Точка контроля

Он нависал надо мной, вымораживая пространство крошечного кабинета на Патриарших. От его черного распахнутого пальто тянуло мартовской слякотью, стылым асфальтом и концентрированной яростью. Мужчина контролировал каждый мускул своего монументального лица, но на скулах ходили желваки, а зрачки были расширены настолько, что темная радужка казалась абсолютно черной.

— Собеседование. В четверг, — повторил он с леденящей, вкрадчивой тишиной. — Вы знали?

Я не стала отодвигаться к спинке кресла. Любое движение назад хищники вроде Егора считывают как капитуляцию и повод сомкнуть челюсти. Вместо этого я спокойно опустила ладони на прохладную полировку стола, аккуратно задвинув за край блокнот, в котором только что делала пометки.

— Знала, — ровно ответила я.

— И промолчали.

— Это называется врачебной тайной, Егор Алексеевич. А еще — базовой этикой. Вам незнакомы оба понятия, но поверьте, они существуют в природе.

Егор коротко, глухо выдохнул через нос. Нависая еще ниже, он оперся на стол всем своим весом, так что между нашими лицами осталось едва ли полметра. Меня накрыло его дыханием — кофе без сахара, горький табак и ментол.

— Вы толкаете больного человека на минное поле, Арина. Вы вложили ему в голову бред о самостоятельности, взбудоражили его, а расхлебывать последствия придется мне. Разгребать его сенсорные припадки, откачивать транквилизаторами, собирать сопли по углам. Вы хоть понимаете, что начнется, когда он выйдет в город один? Он сломается на первом же эскалаторе!

— Он взрослый дееспособный мужчина, который хочет работать по специальности, — отчеканила я, не отводя глаз от темного шрама у его брови. — И вы даже не допускаете мысли, что ваш брат способен чего-то захотеть без моего злого влияния. Для вас проще считать меня манипулятором, чем признать очевидное: Михаил задыхается в вашей золотой клетке.

— Он не «хочет работать». Он пытается доказать мне то, чего доказать не в состоянии. Потому что вы, чертовы торговцы душеспасительными беседами, внушаете инвалидам, что они могут летать. А падают они на мой асфальт. И разбиваются насмерть.

В его голосе на долю секунды прорезалась не просто злость — в нем громыхнуло что-то первобытное, глухое, замешанное на панике двадцатипятилетней выдержки. Страх потери, зацементированный под тоннами брони. Но слабость длилась ровно миг. Баринов резко выпрямился, расправляя плечи и вновь превращаясь в двухметровую ледяную скалу.

— В машину, — скомандовал он, бросив взгляд на часы. — Немедленно.

— У меня пациент через сорок минут.

— Отмените. Я компенсирую клинике двойную стоимость смены. Вы поедете в поселок и лично при мне объясните Михаилу, почему этот цирк в четверг отменяется.

Я медленно поднялась из-за стола, накинула жакет и посмотрела на него в упор:

— Я не стану дрессировать вашего брата в угоду вашему психозу, Баринов. Но я поеду. И исключительно ради того, чтобы вы не довели его до кататонического ступора своими методами штурмового спецназа.

Он окинул меня брезгливым, колючим взглядом:

— Ценю вашу заботу о моем расписании. Шевелитесь.

Дорога до загородного дома прошла в звенящем, удушливом молчании. Егор вел тяжелый немецкий внедорожник жестко, с агрессивной точностью хирурга, отсекая потоки МКАДа без единого лишнего движения. Руки на кожаной оплетке руля были натянуты, костяшки побелели. Я сидела на пассажирском сиденье, глядя на мелькающие за тонированным стеклом мокрые подмосковные сосны, и физически ощущала, как салон наполняется тяжелым озоновым напряжением.

Когда мы вошли в дом, Михаил был в малой гостиной.

Он сидел за шахматным столиком, расставляя деревянные фигуры — белые против белых, странный аутистический ритуал саморегуляции, когда на доске нет врага, а есть только математический баланс. При звуке тяжелых шагов брата Михаил вздрогнул всем телом. Плечи мгновенно поджались к ушам, янтарные четки, лежавшие рядом с доской, звякнули о дерево.

Егор не стал снимать пальто — распахнутый черный подол хлестнул по воздуху, словно крыло ворона. Он подошел к столику и одним коротким, безжалостным жестом бросил перед братом распечатку письма из «Спектр-Аналитики».

