Точка контроля

Я стояла в метре от них, наблюдая за этим перформансом гиперконтроля, и в какой-то момент нервы просто не выдержали.

— Вы ему еще трусы проверьте, Егор Алексеевич, — бросила я ядовито. — Вдруг шов на левом бедре натирает и провоцирует когнитивный диссонанс.

Водитель Баринова сдавленно кашлянул в кулак и тут же уставился в небо, изображая гранитное изваяние.

Егор замер. Его руки на плечах брата на секунду окаменели. Затем он медленно, всем корпусом повернулся ко мне.

В его темных, почти черных глазах не было бешенства — там на миг промелькнуло такое неподдельное, сухое ошеломление, словно статуя в парке внезапно огрела его веткой по затылку. Он окинул меня долгим, тяжелым взглядом — от растрепанных ветром каштановых волос до мысков кожаных ботильонов.

— Если потребуется, — произнес он пугающе спокойным, низким голосом, делая шаг в мою сторону, — проверю и трусы. И у вас, Арина Владимировна, если вы продолжите путаться под ногами.

Воздух между нами вспыхнул. Никакого страха я не почувствовала — только внезапный, обжигающий толчок под ребра, чистую физиологическую реакцию на самца, который огрызается без сантиментов. Он был невыносим, авторитарен и нагл, но в этой его наглости звенела такая первобытная, неразбавленная сила, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— В машину, Миша, — бросил Егор, не сводя с меня глаз. — У тебя сорок минут.

Ожидание длилось три часа. Егор не уехал в офис — остался в загородном доме, меряя шагами первый этаж, хлопая дверями и ежеминутно проверяя синхронизацию данных с медицинского трекера брата. Я принципиально устроилась в гостиной с книгой, игнорируя его метания, но спиной чувствовала каждый его проход мимо двери.

В половине третьего на подъездной дорожке зашуршал гравий.

Михаил вошел в дом сам.

Галстук был слегка сбит набок, лицо горело лихорадочным румянцем, но в осанке больше не было прижатого к земле страха. Он сбросил пальто на банкетку, бросил портфель на столик и шумно выдохнул.

— Меня гоняли два часа, — выпалил он, сияя. — Три задачи по оптимизации сетей. Я нашел ошибку в их собственном коде на пятнадцатой минуте. Ведущий разработчик перестал ухмыляться и начал конспектировать.

Я не сдержала улыбки:

— Я же говорила.

Егор стоял у арочного прохода. Руки в карманах, лицо — гипсовая маска. Ни радости. Ни гордости. Только непроницаемый холод человека, чьи худшие прогнозы не сбылись, разрушив стройную картину мира.

— Они пришлют оффер завтра, Егор. Я знаю это по их глазам. И если меня возьмут, — Михаил сделал паузу, глядя брату прямо в переносицу, — я увольняюсь из твоей конторы. Насовсем.

Баринов-старший даже не моргнул.

— Нет, — произнес он тихо и окончательно.

— Почему? — Михаил шагнул к брату. — Назови хоть одну причину, Егор! Рациональную, а не твой гребаный страх!

Егор стоял, словно отлитый из чугуна, заполнив собой проем между холлом и гостиной.

— Дорога, — начал он загибать длинные, сильные пальцы с пугающим спокойствием счетной машины. — Час сорок в одну сторону по пробкам. В метро ты не спустишься — первый же сбой графика, толпа на переходе, и тебя выносят на носилках. Незнакомый коллектив. Открытый опенспейс на шестьдесят человек. Ты реагируешь на звонки чужих телефонов головной болью через двадцать минут. Там нет звукоизоляции. Нет человека, который знает, как купировать паническую атаку. Нет комнаты сенсорной разгрузки. Нет ничего, кроме двенадцатичасового рабочего дня и дедлайнов, за срыв которых с тебя снимут шкуру.

Он привел десять аргументов. Железных. Выверенных до запятой.

Я слушала его и с холодной профессиональной ясностью понимала: он действительно всё просчитал. Он знал биологию и физиологию своего брата лучше любого профессора. Он потратил годы на изучение его болезни, он разложил мир на безопасные кванты, создал идеальную, стерильную капсулу, где ничто не могло ранить Михаила.

Он учел всё.

Кроме одного: человек внутри капсулы задыхался без кислорода.

— Я имею право попробовать, — глухо сказал Михаил. — Даже если сломаюсь. Это будет моя ошибка, Егор. Моя!

