Маскарад

Сколько бы глаза ни блуждали по её силуэту, они всегда, с неизбежностью маятника, возвращаются туда. Это чудовищно откровенно и… доступно. Всё сводится к тому, что я уже почувствовал – сейчас Юна беззащитна, отдана моей воле. И мысли о том, что я мог бы сделать, проносятся в голове, обжигая.

А что, если…

Что, если коснуться? Ощутить упругую тёплую плоть, узнать, дрогнет ли она во сне, издаст ли сонный вздох? И дальше идеи хуже… Громче. Что, если шлёпнуть? Так, чтобы ладонь вспорола воздух и звучно хлопнула по этой презренной, но невероятно манящей заднице. Останется ли на коже след от моей ладони? О да! Он будет алеть на ней, как клеймо. А что сделает Юна? Взвизгнет? Какие ещё звуки удастся извлечь из её рта? Она как инструмент, на котором я мог бы сыграть целую симфонию…

Внизу живота скручивается горячий узел, а ксены подёргиваются за ширинкой, словно пытаются раскрыться и…

Я отшатываюсь, отворачиваюсь и стараюсь дышать глубже, хотя у меня едва это получается. Какого?… Что это сейчас было?

Теперь мысли пронзали ледяными иглами. Как я мог даже допустить подобное? Я, высшее существо, отрёкшееся давно от грязи, сам же едва не испачкался в ней! Есть ли этому логичное объяснение? Разумеется, виновата Дикарка! Она низшее существо, потому и пробуждает низменные желания… Стоп! Желания? Никаких желаний во мне нет!

Я был с женщинами, видел их обнажённые тела и всегда знал, что секс не привлекает меня. Я ищу любви и песен, что может даровать лишь Муза. Она моя цель, она и только она! А это… Это усталость говорит во мне и мучительная боль в лице, от которой мозг пытался отвлечься. Да, всё так…

Успокоившись, я заползаю под кровать, чтобы лишить себя возможности глядеть на Дикарку. Оставшееся время стараюсь очистить разум, как учили наставники, или сосредоточиться на усиливающейся агонии, потому что она лучше, чем мысли о Юне…

Когда наступает утро, Дикарка быстро собирается и убегает, а я наконец могу выбираться из-под кровати, понимая, что больше откладывать нельзя. Мне срочно нужно в своё логово и снять проклятую маску из кожи, потому что боль вгрызается в кости, туманит зрение и приглушает слух. Я уже готов выходить, но…

– Мать твою! – бурчу я, возвращаясь на кухню. Резко распахиваю дверцу и выхватываю из мусорки изображение Дикарки…

7. Кожа

ТЕНЬ

Я выхожу раньше обычного, как и планировала. Заскочив по дороге в аптеку и в булочную, понимаю, что времени на эти дела ушло всего ничего. Могла бы поспать подольше… И всё же пытаюсь найти что-то хорошее. Например, вкус миндального круассана и горячего кофе радует меня не меньше прохладного утра и ярких лучей Инти. Скоро придёт осень, за ней и зима, там так не прогуляешься, станет слишком холодно, так что я наслаждаюсь тем, что есть, пусть это и завтрак на ходу.

Редкие сонные прохожие бредут по улицам, мимо проносятся мобили, спешащих на работу людей. Скоро их станет ещё больше, а на проспекте образуются пробки, но до того я успею скрыться в здании театра. Из-за стойки тут же выглядывает главная гардеробщица.

– Доброе утро, госпожа Трюггви. – Я салютую ей стаканчиком недопитого кофе, удерживая в другой руке небольшой коробок с тремя пончиками в глазури.

– Рановато для доброго утра, – без тени веселья цедит она. – Ваша сестра ещё не пришла.

– Да, знаю, дадите ключ от гримёрки?

– Только от неё? – уточняет с подозрением гардеробщица. – От ложи не возьмёте?