Лист с шелестом сбил белого ферзя. Фигура глухо стукнулась о ковер.

— Что это? — спросил Егор.

Голос прозвучал тихо. Без крика. Почти шепотом, но от этого звука в комнате словно упало атмосферное давление.

Михаил медленно перевел взгляд с листа на старшего брата. Его тонкие пальцы судорожно вцепились в край стола. Кожа на лице приобрела землистый, сероватый оттенок, но подбородок дернулся вверх.

— Это моя работа.

— Твоя работа — в холдинге. Удаленно. Три часа в день.

— Это не работа, Егор! — Михаил впервые за все время нашего знакомства повысил голос. Звук вышел надтреснутым, срывающимся на фальцет, но в нем звенела настоящая ярость. — Это фикция! Ты скармливаешь мне архивные базы, чтобы я сидел в четырех стенах и не позорил тебя на людях!

— Ты никуда не поедешь, — отчеканил Егор.

И внезапно как будто через толщу воды я увидела то, от чего профессиональный холодок пробежал у меня по спине.

Баринов-старший буквально вибрировал от бешенства. Челюсти сжаты так, что кожа на скулах натянулась до белизны, вены на шее вздулись толстыми жгутами, пальцы в карманах пальто сжались в кулаки с такой силой, что хрустнули сухожилия. На меня он только что в кабинете выплескивал ведра ледяной желчи, давил массой, повышал тон, рычал.

Но на брата — нет.

С Михаилом его голос звучал ровно. Монотонно. Он понижал регистр, искусственно убирая из него любые обертоны агрессии, чтобы не пробить сенсорный фильтр младшего. Он душил собственную ярость собственными же руками, ломал ее об колено, лишь бы не спровоцировать у брата припадок. Это был колоссальный, почти противоестественный уровень самоконтроля. И одновременно — чудовищный каток, подминающий чужую волю под видом бережности.

— Я поеду, — задыхаясь, проговорил Михаил. Он резко встал из-за стола, сбив рукой пешку. — Они пригласили меня. Меня, понимаешь? Не инвалида Баринова, за которого платит старший брат, а аналитика! Они оценили мой алгоритм!

— Ты не сможешь, Миша, — тихо, мерно произнес Егор, глядя ему прямо в глаза. — Там турникеты. Там охрана со сканерами, рамки, которые свистят на частоте восемнадцать килогерц. Лифт со стеклянными стенами и толпа стажеров с запахом дешевого парфюма. Ты начнешь задыхаться на третьем этаже. Сядешь на пол, накроешь голову руками и будешь выть, пока тебя не выволокут за шкирку охранники бизнес-центра. Ты этого хочешь? Публичного позора?

— Замолчите, Егор, — не выдержала я, делая шаг вперед из тени дверного проема. — Вы не защищаете его. Вы моделируете ему катастрофу, программируя на провал!

Егор даже не повернул головы в мою сторону. Он продолжал держать брата на прицеле своего гипнотического, тяжелого взгляда:

— Собеседования не будет. Я позвоню генеральному директору «Спектра» и твою кандидатуру отзовут по техническим причинам.

Тишина, рухнувшая на гостиную, была похожа на взрыв вакуумной бомбы.

Михаил замер. Воздух со свистом вырвался из его легких. Лицо исказилось такой нечеловеческой, немой болью, словно ему в грудь загнали ржавый штырь. Руки опустились вдоль тела, пальцы безвольно разжались. Он посмотрел на Егора — снизу вверх, с выражением абсолютного, окончательного опустошения.

— Ненавижу, — прошептал он одними губами.

Михаил резко качнулся назад, задев столик бедром. Тяжелая шахматная доска с грохотом перевернулась, резные фигуры брызнули во все стороны, глухо стуча по паркету и ковру. Но убежать он не успел.

Воздух в его легких просто кончился.

Михаил издал рваный, свистящий хрип, словно захлебнулся стеклянной крошкой, споткнулся на ровном месте и рухнул на колени прямо среди рассыпанных пешек. Руки метнулись к голове, пальцы судорожно впились в виски, ладони с силой вдавились в уши. Его заколотило — мелкой, электрической дрожью, от которой застучали зубы, а горло перехватило спазмом. Глаза закатились, оставляя лишь полоски белков. Классический острый сенсорный перегруз, помноженный на адреналиновый шок: нервная система сорвала стоп-кран и свалилась в вегетативный блэкаут.