— У тебя нет права на ошибку, за которую платить придется мне, — отрезал Егор. — Разговор окончен.

Михаил побелел, круто развернулся и ушел наверх, не хлопнув дверью — в этом доме двери хлопали только тогда, когда рушился мир.

Я поднялась с кресла. Кровь стучала в висках.

— Вы чудовище, Баринов.

Егор медленно повернул голову ко мне. В полумраке холла его глаза казались провалами в бездну.

— Не лезьте в семью, Арина. Я предупреждал вас.

— В семью? — я шагнула к нему, сокращая дистанцию до полуметра. Меня трясло от ярости. — Вы называете это семьей? Вы выстроили здесь морг с климат-контролем! Вы просчитали каждую мелочь, кроме его желания жить! Зачем вы вообще наняли меня? Чтобы я выписала вам индульгенцию на медленное удушение брата?

— Чтобы помочь ему! — рявкнул он, и этот сдавленный рык наконец пробил его ледяную броню. Он подался вперед, нависая надо мной так, что я почувствовала кожей жар его груди. — Вы должны были снизить тревожность! А вы раскачиваете лодку!

— Лодке давно пора отплыть от берега, черт вас побери! — выкрикнула я ему прямо в лицо, не отступая ни на сантиметр. — Она гниет на вашей гребаной мели! Да, он может упасть за борт! Но если вы не дадите ему весла, он просто утонет в вашей гиперопеке!

Егор тяжело, хрипло дышал. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я видела темную тень щетины на его челюсти, расширенные зрачки, крошечный шрам у брови, чувствовала его запах — мускус, кофе, гнев. Мы стояли так близко, что ткань моего шелкового топа почти касалась его шерстяного свитера. Воздух между нашими губами искрил, как оголенный провод под напряжением.

Он смотрел на меня так, словно хотел стереть в порошок. Раздавить. Прижать к стене и заставить замолчать единственным доступным грубой силе способом. И в этой ненависти было столько неконтролируемой, первобытной мужской энергии, что у меня предательски дрогнули колени.

— Вы не понимаете, — выдохнул он сквозь зубы.

— Я понимаю то, что вы функциональный психопат, Егор Алексеевич.

Глава 7

Утром следующего дня на почту Михаила пришло официальное письмо.

«Спектр-Аналитика» предлагала ему должность с испытательным сроком в один месяц. Без поблажек. На общих основаниях.

Михаил спустился к завтраку сам, впервые за полгода сев за общий стол. Он положил распечатку перед братом. Егор даже не взглянул на нее.

— Нет.

— Месяц, — внезапно вмешалась я, наливая себе кофе из медного кофейника прямо перед носом опешившего Баринова.

Егор перевел на меня тяжелый, уничтожающий взгляд:

— Что?

— Эксперимент, — спокойно сказала я, сделав глоток. — Тридцать дней. Он выходит в офис. Если за тридцать дней случается хотя бы один срыв, с которым он не справится самостоятельно, или если показатели тревожности перейдут критическую черту — он уходит без споров и возвращается в вашу компанию на ваших условиях.

Михаил замер, затаив дыхание.

Егор смотрел на меня так, будто перед ним сидела пациентка психиатрической лечебницы, сбежавшая из буйного отделения. Медленно опустил чашку на блюдце. Фарфор звякнул в звенящей тишине.

— Вы сошли с ума.

— Вы боитесь, Баринов? — я прищурилась, сознательно нанося удар под дых. — Боитесь, что он справится? И тогда вам придется признать, что двадцать пять лет вы держали его в клетке не ради него, а ради собственного покоя?

В столовой повисла мертвая тишина. Служанка, зашедшая со сковородой, тихо попятилась и исчезла за дверью кухни.

Челюсти Егора ходили ходуном. Казалось, он сейчас перевернет дубовый стол вместе со всеми столовыми приборами. Секунда. Другая. Десятая.

— Хорошо, — выговорил он наконец свинцовым, леденящим тоном. Взгляд его вонзился в меня, как гарпун. — Месяц. Но запомните, Арина: если с ним что-нибудь случится… Если он слетит с катушек на людях… Отвечать передо мной будете вы. Лично.

С понедельника дом Баринова превратился в штаб боевых действий, а я — в постоянного резидента этого странного, стерильного королевства.