– Нет. Решила к вам прислушаться, – вру я. Будем считать это первым шагом, а вторым… – О! И это для вас!

Трюггви осматривает протянутую ей коробку пончиков с подозрением, будто ожидая, что из-под крышки выпрыгнет жирный таракан. Недовольный взгляд упирается в меня, однако дар исчезает за стойкой. Подозреваю, грозная гардеробщица не признает, что подношение пришлось ей по душе. Но она приняла его, и это уже добрый знак.

Я забираю ключ и иду к гримёрке в ещё более приподнятом настроении. Сердце Трюггви вряд ли растоплено, но точно смягчилось, ещё чуть-чуть и можно начинать наводящие вопросы о главной загадке – о Призраке.

Кулуары театра пахнут старым деревом и пудрой, а сейчас ещё и чистящими средствами. Только что вымытый пол блестит, отражая тусклые лампы, и я стараюсь обойти чистый участок. Уборщица следит за мной строгим взглядом, отвечая кивком на приветствие. Наконец препятствие пройдено, в качестве приза – глоток ещё тёплого кофе… Точнее того, что от него осталось.

Я захожу за угол, попадая в длинный коридор с одинаковыми дверьми. Они ведут в гримёрки, чуть дальше располагается уборная, а за поворотом рядом с ней прячется двухстворчатая дверь к служебной лестнице. Всё выглядит как обычно: бордовые стены с буазери из тёмного дерева по нижней части. Канделябры не горят, а отсутствие окон тут создаёт полумрак. Но сегодня атмосфера кажется немного удушливой, неуютной. Тревога пробирается под рёбра, выбивает воздух из лёгких и комом застревает в глотке.

Вдруг дверь туалета хлопает, выпуская массивную фигуру мужчины в чёрном. Незнакомец высокий, его смоляные волосы растрёпаны и слиплись от влаги, а широкие плечи подрагивают. Выглядит он так, будто ему нездоровится, а ещё… В нём всё кричит об опасности: сгорбленные плечи, напряжённый изгиб спины. Мужчина напоминает больного зверя, бешеного хищника, готового напасть и разодрать жертву в клочья…

Вот только я не жертва. И догадываюсь, кто передо мной.

Пальцы судорожно сжимают бумажный стаканчик, внутри которого плещется кофе, ударяясь о стенки. Другая рука ныряет в сумку, нащупывая прохладную поверхность защитного артефакта.

Время становится вязким. Мужчина в противоположном конце коридора медленно поворачивается ко мне. Мозг лихорадочно перебирает варианты, готовится к чему угодно: к маске, к шрамам, к идеальным или безобразным чертам. Но реальность оказывается менее предсказуема…

Сначала я не понимаю, что вижу. Лицо похоже на алое месиво, стекающее с подбородка, заливающее щёки, капающее на пол. Это кровь. Кровь, которой так много, что за ней не видно очертаний. Среди этого кошмара выделяются два пятна – глаза невозможного сине-фиолетового цвета. Они напоминают два самоцвета, вставленных в бурую глину.

И они смотрят не просто наменя. Они смотрят вменя. И этоего глаза.

– Призрак, – шепчут мои губы.

Слово повисает, между нами, как финальная нота концерта, после которого зал взрывается аплодисментами. Оно разбивает тишину и ломает наваждение. Я срываюсь с места почти одновременно с Призраком. Стаканчик кофе выскальзывает из моей хватки, и остатки жидкости брызгают на паркет.

Расстояние совсем небольшое, но мне не хватает скорости. Призрак же мгновенно скрывается за поворотом, в который я вхожу с трудом, скользя и расставляя руки в стороны, чтобы удержаться на ногах. Заминка даёт приличную фору, и когда я могу продолжать погоню, Призрака уже и след простыл.

Ни на что не надеясь, заглядываю в проход распахнутой створки, за которой видна служебная лестница. Тишина. Впереди – чёрный выход. Понятия не имею, куда именно Призрак выскользнул, но отыскать его теперь невозможно.