— Миша! — Егор рванул вперед с пугающей скоростью массивного хищника, выбрасывая руки, чтобы схватить брата за плечи. — Миша, дыши! Сядь… где капсулы, черт…

— Назад! — мой голос хлестнул по комнате наотмашь, как ледяной душ.

Я буквально вклинилась плечом между ними, отжимая Баринова-старшего корпусом. От него разило жаром, паникой и слепой готовностью скрутить человека в бараний рог ради его же спасения.

— Отойдите, Егор! — рявкнула я, не глядя на него. — Вы глушите его! На два метра назад. Немедленно!

Егор замер, шумно втянув воздух ноздрями, на долю секунды опешив от того, что кто-то посмел физически перерезать ему траекторию. Но шаг назад все же сделал. Инстинкт подсказал ему заткнуться.

Я мгновенно опустилась на колени прямо на жесткий ковер, напротив Михаила. Никаких объятий, никаких резких прикосновений — любой тактильный контакт сейчас ощущался бы им как удар током.

— Миша, — мой голос опустился на полтора регистра вниз. Глухой, ровный, монотонный, как метроном. — Пол под тобой. Почувствуй колени. Ты здесь.

Михаил раскачивался из стороны в сторону, слепо хватая ртом воздух, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы на затылке.

— Михаил, отдай мне шум, — я медленно положила раскрытые ладони на ковер в десяти сантиметрах от его коленей, давая визуальный якорь. — Смотри на мои пальцы. Глаза вниз. Сфокусируйся на кольце.

Он не слышал. Из его груди вырывался тонкий, скулящий звук загнанного зверька.

Я плавно, предупредив движением воздуха, накрыла его ледяную, одеревеневшую кисть своей теплой ладонью и с усилием сжала основание большого пальца — проверенная рефлекторная точка для сброса панической дуги.

— Вдох на четыре счета, Миша. Раз. Два. Три. Четыре.

Он дернулся от болезненного давления, веки затрепетали, зрачки сфокусировались на моем лице. В них плескался чистый, нечеловеческий ужас.

— Держи ритм, — жестко, не давая ему соскользнуть обратно в темноту, скомандовала я. — Задержи дыхание. Теперь выдох через рот. Долго. Шесть счетов. Раз… два… три… Выдувай весь страх. Вот так. Еще раз. Со мной.

Мы дышали в унисон около двух бесконечно долгих минут. Я держала его руку, чувствуя, как дикий, аритмичный пульс под тонкой кожей постепенно замедляет свой смертельный бег. Раскачивание прекратилось. Мышцы спины Михаила обмякли, голова опустилась на грудь, и он тяжело, обессиленно уронил лоб мне на плечо.

Он был мокрым от холодного пота. Его трясло уже не от ярости, а от чудовищного физического истощения.

— Всё, — тихо сказала я, глядя в стену поверх его головы. — Буря прошла. Ты справился.

Сзади раздалось тяжелое, прерывистое дыхание.

Егор подошел бесшумно. На этот раз в его движениях не было командирской резкости. Он опустился на одно колено рядом с нами. На его лице застыла странная, пугающая маска — смесь застарелого ужаса и глубокой, интимной нежности, которую этот человек, казалось, выжигал в себе каленым железом.

Он не стал читать нотаций. Не повысил голос.

— Миш, — негромко позвал Егор, и в его тембре прозвучало что-то такое, от чего у меня защемило под ребрами: абсолютная, безраздельная готовность закрыть собой от всего мира. — Я здесь. Пойдем наверх.

Он мягко, с поразительной точностью привычных движений подхватил брата под мышки, принимая почти весь его вес на себя. Михаил слабо кивнул, даже не пытаясь сопротивляться — ресурс его сопротивления выгорел дотла. Опираясь на старшего, волоча негнущиеся ноги, он позволил увести себя из малой гостиной.

Я осталась сидеть на полу среди разбросанных деревянных пешек. Руки мелко дрожали от резкого отката адреналина.

Со второго этажа донеслись приглушенные звуки: скрип ступеней, тихий щелчок открываемой двери, неразборчивый шепот Егора, плеск воды в стакане. Баринов укладывал брата в постель. Проверял пульс. Закрывал шторы. Делал то, чему научился за двадцать пять лет своего добровольного тюремного заключения рядом с чужой болезнью.

Прошло около десяти минут, прежде чем на лестнице снова раздались шаги.

На этот раз они были другими. Медленными, размеренными, убийственно тяжелыми. Каждый шаг отдавался глухим ударом в мрамор ступеней.