Чтобы адаптировать Михаила к новым перегрузкам, мне приходилось бывать здесь почти каждый день: вечером мы отрабатывали сенсорную разгрузку после офиса, утром — настраивали фокус внимания перед выездом. А это означало только одно: я непрерывно, ежечасно сталкивалась с Егором.

И чем дольше я наблюдала за ним вне рамок формальных перепалок, тем отчетливее понимала: его брат был болен аутизмом, но настоящим психопатом в этом доме был Баринов-старший.

Он не спал. Точнее, я ни разу не видела его спящим. В два часа ночи в его кабинете на первом этаже неизменно горела настольная лампа из зеленого стекла, отбрасывая длинные тени на тяжелые стеллажи. В шесть утра он уже выходил из тренажерного зала — мокрый от пота, в одних серых спортивных штанах, с перекинутым через мощную шею полотенцем, тяжело дышащий и темный, как грозовая туча.

Впервые наткнувшись на него в таком виде в полутемном коридоре возле кухни, я замерла с кружкой воды в руке.

У него было тело гладиатора, которому за сорок: широкая, бугрящаяся мышцами спина, глубокая борозда вдоль позвоночника, четко прорисованные косые мышцы живота и несколько белесых шрамов на ребрах. Ни капли лишнего жира. Чистая, высушенная функциональность. Егор остановился, скользнув взглядом по моей шелковой пижаме — свободной, не открывающей ничего лишнего, но ткань предательски обрисовывала контуры тела.

Его зрачки расширились. В воздухе мгновенно запахло горячим мужским телом, солью и опасностью.

— Не спится? — хрипло спросил он, не пытаясь прикрыться полотенцем.

— Изучаю повадки местных хищников, — отчеканила я, заставляя себя смотреть ему строго в глаза, а не на темную дорожку волос, уходившую под резинку штанов. — Вы всегда проверяете входную дверь по три раза перед сном?

Я заметила это вчера: ровно в полночь он спустился в холл, дважды дернул ручку тяжелой дубовой двери, проверил индикатор сигнализации, отошел к лестнице, вернулся и проверил снова. Классическое обсессивно-компульсивное расстройство, помноженное на генерализованную тревогу.

Егор криво усмехнулся — зло и насмешливо:

— Только когда в доме посторонние. Особенно дипломированные торговцы сочувствием.

— Это ОКР, Баринов. Вы контролируете не только Михаила. Вы пытаетесь контролировать вращение Земли.

Он шагнул ближе. Настолько, что я почувствовала тепло, исходившее от его разгоряченной кожи.

— Земля вертится слишком хаотично, Арина. Кто-то должен удерживать ее на орбите, чтобы такие идеалистки, как вы, могли спокойно спать по ночам.

— Вы когда-нибудь позволяете чему-нибудь происходить само собой? — не сдержала я шпильки.

— Катастрофам, — отрезал он сухо. — Иногда.

— Веселый вы человек. Просто душа компании.

— Какая есть. Идите спать, доктор. До подъема Михаила три часа.

Он считал меня невыносимой, ядовитой и опасной. Я считала его ходячим пособием по деструктивному контролю с эмоциональным диапазоном бетонной плиты. Но всякий раз, когда мы оказывались в одном помещении, воздух становился вязким. Мы пикировались на кухне из-за крепости кофе, спорили в коридорах, сталкивались плечами в дверях — и каждый раз это случайное прикосновение било током куда-то под ложечку.

Тем временем наступил вечер первого рабочего дня Михаила.

Он вернулся в семь. Уставший до серости в лице, с залегшими тенями под глазами, но — абсолютно стабильный. Он сам разделся, аккуратно повесил пальто, прошел в кухню, налил себе стакан воды и положил на стол пластиковый бейдж сотрудника с логотипом компании.

— Я сделал три модуля, — тихо сказал он. — Никто не орал. В лифте было четверо, я использовал технику счета.

Егор стоял у окна, скрестив руки на груди. Он ждал звонка из скорой весь день. Он держал наготове водителя и личную охрану. Он был готов к катастрофе каждой клеткой своего напряженного тела.

И катастрофа не произошла.

Михаил ушел наверх, чтобы принять душ.

Я осталась стоять у кухонного острова, опираясь на столешницу и с откровенной издевкой глядя на застывшего Баринова.

— Расстроены? — протянула я.

Егор медленно повернулся:

— С чего бы?

— Придется признать, что вы ошибались. А для вас это хуже расстрела без суда. Я оказалась права: он может жить среди людей.