– Блядство! – Ругательство, вырвавшееся из меня, эхом отскакивает от стен.

Адреналин бушует внутри, тело потряхивает, а мышцы напряжены до предела. Попытка поймать Призрака с самого начала была обречена на провал, но хотелось верить, что удача на моей стороне. Если бы удалось поймать его, обезвредить, показать всем, что театральный миф – вовсе не миф, а живой мужчина…

– Против которого ты, Юна, не выстоишь в прямом столкновении, – бурчу я, заталкивая артефакт на место.

Это правда. Всё, что у меня было этот самый артефакт с пятью зарядами. Хватило бы этого на Призрака? Может быть, ведь раненого зверя убить проще. А он дрожал и был в крови…

Ну конечно! Призрак должен был оставить след из алых капель!

Я опускаю голову. Сразу же обнаруживая под ногами крошечные красные пятнышки, вот только… Они медленно испаряются.

– Что за?.. – растерянно бормочу я, наклоняясь.

Прямо на моих глазах, кровь блекнет и исчезает вовсе. Если по этому следу и можно было его отследить, то уже слишком поздно… Но как это возможно? Если это магия, разве охранный артефакт театра не сработал бы?

– Сработал бы, если бы это была человеческая магия или Древняя, – вслух отвечаю я себе. – Если бы дух пробрался сюда, то тоже бы сработал… Но это ни хрена не дух и, видимо, не человек…

На последней фразе я прерываюсь, нервно сглатывая. Размышления завели меня далеко, но, готова спорить, что предположение верное. Если Призрак – Иной, то это открывало ему просторы в использовании магии. Их энергия не была изучена, посторонних они никогда не подпускали, а вся информация о них была разрозненной. Даже в кантонах, где Иных было достаточно, и они образовывали целые диаспоры, о них мало кто знал… Они всегда жили обособлено, организовывая свои районы.

С невесёлыми мыслями я бреду обратно и замечаю, как тает более крупное пятно крови у входа в уборную… Что Призрак делал в туалете? Нет, понятно, что там обычно делают, но ничего «обычного» в нём нет.

Решив проверить, я проскальзываю внутрь. В нос мне тут же ударяет яркий медный запах, смешанный с чем-то похожим на озон и сладковатым, почти гнилостным оттенком. Источник удаётся найти сразу – над одной из раковин, вмурованных в общую столешницу из искусственного камня, поднимается плотный пар. Он уплывает к потолку, цепляется за холодное стекло зеркала, застилая отражение мутной пеленой. В этой сырости запах крови расцветает с новой силой.

Я кошусь на кабинки, но все дверцы приоткрыты и внутри них никто не поджидает. Ноги уже сами несут меня вперёд, по скользкому кафельному полу. Я почти подкрадываюсь к раковине и заглядываю в неё. Но тут же морщусь и отпрыгиваю на полшага назад, будто мне влепили пощёчину. Сердце колотится где-то в горле. Однако я заставляю себя вернуться и осмотреть содержимое внимательнее.

В чаше раковины что-то вроде кровавой каши. Она густая, красная, местами уже темнеющая до бордового и почти чёрного по краям. На поверхности плавают пузырьки пара, лопаясь с тихим, чавкающим звуком. Но это не просто кровь. В ней что-то есть. Что-то белёсое, изорванное.

– Давай, Юна, ты справишься, – подбадриваю я саму себя.

Рука, предательски дрожа, тянется вперёд и брезгливо касается поверхности этой субстанции. На ощупь она горячая и противная. Пальцы натыкаются на что-то эластичное, но плотное. На что-то, что не должно быть здесь. Я зацепляю это и слегка приподнимаю.

Кожа.