Егор спустился в гостиную.

Пальто он снял, бросив где-то наверху. Рукава белой хлопковой рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая жилистые, мощные предплечья с вздувшимися венами. Верхняя пуговица сорвана. На скулах горели темные пятна, а в глазах плескалась первобытная, неразбавленная ярость раненого зверя, у которого только что на глазах выпотрошили его главную уязвимость.

Он увидел, как чужая женщина за две минуты сделала то, на что ему требовались часы борьбы и пригоршни транквилизаторов. И для человека с его масштабом контроля это было равносильно публичной кастрации.

Я медленно поднялась с пола, отряхнув колени, и посмотрела ему прямо в лицо.

Егор медленно, словно через силу, перевел взгляд на меня. И вот теперь плотину прорвало. На меня обрушилась вся та ярость, которую он только что гасил внутри перед братом. Темные глаза полыхнули неприкрытой ненавистью.

— Довольны? — процедил он, шагнув ко мне. Пространство между нами сократилось в мгновение ока. Он возвышался надо мной, тяжелый, темный, разрушительный. — Вы добились своего? Расшатали систему? Он возненавидел меня за пять минут. Вы это называете терапией?

— Систему? — я усмехнулась прямо ему в лицо, хотя от его близости перехватывало дыхание. — Вы называете системой домашний концлагерь? Вы только что растоптали единственную попытку вашего брата почувствовать себя живым человеком. Вы не спасаете его, Баринов. Вы убиваете его медленно, по расписанию, три раза в день после еды!

Егор наклонился ко мне так близко, что его пальто коснулось ткани моего жакета. На его челюсти ожесточенно дернулся желвак.

— Пошла вон, — произнес он глухо и четко. — Больше вы сюда не приходите. Никогда. Ваши услуги оплачены до конца месяца, деньги вернут на счет клиники. Чтобы духу вашего здесь не было.

Я выдержала паузу, глядя в его налитые свинцом глаза. Ни дрожи в коленях, ни тени обиды. Профессиональная броня встала на место, как щелкнувший замок.

— Отлично, — спокойно сказала я, поправила ремень сумочки и развернулась.

Я вышла из дома, не оглядываясь. Весенний сырой ветер ударил в лицо, смывая тяжелый дух бариновской автократии. На стоянке у ворот стояло вызванное такси. Я села в машину, бросила короткое «В центр» и прикрыла глаза.

С меня хватит. Богатые психопаты с комплексами бога — не мой профиль. У меня достаточно адекватных клиентов, чтобы тратить нервную систему на обслуживание чужого семейного безумия.

Глава 5

К девяти вечера я сидела в своей московской квартире, завернувшись в плед с чашкой травяного чая и открытым ноутбуком. Мысли о Бариновых я усилием воли вымела из головы, переключившись на разбор клиентских протоколов. Жизнь вернулась в нормальное русло.

Телефон на столике завибрировал в половине десятого. Незнакомый мобильный номер.

Я сняла трубку:

— Да?

— Арина.

Голос Михаила звучал сипло, прерывисто, словно он говорил, спрятавшись в шкафу или под одеялом. Фоном слышался монотонный треск — он яростно крутил свои четки прямо возле микрофона.

— Михаил? Откуда у вас мой личный номер?

— Списал с вашего договора в кабинете Егора, пока он был в душе. Послушайте меня… — он шумно втянул воздух, сбиваясь с дыхания. — Он привез сюда Штерна. И еще двоих. Главврача какой-то частной швейцарской богадельни на Рублевке и профессора из института Сербского. Они сидят внизу. Пьют его коньяк. Егор хочет посадить меня на нейролептики нового поколения. Сказал, что у меня обострение параноидного синдрома.

Я сжала пальцами керамический бок кружки:

— Михаил, дышите. Четыре счета вдох, шесть выдох. Вы приняли таблетки?

— Нет! Я заперся в спальне. Сказал, что если кто-то из них подойдет к двери — я вскрою вены стеклом от графина.

— Михаил! — мой голос стал предельно жестким, командным. — Положите стекло. Немедленно.

— Я не взял его, — после паузы глухо отозвался он. — Я просто сказал ему это. Чтобы они убрались. Егор выставил врачей за дверь, но он стоит под комнатой. Он не уйдет. Арина… Я не буду разговаривать ни с кем из них. Ни со Штерном, ни с профессорами. Либо вы вернетесь, либо я устрою здесь такую психопатологию, что ему придется сдать меня в закрытый стационар. Я не останусь с ним один на один в этой тишине. Слышите?

