллет, который ей на днях подарила мать. Но делать это было некогда, потому что любое промедление могло остановить ее, она это чувствовала и спешила.

Эля забирала только свои вещи. Ничего из этих классных штучек, которые она купила для своего, как ей казалось, дома, ей брать не хотелось. И не просто не хотелось - было противно. Потому что вместе с ними - например вот с той свечой, в которую огонь как будто проваливался постепенно, превращая свечу в подсвечник, мерцающий изнутри таинственно и сказочно, она унесет то, от чего бежала. Нелюбовь Разочарование. Тоску.

– И куда ты? С папашке, что ли с этой его фрей и бабкой на ладан. Чего сорвалась-то?

Эля смотрела на мужа, как на столб. Он и был столбом, на котором кто-то ради шутки нарисовал выпученные глаза и идиотский вязаный шарф. Шарф он довязал, наконец, и теперь везде ходил в нем, даже спал. Вместо одеяла. Для тепла, блин.

– Тебе то что? Ты вон - сейчас сядешь перед компом и начнешь с рукой в штанах. И жрать один. Я тебе на фига?

Эля металась взбешенной кошкой по квартире, Ника провожал ее глазами и был похож на заводного болвана.

– Эльк! Ну прости. Я, может и правда, того Ну, невнимательный там. Так я так жил всегда, у нас не до хрени этой было. Привык. Хочешь, тебе цветы буду покупать раз в неделю. Не уходи...А?

Эля озверела еще больше. Она метнулась на кухню, забыла что хотела взять, вылетела, дернула себя за тунику, с силой натянув ее назад, выставив плоский живот.

– Цветы? А вот это, которое вот тут было? Тоже заведем заново? А вдруг не выйдет? И тогда я с тобой и с твоим шарфом буду один на один по гроб жизни жить? Да пошел ты!

С силой дернув молнию, она застегнула сумку, кинула на плечи шубку, сунула ноги в сапоги, встала у дверей, и вдруг успокоилась.

– Не. Ника. Я вообще не знаю, что на меня нашло, когда я за тебя поперла. Большого идиота в моей жизни не было.

Ника всхлипнул странно, как будто всплакнул, сказал каким-то не своим басом, как будто он его взаймы взял.

– Давай провожу?

Эля прыжком выскочила на лестничную клетку, утянула сумку.

– Не надо. Вот ту корову с толстой жопой, которую ты целыми вечерами рассматриваешь, проводи. На.

Эля, в общем-то, не ругалась особо. А тут такое завернула, даже язык защипало. И потом, когда ехала на такси с удовольствием вспоминала ошалевшую морду мужа - не ожидал.

...

– Комната твоя не занята, живи сколько надо. Мы с Еленой на месяц в санаторий уезжаем, так что ты как раз и с бабушкой побудешь. Она будет рада, ты к ней зайди.

Отец чуть поправился, повеселел, смотрел уверенно и вальяжно. Видно, жизнь с мамой Леной была неплохой, несмотря на то, что у них все время тусовалась ее дочь с кучей мелких, как горох детей. Дочь была волглая, как напитанная водой вата, смотрела, как дойная корова, а вот дети носились по квартире со свистом, Эля даже не успевала за ними следить.

– Не беспокойся, они будут дома. Вы с бабушкой одни поживете, я же понимаю, что мои внуки тебе не нужны.

Мама Лена смотрела на Элю свысока. Она совсем стала похожа на каланчу, черт ее знает, как в таком возрасте можно быть такой худой, не иначе не жрет, в принципе.

Эля хотела ответить в духе “Нет-нет, вы что, мне они очень нужны и совсем не помешают”, но язык не повернулся, и она кивнула.

Бабушка сидела на кровати в не очень чистом халате и молча смотрела на вошедшую Элю. Она вдруг так резко сдала, что Эля даже и не сразу поняла, что это ее румяная, рыжая, деятельная бабуля, от которой всегда пахло пирожками. Старушка чуть трясла головой, и периодически прикладывала к щеке бумажную салфетку - у нее из одного глаза текла слеза. И эти салфетки, скатанные в шарики, валялись по всей скомканной постели вместе с конфетными фантиками и огрызками яблок.

– Ты, Элюшка? Ты зайди, я против света не вижу ничего. Ты в гости?