Я никогда не видела содранную человеческую кожу, но это определённо она. На поверхности даже сохранились поры. Меня передёргивает от омерзения, хватка ослабевает, и лоскут падает обратно с тихим шлепком. На пальцах остаются липкие горячие красные нити, и меня тошнит ещё сильнее, да так, что я едва не блюю прямо в кровавую жижу. К счастью, рвотный позыв удаётся сдержать.

Быстро сместившись к соседней раковине, включаю воду и смываю гадость с рук. Из дозатора я добываю огромное количество жидкого мыла, пока его лавандовый запах не перекрывает тот металлический. Тем временем остатки кашицы расплавляются всё активнее, постепенно исчезая в сливе и оставляя на белой поверхности керамики желтоватые разводы.

– Пиздец, – резюмирую я, глядя на себя в зеркало. – И что за тварь способна скинуть кожу?

Проклятие, а ведь кто-то говорил о кусках кожи в уборной! И тогда даже я не придала этому значение, а стоило бы.

Дверь в туалет резко распахивается, внутрь заглядывает недовольная уборщица, виденная ранее. В руке она держит мой стаканчик из-под кофе и демонстративно выбрасывает его в мусорку у раковин. Я виновато улыбаюсь, понимая, что выглядит это как свинство: кинуть стаканчик на пол, так ещё наверняка капли кофе разлетелись по стене и полу.

– Извините… – Мою жалкую попытку попросить прощения игнорируют, зато замечают последствия кровавой жижи в виде пятен, и я спешу оправдаться: – Это не я! Так было, честно!

По взгляду уборщицы ясно, что она мне не верит и вообще считает теперь меня врагом номер один в театре…

Приходится ретироваться, чтобы не вызвать бо́льшего гнева, и скрыться в гримёрке Тины. Там я плюхаюсь на диван и тяжело вздыхаю, пытаясь осмыслить произошедшее. Сброшенная кожа… Что это может значить? На ум приходят рептилии, наги. Когда-то у них были змеиные хвосты вместо ног. Скинутая с них кожа в своё время даже продавалась. Но это была чешуйчатая материя, кожа их змеиной части, а не человеческой. И судя по всему, Призрак содрал себе… лицо. Так кто из Иных мог бы провернуть подобное?

Развить мысль не позволяет заглянувшая внутрь Грета. Она приветливо машет мне рукой и оглядывается, громко объявляя:

– Юна здесь. Я тогда отойду на часик?

– Хорошо, – слышится голос Тины, а затем показывается и она сама, – если будешь задерживаться, напиши мне или Юне, ладно?

– Конечно! – кивает Грета.

Тина заходит в гримёрку, прикрывая дверь за ассистенткой, и останавливается напротив меня, сложив руки поперёк груди и упрямо пялясь на меня.

– Что?

– Во-первых, привет, – начинает сестра, – а во-вторых, почему ты такая бледная?

– Всё в норме. Рада, что я стала тебе интересна.

– Не говори глупости, Юна, ты всегда мне интересна! Просто…

– Просто я гиперопекающая, контролирующая всё сучка, которая не даёт тебе жизни?

– Всё до слова на букву «с» – да. Ты же знаешь, я бы так никогда не сказала!

– Но смысл-то я передала, – ухмыляюсь я. – И не забирай у меня право называться сучкой.

Губы Тины подрагивают, но складываются в улыбку.

– Ладно… Мне надоела наша игра в молчанку. Ненавижу ругаться, тем более с тобой. Так что… Прости, что накричала на тебя и…

– Не сказала бы, что ты кричала, скорее…

– Юна, не перебивай. В общем! Я решила, что Грета возьмёт на себя все твои обязанности, плюс наймём ей помощницу и освободим тебя от обязанностей полностью. Не хочу, чтобы ты вечно была у меня на побегушках, у тебя огромный потенциал, не ограничивай его.

– Ладно.

– Понимаю, ты р…Стоп, что? – Тина удивлённо хлопает ресницами. – Даже не возразишь?

– Ну, к этому шло, и подобное было ожидаемо, так что нет, не возражу.