— Я слышу вас, Миша. Успокойтесь. Выключите свет, включите белый шум в наушниках и ложитесь в кровать. Я что-нибудь придумаю.

Он отключился. Я откинула голову на спинку дивана, чувствуя, как виски стягивает тугой железный обруч. Проклятая семейка. Завтра утром нужно звонить куратору в ассоциацию и оформлять кризисный протокол…

Но утро началось не с ассоциации.

Ровно в восемь ноль-ноль мой телефон ожил снова. На экране высветился входящий вызов без имени — тот же номер, с которого мне звонил водитель Баринова в первый день.

Я нажала кнопку приема и молча поднесла трубку к уху.

В динамике секунду висела тяжелая, плотная тишина. Затем раздался низкий, чуть охрипший голос Егора. Без приветствий. Без предисловий.

— Сколько вы хотите?

Я сделала глоток остывшего кофе, глядя в окно на просыпающуюся Москву:

— За что?

— Чтобы вернуться. Назовите цифру. Любую. Мой финансовый директор переведет сумму на ваш личный счет в течение десяти минут.

Я не сдержала короткого, ядовитого смешка:

— Вы вчера меня уволили, Егор Алексеевич. С формулировкой «пошла вон», если мне не изменяет память.

— Вчера уволил. Сегодня нанимаю обратно.

— Так это не работает, Баринов. Я не ваша горничная, которую можно выставить за дверь при плохом настроении, а утром свиснуть обратно двойным окладом.

— У меня — работает, — отрезал он с непробиваемой, глухой уверенностью танка, идущего напролом. — Условия контракта удваиваются. Вы приезжаете сегодня к двум часам. Михаил не выходит из комнаты со вчерашнего вечера. Он отказывается от еды и говорит только с вами. Вы нужны в доме.

— Деньги оставьте себе, — холодно произнесла я, поднимаясь с кресла. — Я вернусь. Но не ради ваших миллионов и уж точно не ради вас. Я вернусь, потому что ваш брат находится в остром кризисе, спровоцированном вашим дремучим самодурством.

В трубке послышался тяжелый, сдавленный вдох. Егор явно держал себя в руках из последних сил, переступая через собственную спесь, как через битое стекло.

— Отлично. Жду к двум.

— Я еще не закончила, — перебила я его жестко. — У меня есть условие. Одно. И если вы нарушите его хотя бы раз, я выйду из вашего дома навсегда, даже если вы предложите мне половину своих активов.

Пауза затянулась. Я буквально слышала, как в телефонных проводах гудит напряжение.

— Какое условие? — глухо выдавил Егор.

Я выдержала паузу, чеканя каждое слово:

— Вы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не отменяете решения Михаила, не обсудив их сначала с ним лично. Никаких звонков работодателям за его спиной. Никаких тайных сговоров с врачами. Никаких ультиматумов. Вы начнете разговаривать с ним как со взрослым человеком.

На том конце провода повисла мертвая тишина. Секунда. Две. Пять.

А затем в трубке раздался голос Баринова — бархатистый, пугающе низкий, вибрирующий темным, опасным сарказмом:

— Вы решили научить меня обращаться с моим братом, Арина?

Глава 6

Когда я вернулась в дом в среду утром, Егор встретил меня в холле. Он не подал руки, не извинился за ночное «пошла вон» и даже не счел нужным изобразить подобие светской вежливости. Просто стоял на верхней ступени лестницы, опираясь ладонью на полированный поручень — темный, собранный, одетый в плотный черный свитер с высоким воротом, подчеркивавший разворот тяжелых плеч.

— Ваша ставка удвоена, — бросил он вниз, глядя на меня так, будто я была статьей непредвиденных расходов в годовом бюджете холдинга. — Охрана предупреждена. Михаил на террасе.

— Здравствуйте, Егор Алексеевич, — с легким нажимом отозвалась я, вешая пальто. — Рада видеть, что вы так быстро оправились от вчерашней истерики.

Он медленно, лениво перевел взгляд на мое лицо. Ни один мускул не дрогнул, но в глубине зрачков полыхнула сухая, опасная искра. Мужчина такого масштаба не прощал уколов, но в этот раз смолчал — слишком высокой была цена моего присутствия.