У Эли резко защипало в глазах. Она бросилась к бабушке, которую как будто кто-то потерял в лесу, как ребенка, обняла, покачала, баюкая, зашептала на ухо

Ничего, ничего, бабуль. Я вернулась, все тут у тебя уберу, намою Мы с тобой пирожков напечем Ну, не плачь.

Так и сидели, обнявшись, пока за окном не начало темнеть. А потом Эля уложила бабушку, прикрыла одеялом, а сама ушла в свою комнату. И сидела так до утра, глядя как мотается за окном почти сломанная ветром ветка. И эта ветка очень была похожа на нее, Элю.

...

– Эля! Ты слышишь меня? Мне мама звонила, тебе место такое классное нашли. Фирма крутая, зарплата отличная, ты съезди к бабушке, она все объяснит. Там уже договоренность есть, все слажено. Давай, не телись

Эля, в принципе, знала, что ее вторая бабка почти всесильна. Что и работа будет то, что надо, и все - то что надо. Но она бы ни за что не стала этого делать, если бы не ЭТО. А ЭТО жгло ее изнутри напалмом - она просто должна была изменить все! Внешность! Мысли! Дом! Работу! Внутренности свои даже. Иначе ей не выжить. И, кое-как дождавшись утра, она записалась в ближайший салон на окраску волос и стрижку, а потом поплелась на другой конец Москвы - к бабке.

Глава 15

Бабушка встретила Элю ласково. Она, вообще-то, скупа была на ласку, этакая королева крови - красивая и недоступная. И никто не был исключением - а вот Эля была! При виде внучки королевское сердце бабушки таяло, она из владычицы морской превращалась в простую бабулю, и даже пахло от нее пирожками и конфетами, хотя пирожков она не пекла в жизни.

Обняв Элю так, что она воткнулась в душистое шелковое плечо, бабушка чмокнула ее в темечко, утянула в пропахшее духами нарядное нутро квартиры.

– Давай-ка, редкая гостья. Раздевайся. Совсем бабку забыла? Сейчас чай будем пить.

– Эле сразу стало полегче, и захотелось схохмить.

– С пирожками?

Бабушка хмыкнула, покрутила пустую пачку от сигарет, неуверенно глянула на внучку, но промолчала, швырнула пачку в плетеную корзину, стоящую под шикарным торшером.

– Юморишь? Ну я тоже пошучу. С пирожками, с пирожками. С мясом. Давай-ка, помоги.

Пирожки у бабушки и правда были. Эля и забыла, что ей часто таскают всякие вкусности, у бабушки, как у истинной королевы было много подданных. Правда, они и не подозревали, что они подданые, и вообще об этом знала только Эля.

– А я думала, что ты вдруг испекла. От тебя пирожками сладкими пахнет.

Бабушка почему-то руганулась тихонько, брезгливо оттянула краешек расшитого воротника на шелковом халате, поднесла к лицу, потянула носом.

– Да! Я так и думала! Слащавые! Терпеть не могу, раз брызнула, с вечера несет. Духи, Эльк, подарили новые, а они прямо брррр. Фу. Вылью.

Эля скользнула в бабушкину спальню, мимоходом полюбовалась сережками, небрежно кинутыми на трюмо, с благоговением взяла в руку коробочку. И обомлела.

– Баб! Ты с ума сошла что ли? Вылить! Это же Герлен! Какие слащавые, они офигенные!

Эля так кружила вокруг стола с зажатой в руке коробочкой, что бабушка засмеялась

– Да возьми, возьми, конечно. Одно дело от тебя кондитерской фабрикой несет, другое от меня. Ты как себя чувствуешь?

Глаза бабушки сразу стали серьезными, сейчас она напомнила Эле Мюллера из кино.

– Да ничего, баб. Сойдет. Ты мне пирогов не наваливай, я не ем. А то разнесет совсем, я и так не худышка.

Бабушка покачала головой, положила на свою тарелку два пирожка, подумала и взяла конфету.

– Давай я тебя к своему врачу направлю, проверишься. А то после этих вмешательств...

Бабушка не договорила, потому что Эля резко вскочила, чуть не разлив чай.

– Все, бабуль. Проехали. Ты чего меня звала?

....