Сестра с подозрением оглядывает меня, но осторожно кивает. А я изо всех сил держусь, чтобы не начать умолять оставить всё как есть. «Я полезная, я нужная, пожалуйста!» – вопит какая-то частичка меня, но наружу вырваться не может. Потому что это принадлежит моей изломанной половине, и взваливать всё на Тину несправедливо. Да и она не выдержит. Она хрупкая, как хрусталь. А я сильная, как закалённая сталь.

Я железная.

Я всё выдержу.

Мои руки опускаются, ногти впиваются в ладони. Доводы сестры звучат логично, но меня не оставляет чувство, будто от меня избавляются. Даже Призрак не пугает так, как перспектива остаться в одиночестве. Стать ненужной.

Призрак! Точно!

Как ни странно, тело расслабляется. Сознание концентрируется на жутком сталкере, цепляется за него, как за спасательный круг, чтобы переключиться, вспомнить, кто мой настоящий враг.

– Юна… Ты не моя ассистентка, ты моя сестра, так что… Обещай, что, хоть и перестанешь работать со мной, всё равно будешь часто навещать, – Тина поджимает губы. Верный признак того, что она готова расплакаться.

Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Конечно, ей тоже трудно. Мы привязаны друг к другу, но она знает, что нужно отпустить сестру, дать ей свободу развиваться, а я… Я тоже знаю, просто мне страшно отпускать её.

– Поверь, мои визиты успеют надоесть вам с Сэлом.

Тина усмехается, садясь рядом, и на какое-то время мы замираем в объятиях друг друга.

– Пора готовиться к репетиции! – Сестра отстраняется, чмокает меня в щёку и поднимается. – Грету я отпустила. Она брата провожает, он сегодня уедет, будет учиться в Центральном кантоне.

Я угукаю, копаясь в своей сумке. Из её недр извлекаю ещё нераспечатанную упаковку лекарства и протягиваю ту Тине:

– Вот, таблетки. По моим подсчётам у тебя должны были сегодня закончиться… – Мой голос медленно угасает, когда я вижу, как округляются глаза сестры и с каким ужасом она смотрит в ответ.

Её тело начинает подрагивать, по щекам текут слёзы. Я тут же вскакиваю, подвигая к ней стул и заставляя опуститься на него.

– Предки, я такая дура, Юна! – всхлипывает она. – Я так привыкла, что у тебя всё схвачено, что забыла о таблетках! А Грете мы не передали это и… Я идиотка!

Тина почти захлёбывается словами, она хватается за мои руки, сжимая запястья. Я опускаюсь на корточки перед ней и спокойным тоном произношу:

– Ты пропустила приём, понятно. Это не катастрофа.

– Катастрофа! Это значит, что… у меня будет приступ… А если он случится на сцене? Меня снимут с постановки, я всех подведу и…

– Стоп! Глубокий вдох, – приказываю я, – и выдо-о-ох. Молодец. Ещё раз, сама. Послушай, такое уже бывало. Помнишь, когда ты ездила к своей маме? Ты тоже пропустила несколько дней, и приступа не было.

– Да, но стресс… Он повышает риски, и сцена, софиты… Я не выдержу без таблеток.

– Но до этого выдерживала. И сегодня выдержишь. Сейчас ты примешь лекарство и будет легче, вечером ещё раз и завтра тоже.

– Д-да… Н-но вдруг…

– Никаких вдруг! – строго отрезаю я. – Напоминаю, что твоя сестра – гиперопекающая контролирующая всё сучка, и с тобой не произойдёт ничего непоправимого, пока она рядом. А я рядом Тина. Ты будешь видеть меня со сцены. Но если почувствуешь, что не справишься, мы поедем домой, и ты отдохнёшь.

Тина мотает головой:

– Сегодня важная часть, не хочу пропускать… Ты будешь со мной?

– В первом ряду.

– Даже в туалет не пойдёшь? – чуть ободрившись спрашивает сестра.