Баринов медленно подошел к острову, уперся кулаками в черную гранитную поверхность прямо напротив меня и наклонился. Его глаза потемнели, челюсти сжались.

— До конца месяца, Арина Владимировна, двадцать девять дней. Не спешите открывать шампанское. Он на пределе. Вы просто слишком слепы, чтобы это заметить.

— Он счастлив, Егор. Вы не умеете распознавать эту эмоцию, у вас в словаре нет такого слова.

— Счастье — это биохимическая иллюзия перед падением, — отрезал он и вышел из кухни.

Я легла спать в гостевой спальне около полуночи, чувствуя глухую, но сладкую победу.

А в три часа ночи дом содрогнулся.

Звук бьющегося фарфора донесся из комнаты Михаила, за ним последовал глухой, животный удар чего-то тяжелого об стену и сдавленный, прерывистый вой.

Я выскочила из постели в пижаме, босиком рванула по темному коридору и распахнула дверь его спальни.

В комнате царил хаос. Торшер был сбит на пол, осколки тяжелой вазы блестели на ковре, шторы сорваны с петель. Михаил сидел в углу между шкафом и кроватью, сжавшись в тугой комок. Он яростно, со свистом колотил затылком о деревянную панель шкафа, вжимая ладони в уши, из его горла рвался сплошной, утробный стон. Глаза были абсолютно белыми, невидящими.

Сенсорная перегрузка догнала его ночью. Мозг отключил фильтры, лавина впечатлений первого дня смяла нервную систему в кашу.

— Миша! — я бросилась вперед, опускаясь на колени, стараясь не наступать на осколки. — Миша, смотри на меня! Дыши! Раз, два…

Я протянула руки, чтобы перехватить его запястья и остановить удары о стену, но он с нечеловеческой, слепой силой оттолкнул меня. Мои ладони мазнули по осколкам вазы, по запястью полоснуло болью.

Михаил забился еще яростнее, задыхаясь, раздирая ногтями собственную шею, и вдруг закричал — хрипло, со слезами, с первобытным отчаянием брошенного ребенка:

— Не трогай! Уйди! Позовите… Позовите Егора!

Глава 8

Дверь распахнулась с глухим ударом о стену.

Я ожидала чего угодно: яростного «я же говорил», рева сирены, отряда санитаров со смирительными рубашками или самого Егора, врывающегося в спальню штурмовым танком, чтобы смести меня с дороги и силой прижать брата к полу. Я была готова закрывать Михаила собой, спорить, орать, срывать голос.

Но в комнату вошел совершенно другой человек.

Егор шагнул через порог босиком, в одних свободных черных трикотажных штанах. Он двигался абсолютно бесшумно, словно хищник, ступающий по мягкому мху. Никаких резких жестов. Никакого шлейфа командирской спеси. Его плечи были опущены, руки свободно свисали вдоль тела, дыхание — выверенное, глубокое, слышное в паузах между всхлипами Михаила.

Он даже не взглянул на меня. Мазнул расфокусированным, периферийным зрением по разбитой лампе, по моим испачканным пылью коленям, по капле крови, набухшей на моем порезанном запястье, — и полностью исключил меня из уравнения.

В комнате не было чужих. Были только они двое.

Егор не стал подходить к углу, где задыхался брат. Он остановился в трех метрах, плавно опустился на колени, а затем сел прямо на ворс ковра, прислонившись спиной к створке открытого балкона. Подогнул одну ногу, положил запястья на колени открытыми ладонями вверх — поза предельной уязвимости и абсолютной биологической безопасности на языке любого примата.

— Миш, — произнес он.

Это не был голос бизнесмена, ломающего через колено советы директоров. Это не был голос тирана.

Низкий, чуть хриплый, лишенный любых вибраций паники или принуждения тембр. Никаких команд. Никаких «успокойся, все хорошо», от которых у людей в аутистическом кризисе только сильнее срывает резьбу.

— Миша. Я здесь.

Михаил забился еще яростнее. Его затылок с пугающим стуком врезался в панель шкафа раз, другой. Он зажмурился так, что побелели веки, изо рта вырвался дикий, животный вой — нервная система сбрасывала зашкаливающее напряжение единственным доступным ей способом самоповреждения.

Я дернулась вперед, чтобы подставить ладонь под его затылок, но Баринов-старший едва заметно качнул головой. Одно микродвижение подбородка. Взгляд тяжелый, предостерегающий: не лезь.