— Михаил — моя зона ответственности, — ровным, глухим баритоном произнес он, спускаясь ко мне. Шаг у него был бесшумным, кошачьим, несмотря на тяжелый вес. — Так было всегда. И так будет. Вы здесь до тех пор, пока полезны его стабильности. Попытаетесь выйти за рамки — вылетите за шлагбаум без права апелляции.

Он остановился на нижней ступени, оказавшись на полголовы выше меня. От него веяло холодом утренней пробежки и запахом горького трубочного табака, хотя я ни разу не видела его курящим.

— С какого возраста? — сорвалось у меня с языка прежде, чем включился профессиональный фильтр.

Егор замер. Взгляд мгновенно остекленел, превратившись в две непроницаемые базальтовые плиты. Воздух между нами за доли секунды потерял градусов пять.

— Что?

— С какого возраста Михаил стал вашей «зоной ответственности»?

Челюсти Баринова сжались с глухим стуком, желваки прочертили резкие тени под скулами. Он не просто закрылся — он захлопнул перед моим носом тяжелую бронированную дверь бомбоубежища, обварив швы автогеном. За двенадцать лет брака с человеком, виртуозно прятавшимся за чужими спинами, я научилась различать оттенки мужской трусости. Но здесь трусости не было. Здесь была старая, намертво зарубцевавшаяся боль, к которой запрещалось прикасаться даже в стерильных перчатках.

— Не ваше собачье дело, Арина Владимировна, — очень тихо, почти ласково выговорил он, и от этой интонации по спине пробежал неприятный мороз. — Идите к брату.

Вот же сукин сын!

Михаил ждал на остекленной террасе. Он нервно раскладывал по столу цветные стикеры с тезисами для самопрезентации: опыт, кейсы, стек технологий. Мы потратили два часа на дыхательную гимнастику, репетицию рукопожатия и отработку десенсибилизации — я намеренно роняла ручки, включала на телефоне запись гула кофейни и заставляла его держать зрительный контакт дольше трех секунд. Он справлялся. Руки мелко дрожали, янтарные четки в кармане брюк крутились без остановки, но взгляд оставался ясным.

В четверг в одиннадцать утра у парадного входа развернулась войсковая операция.

Егор стоял у заведенного черного «майбаха», лично контролируя каждую деталь выезда. Водитель стоял по стойке смирно, держа в руках термокружку с водой комнатной температуры. Начальник охраны получал последние инструкции через гарнитуру.

— Сопровождение на двух машинах, — рубил фразы Егор, не глядя на брата. — Доезжаете до подземного паркинга бизнес-центра. Садишься в лифт с Артемом. Он ждет у дверей переговорной. Если пульс на часах перевалит за сто двадцать — Артем заходит и забирает тебя.

— Нет, — я вышла на крыльцо, застегивая пальто. — Никакого Артема в лифте. Никаких двух машин конвоя.

Баринов медленно обернулся. Его пальто было расстегнуто, ветер трепал темные волосы, открывая жесткую линию лба со старым шрамом.

— Я не спрашивал вашего мнения, Арина.

— А зря. Если за ним по коридору пойдет двухметровый шкаф с перекошенным лицом, эйчары вызовут полицию, а у Михаила начнется паника от осознания собственной беспомощности. Мы договаривались: водитель довозит его до шлагбаума, Михаил выходит и идет в здание сам.

Михаил, стоявший у ступеней в строгом темно-синем костюме, выглядел бледным, но собранным. Он перевел взгляд с меня на старшего брата и коротко, упрямо кивнул:

— Она права, Егор. Без охраны.

Егор стиснул челюсти так, что я услышала скрежет зубов. Он ненавидел уступать. Физически не выносил, когда рычаги управления выскальзывали из его пальцев. Но перед братом он снова совершил это насилие над собой: вдохнул ледяной воздух, сдержал рык и шагнул к Мише.

— Документы.

Михаил молча распахнул папку. Егор выхватил паспорт, проверил страницу прописки, сунул обратно.

— Телефон. Зарядка. Внешний аккумулятор.

— Всё в портфеле, Егор.

— Таблетки?

— В кармане пиджака. Три штуки в блистере.

Баринов-старший не успокоился. Он обошел брата по кругу, оправил лацканы его пиджака тяжелыми, собственническими движениями, поправил узел галстука, заглянул в глаза, словно сканируя сетчатку на предмет скрытых сбоев. Он делал это с маниакальной, страшной сосредоточенностью хирурга перед безнадежной операцией.