– Пожалуй, на сегодня с меня хватит театральных туалетов.

***

Как и обещала, я сижу в первом ряду. Через несколько мест от меня – постановщица, дымящая сигаретой и периодически вставляющая замечания. В начале репетиции Тина кажется зажатой, она беспокоится, то и дело ищет меня взглядом. Я никуда не ухожу и почти не шевелюсь, пристально следя за ней. Вслушиваясь в её голос, ловлю себя на том, что начинаю невольно расслабляться, а нужно собраться, но это работает как условный рефлекс на убаюкивающий нежный голос сестры.

Когда-то давно, когда мы с мамой переехали в загородный дом господина Клейна, моего отчима, фамилию которого я теперь тоже ношу, Тина сторожила мой сон от кошмаров и пела колыбельные…

Дурные сны преследовали меня очень долго. Я вскакивала по ночам и беззвучной тенью бродила по огромному дому, боясь потревожить кого-то, но и боясь вернуться в спальню, где не на что было отвлечься. Наши с Тиной комнаты находились рядом, и если она слышала шаги, то выходила меня искать. Поначалу я не доверяла ей. Новоявленная сестра казалась мне странной, слишком наивной, рафинированной, глупой пустышкой. Однажды я ей так и сказала. Она совсем не обиделась. Или не показала, что обиделась. Зато открыла шоколадные конфеты и отдала самые вкусные из них.

Как-то раз Тина буквально подстерегла меня. Она зевала, но сопротивлялась сну, чтобы дождаться, когда её новоявленная сестра выйдет на свои ночные прогулки. Тогда я всё же призналась, что меня мучают кошмары. В ту ночь и в многие после Тина приходила ко мне и тихо пела. Потом и я начала к ней приходить, ложиться под бок и пускать слюни на её подушку. Она никогда меня не гнала.

В то время я была совсем диким зверьком, с которым могла совладать лишь Тина. Отчима я сторонилась, а мама… Я всегда воспринимала её слабой несчастной женщиной, которой тоже нужна моя защита. Правда, в новом доме непонятно было, от кого её защищать. Мама хорошая, но слабая. Не такая хрупкая, как Тина, а скорее мягкая, как пластилин в руках. Но обе они созданы для тепличных условий, как очаровательные экзотические цветы, а я… Я сорняк. Очень упрямый сорняк, который прорастёт сквозь трещины в асфальте.

Сестра заканчивает петь и отступает, находя меня в зале взглядом. Я машу рукой, и она улыбается. Хорошо. Репетиция почти завершена. А мне даже не надо смотреть, чтобы точно знать, что в проклятой ложе под номером восемь сидит Призрак.

Я ощущаю его присутствие и взгляд. Это раздражает. Ещё больше раздражает, что нельзя уходить, чтобы снова попытаться его поймать. Утром он сбежал, и это не даёт мне покоя, как и тайна того, кем он является на самом деле.

Я ёрзаю на кресле, но всё же не выдерживаю и резко поворачиваю голову в сторону ложи под номером восемь. Во тьме сверкают два самоцвета-глаза.

***

После репетиции Тина чувствует себя прекрасно, и её настроение повышается. Водитель уже ждёт у выхода, когда мы закрываем гримёрку и бредём по коридорам, споря о том, какую пиццу закажем на вечер.

– Ковентиночка! – окликает знакомый голос.

Мы останавливаемся и оглядываемся. К нам спешит директор театра.

– Он похож на шар для боулинга, – шепчу я.

– Юна, – неодобрительно качает головой Тина, но усмехается.

Господин Волберт рассыпается в комплиментах таланту сестры, они начинают обсуждать какие-то модуляции голосом или вроде того. Понятия не имею, что это. Встревать в их диалог нет ни малейшего желания, так что я осматриваю коридор, замечая шествующую мимо кошку. Заняться всё равно нечем, так что иду за ней, но слежу, чтобы Тина оставалась в моём поле зрения.