Егор остался на месте. Не сделал ни единого движения в сторону брата. Он просто сидел на полу в трех метрах от эпицентра ядерного взрыва и… дышал.

Шумный, размеренный, подчеркнуто глубокий вдох животом — на четыре счета. Долгая задержка. Медленный выдох через чуть приоткрытые губы — на шесть счетов со свистящим звуком «ш-ш-ш». Он превратил собственное тело в гигантский низкочастотный резонатор. В тишине ночной спальни этот звук заполнил собой всё пространство, вытесняя звон разбитого стекла и гул вентиляции.

— Раз. Два. Три. Четыре, — негромко, в такт своему выдоху, ронял Егор в пустоту. — Я здесь, мелкий. Стены стоят. Крыша на месте.

Михаил взвыл тише. Удары затылком прекратились. Пальцы, впившиеся в уши, дрожали так, что ходили ходуном плечи, но тело начало улавливать ритм. Биологическая обратная связь, отточенная до автоматизма рефлексов.

Шли минуты. Десять. Двадцать.

Я сидела у противоположной стены, затаив дыхание, зажимая порезанное запястье подолом пижамы, и чувствовала, как по позвоночнику ползут мурашки.

Это было потрясающе и жутко одновременно. Мужчина, которого я искренне считала эмоциональным инвалидом, функциональным чудовищем с манией величия, сейчас демонстрировал высший пилотаж кризисной интервенции. Он не сюсюкал. Не сокращал дистанцию. Он считывал микросигналы брата с точностью высокоскоростного сенсора: стоило Михаилу судорожно дернуть плечом — Егор чуть опускал подбородок; стоило тому всхлипнуть — Егор удлинял выдох.

Двадцать пять минут спустя Михаил впервые открыл глаза. Зрачки были огромными, темными, но в них начала проступать мутная осознанность. Он сидел в углу, жалкий, мокрый от пота, в разорванной на груди футболке.

Егор не шелохнулся. Не протянул руку. Он просто продолжал дышать и смотреть в пол чуть левее брата, не насилуя его прямым зрительным контактом.

— Воздух, — хрипло, едва слышно прошептал Михаил.

— Форточка открыта, — отозвался Егор тем же монотонным, убаюкивающим тоном. — За окном сосны. Температура шестнадцать градусов.

Прошло еще пятнадцать минут.

Михаил медленно, неловко, словно человек после тяжелого инсульта, оторвал спину от шкафа. Переставил онемевшую ногу. Опираясь ладонями о пол, он прополз разделяющие их метры, как избитый щенок, и уткнулся лбом в плечо старшего брата.

Только тогда — ни секундой раньше — Егор поднял руки.

Он обхватил брата поперек спины, прижал к себе с такой плотностью, словно собирал воедино рассыпавшиеся осколки костей, и накрыл его затылок тяжелой, широкой ладонью. Без сюсюканья. Без лишних поглаживаний — только глубокое, равномерное, физическое давление, возвращающее сенсорное ощущение границ собственного тела.

— Всё, — глухо выдохнул Баринов в макушку брата. Впервые за сорок минут его веки дрогнули и закрылись. — Всё, Миш. Шторм ушел. Я держу.

Михаил мелко затрясся, всхлипнул один раз, судорожно, по-детски, и обмяк в руках брата, окончательно отдавая ему весь груз пережитого ужаса.

Я осторожно поднялась на ноги. Ноги затекли, в висках пульсировала тупая боль, порезанная рука неприятно ныла. Стараясь не наступать на осколки плафона, я бесшумно выскользнула из спальни в коридор, прикрыв за собой дверь.

Спустившись на кухню, я нашла аптечку в одном из навесных шкафов, достала хлоргексидин и пластырь. Руки слегка подрагивали — откат адреналина давал о себе знать.

Запястье саднило. Порез был неглубоким, но противным, прямо возле выступающей синей венки. Я шикнула от холодной щиплющей струи антисептика, пытаясь зубами оторвать защитную пленку с пластыря.

— Дайте сюда.

Я вздрогнула. Егор стоял у входа на кухню. Он уже надел чистую футболку — темно-серую, обтягивающую массивный разворот торса. На лице не осталось и следа той щемящей, первобытной нежности, свидетелем которой я только что стала. Перед мной снова был Баринов: колючий, монолитный, пахнущий ледяной водой и железом.