Возвращалась Эля, когда уже стемнело. Юная весна еще только чувствовалась - в воздухе темнеющего города появилась какая-то особенная нотка - как будто пахла оттаивающая земля. И когда Эля уже подходила к метро, то где-то в глубине очистившейся от снега клумбы, в круге света яркого фонаря, она увидела что-то странное. Как будто подснежники. И, вдруг почувствовав себя падчерицей, которую за ними послали среди зимы, Эля, воровато оглянувшись по сторонам, проползла, чуть не на корточках, в сторону почудившихся цветов. И не ошиблась. Здесь, среди не убранной с осени жухлой листвы проклюнулись нежные беленькие цветочки. И они были такие беспомощные, что Эля чуть не заплакала. Нервы у нее были ни к черту.

...

Бумажка с адресом компании, в которую бабушка настоятельно советовала поехать, лежала перед Элей на столе. Свет был не ближний, адресок, прямо скажем, сомнительный, почти в жопе мира, но она точно знала - поедет. Тишина в доме стояла мертвая, отец с противной мамкой уехали в санаторий, бабушка спала, как сурок в своей, начисто вылизанной Элей комнате А в окно светила луна. Как ей удалось пробиться сквозь густую черноту городского коктейля крыш, веток, туч и смога известно только ей - но она била своим холодным лучом сквозь стекло, мертво освещая стол и бумажку. Как будто указывала - не сметь передумать. Не сметь!!!

...

Бабушка сидела на кровати, держалась за живот, и была такой бледной, прямо до синевы, что у Эли что-то у самой оборвалось в животе. Она бросилась к кровати, тронула ледяные бабушкины пальцы, заглянула в глаза. А они смотрели мимо. И от этого пустого взгляда стало так страшно, что Эля заметалась, и сделала первое, что делала раньше всегда. К маме! Быстрее!!!

Мама взяла трубку сразу, выслушала невнятные Элины крики, холодно и резко сказала.

– Успокойся! Еду. Буду через час! Скорую вызову сама.

Скорая, конечно, приехала Правда, мама с Владимиром ворвались раньше, а вот сделать ничего не удалось. И бабушки в жизни Эли больше не было Вернее, осталась одна. Снежная королева

Глава 16

Похороны бабушки прошли тихо и почти не заметно. Приехали только ее сестры - потолкались неслышно, помогли после поминок и исчезли, как будто их и не было никогда. Отец тоже был похож на тень, он простить себе не мог отсутствия, равнодушия, чего там еще. А тут еще и мама приехала, да не одна, в сопровождении Владимира. Отец совсем выпал в осадок, смотрел мышью из норы, а когда увидел на руке у матери обручальное кольцо, то, как показалось Эле стал на голову ниже ростом. И только Елена смотрела гоголем, видимо уже чувствовала себя полноценной хозяйкой владений.

И все это так быстро закончилось, что Эля даже не заметила, что осталась в пустой квартире одна. И так ей стало страшно, пусто и одиноко, что она, порыскав в своем, еще девичьем загашнике, нашла полупустую пачку сигарет, закрылась, почему-то в ванной, , и, пуская дым в потолок, хлюпала носом, мешая горечь это дешевой дряни со слезами.

– Развод! Элеонора, ты слышишь меня? Только развод! Или ты хочешь, чтобы твоя новая квартира досталась этому идиоту в шарфе? Прямо вот завтра подавай, сейчас, вроде всеобщего согласия на это дело не требуется! И вообще! Приезжай, дело непростое, и не шуточное. Я все расскажу.

Мать прямо кричала в трубку, Эля давно не слышала от нее такого возбужденного тона, всегда спокойная и даже холодноватая, сегодня она была не похожа на себя.

– Мам, ну что ты раскричалась-то? Что-то важное? Мне не ближний свет туда к вам тащиться, между прочим. Я работаю!

Эле почему-то хотелось разговаривать грубо. Как-то они достали ее своими любовями и отношениями, она затесалась между этим всем, как надоедливая муха, и все, похоже, просто не знали, как ее, муху Элю, выпустить на волю, чтобы не жужжала. И попала в больное место, мать аж взвилась.

– Нет, ну прямо куда там! Работает она! Я тоже работаю, таскаюсь отсюда по три часа на электричке. А тебе раз к матери съездить в лом! Ладно, ты нас с росписью не поздравила! Так то, что сейчас я хочу сказать тебе – оно тебе и нужно. Давай-ка, подымай зад. Это важно.

Чертыхнувшись, Эля швырнула телефон на столик. Ну, раз мать завелась, не отвертеться, не та ту напали. Продолбит. Пятничный одинокий вечерок в большой пустой квартире перестал быть томным, Эля вылила себе в стакан остатки пива, закурила, плюнула.