Кошка тем временем садится у одного из многочисленных поворотов театральных коридоров, словно чего-то ждёт. Я опускаюсь на корточки рядом, решив познакомиться с хвостатой поближе. Памятуя о предупреждении Волберта, руку к ней протягиваю очень медленно и жду. Кому как не мне знать, с какой осторожностью нужно общаться с почти дикими существами. Отчасти сама такая…

Кошка настороженно следит за мной, но затем осторожно подаётся вперёд, нюхая мои пальцы. Мокрый нос касается их кончиков, а затем их прикусывают острые клыки, но не сильно, скорее это проба на зуб, чем нападение. Это напоминает мне собственное сближение с отчимом. Стыдно вспомнить, но я его даже пинала и кусала. Он всё терпел, давая привыкнуть к тому, что от него не исходит угрозы и защищаться не нужно.

Пока кошка изучает протянутую к ней ладонь, я кошусь на хихикающую Тину и добродушно вещающего что-то директора. Однако, когда фокус внимания возвращается к кошке, я вздрагиваю, потому что замечаю поблизости начищенные до блеска носы чёрных мужских туфель. Моя голова медленно поднимается, взгляд скользит по брюкам с выглаженной стрелкой к ремню и тёмно-синей рубашке, пока не встречается с серыми глазами за стёклами очков. Снизу вверх на меня смотрит Олав.

– Добрый день! – я резко выпрямляюсь.

– Скорее вечер, – замечает он.

Кошка теряет ко мне интерес и ластится к нему, громко мурча. Тот тяжело вздыхает и вытаскивает руки из карманов брюк, чтобы подхватить хвостатую. Она тут же занимает удобное положение, щуря глаза от удовольствия, когда пальцы Олава почёсывают её за ухом.

– А я вас искала! – Не совсем правда, скорее просто высматривала его среди остальных работников, но всё же. – Надеялась поймать вас где-нибудь, да вот не получалось никак.

– И не получится.

– Что?

– Ничего. Чем обязан?

– Собиралась спросить кое-что, если не против.

– Против, но вы же всё равно спросите.

Я нервно улыбаюсь. Собеседник даже не пытается быть приветливым.

– Помните, мы говорили о местном Призраке? Мне кажется, вы лукавили.

Олав не отвечает, а хмуро пялится на меня.

– В общем… Я тут узнала про странности в театре, которые происходили два года назад, а вы сказали, что работаете тут уже пять зим… Так вот, вы должны знать о загадочно исчезнувших артистках и умерших…

– Считаете, это Призрак? – перебивает он.

Я выразительно пожимаю плечами.

– Это вряд ли, госпожа Клейн. – Голос становится ниже, когда Олав обращается ко мне, – Призрак скорее оберегает от того зла, что являлось сюда раньше.

– Оберегает? Прошлый раз вы утверждали, что это миф.

– Ничто не мешает мифу стеречь свой дом. – Он вновь звучит иначе. Слова почти вибрируют, а тон завораживает.

Я открываю рот, чтобы задать новый вопрос, но слышу, как Тина зовёт меня, и отворачиваюсь всего на секунду. Олаву хватает и этого для того, чтобы исчезнуть так же быстро и бесшумно, как он появился. Он будто… Призрак.

Пульс учащается, и на деревянных ногах я возвращаюсь к сестре. Мысли спутаны, но ясно одно – Олав точно не обычный служащий театра. В лучшем случае он как-то связан с Призраком, в худшем – он и есть Призрак.

– На что отвлеклись? – любопытствует Волберт.

– Болтала с вашим работником. – Я останавливаюсь рядом и пытаюсь сделать вид, что меня не бьёт дрожь из-за бушующих внутри эмоций.

– Вот как? Обзаводитесь связями? Или у вас романтический интерес? – подшучивает директор. – Только скажите, и у вас будет лучшее свидание на крыше театра!