Но в глазах стояла такая смертная, выжженная дотла усталость, что весь мой заготовленный яд застрял в горле.

Он подошел вплотную, не спрашивая разрешения, перехватил мою руку за предплечье. Его пальцы были сухими, горячими и удивительно аккуратными. Он легко отобрал пластырь, снял пленку и точным, выверенным движением заклеил ранку, слегка прижав края подушечкой большого пальца.

Его пальцы на секунду задержались на моем запястье. Ровно там, где под тонкой кожей испуганно трепыхался мой пульс.

В полумраке кухни, освещенной только диодной подсветкой рабочей зоны, он казался пугающе огромным. Я чувствовала тепло, шедшее от его груди, слышала его тяжелое дыхание. Очередная волна странного, запретного электричества ударила куда-то в солнечноесплетение.

— Спит? — тихо спросила я, заставляя себя не отдергивать руку.

— Выпил воды и отключился, — Егор наконец разжал пальцы и отступил на полшага назад, облокотившись о край кухонного острова. — До десяти утра не проснется. Сенсорное истощение.

Я прислонилась бедром к соседней тумбе, скрестив руки на груди.

— Вы великолепно его стабилизировали. Я… признаться, не ожидала.

Егор криво усмехнулся краешком губ. Усмешка вышла горькой, как полынь.

— Вы думали, я умею только орать и выписывать чеки?

— Я думала, вы сломаете ему ребра в попытке запихнуть внутрь очередную капсулу. А вы не сделали ни одной терапевтической ошибки. Даже с заземлением дыханием. Откуда?

— Двадцать пять лет практики, Арина, — сухо отрезал он, глядя в темное панорамное окно, за которым начинал сереть рассвет. — Когда учишься спасать человека методом проб и ошибок на собственной шкуре, быстро запоминаешь, от чего он бьется головой об угол, а от чего начинает дышать.

В воздухе повисла цифра. Двадцать пять лет.

Ему было около сорока четырех. Значит, когда все это началось…

— Вам было девятнадцать, — медленно, почти шепотом произнесла я, складывая в голове пазл. — А ему шесть. Что случилось тогда, Егор?

Его реакция была мгновенной.

Плечи Баринова натянулись, словно под кожей натянулись стальные тросы. Лицо мгновенно омертвело, превратившись в знакомую непробиваемую броню. Он повернулся ко мне — глаза колючие, злые, готовые резать без предупреждения.

— Даже не начинайте, — отчеканил он ледяным тоном.

— Что не начинать?

— Сейчас начнется ваше профессиональное дерьмо. Полезете в мое детство, станете ковырять травмы, искать детские дефициты и привязывать мой характер к тому, как меня недолюбили родители. Оставьте эти фокусы для дураков, которые платят вам по двадцать тысяч за сеанс.

Я моргнула. Невольный смешок сам собой вырвался из груди.

— Боже упаси, Баринов.

Он осекся. Темные брови дернулись вверх, на лице отразилось искреннее, почти комичное замешательство. Он явно приготовился к круговой обороне, выставил щиты, взвел курки — а противник просто пожал плечами и отошел в сторону.

— Что? — подозрительно прищурился он.

— Боже упаси меня ковыряться в ваших травмах бесплатно во внеурочное время, — спокойно повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Мой рабочий день начнется через четыре часа.

Егор молча смотрел на меня несколько секунд, явно сбитый с наезженной колеи. В глубине его темных глаз мелькнуло что-то похожее на неохотный, искрящийся интерес — словно он впервые наткнулся на материал, который не гнулся под прессом его манипуляций.

Я шагнула к выходу из кухни, но в дверях остановилась и обернулась через плечо.

Баринов стоял у острова, высокий, темный силуэт на фоне светлеющего за окном подмосковного неба. Одинокий до скрежета зубовного. Запертый в своей безупречной крепости крепче любого узника.

— Знаете, Егор, — негромко произнесла я. В тишине дома мой голос прозвучал удивительно четко. — Если вы так потрясающе, ювелирно умеете заботиться о человеке, когда ему плохо… почему со всеми остальными вы ведете себя как законченный мудак?

Егор замер. Его челюсти сжались, в полумраке блеснули белки глаз. Он не нашелся с ответом — впервые за все время нашего знакомства.

Я развернулась и пошла наверх, чувствуя, как его тяжелый, ошарашенный взгляд прожигает мне спину до самого порога гостевой спальни.