Шум души

— Отметка ответчика о расстановке мебели принята, — произнесла она.

— Такую отметку в апелляции не примут. Мне нужен зафиксированный факт, а не формальная запись.

В регистрационном стекле дрогнула прозрачная полоса, которую распорядитель безуспешно пытался стереть. На секунду она наклонилась в сторону кресла истца, затем вернулась в промежуток между двумя обычными линиями.

— Система сообщает о помехе, — сказал распорядитель слишком быстро.

— Система сообщает о третьем показании. Помехи не выбирают сторону.

Мне было легче спорить с живым человеком, чем смотреть на третье кресло. Слова закона были моей привычной защитой. Пока я могла возражать, я оставалась экспертом. И, возможно, собой.

— Суд объявляет технический перерыв, — сказал распорядитель.

Он коснулся края пластины.

Где-то под полом ударил короткий сигнал. Серебряная линия, означавшая мою душу, погасла. Тёмная, моя собственная, замерла на месте. А третья стала отчётливее.

На обивке пустого кресла истца шевельнулась тень, хотя свет верхнего окна не менялся. Я почувствовала под рёбрами напряжение — то самое, что появилось утром рядом с серебряным конвертом. Оно было похоже на сдерживаемый протест.

— Вы не имеете права сбрасывать запись до консервации, — сказала я. — Статья сорок восемь, пункт шестой. При появлении неустановленного источника регистрационный массив подлежит немедленному сохранению.

— Неустановленный источник не подтверждён.

— Вы только что признали помеху. Значит, не можете доказать её происхождение.

Распорядитель посмотрел на секретаря. Та стояла неподвижно. Затем осторожно коснулась серебряного прибора у горла, будто ожидала разрешения, которого никто не произнёс.

Наконец она сказала:

— Господин распорядитель, сторона вправе получить уведомление о техническом изъятии записи.

Я успела заметить, как изменилось его лицо. Не удивление. Досада: кто-то в его присутствии напомнил о существовании закона.

— Удовлетворить, — произнёс он. — Слушание приостановлено до заключения независимой акустической комиссии. Документы выдадут на выходе. Всем покинуть зал.

— Я требую указать причину приостановления.

— Неисправность прибора.

— А если он исправен?

— Тогда тем более есть смысл дождаться комиссии.

Секретарь на этот раз посмотрела прямо на меня. Почти незаметно она покачала головой.

Я поняла её предупреждение раньше, чем подумала о причинах. Здесь нельзя было выигрывать спор. Нужно было вынести из зала хотя бы одно доказательство того, что спор вообще состоялся.

Я сняла с лацкана экспертный знак — тот самый, который утром забыла снять дома после приказа об отстранении, — и положила его на свободную подушку третьего кресла.

Металл лёг с негромким стуком.

— Прошу отметить, что я оставила здесь принадлежащий мне предмет, — сказала я. — Если кресла не существует, объясните, на чём он лежит.

Распорядитель отвернулся.

Секретарь, не глядя на мой знак, ответила:

— При выходе проверьте пол у регистрационного стола.

Я моргнула.

Третьего кресла больше не было.

На каменном полу, между двумя тонкими полосами разметки, лежал мой знак. Сухой и холодный, он оставил под собой маленький след серой пыли. Четыре борозды от ножек тоже остались. Но только две из них вели к тому месту, где кресло стояло мгновение назад. Остальные исчезали под основанием пустого кресла истца.

Я нагнулась за знаком.

Вместе с ним к пальцам пристала крупинка матового порошка. От неё пахло не пылью и не сыростью, а нагретым после перегрузки металлом — как от старых регистраторов, на которых меня учили работать в первый год практики.

Ни один из приборов в зале не должен был пахнуть так.

⁂

За дверью зала распорядитель сразу перестал меня замечать. Его провели к лифту, охраняемому двумя сотрудниками, и дверь закрылась, не дожидаясь секретаря. Дайн остался у окна с матовым стеклом. Он не двигался с тех пор, как мы вышли.

— Вы знали, что это произойдёт, — сказала я.

— Я знал, что может произойти.

— И привели меня сюда?

— Вы пришли по повестке, госпожа Вирс. Я никого не приводил.

Его спокойствие раздражало. За девять лет после разделения он научился пользоваться словами аккуратнее многих адвокатов. Я подумала о том, сколько раз ему приходилось доказывать, что его слова вообще принадлежат человеку.

— Что вы видели там, в зале? — спросила я.

Дайн посмотрел в длинный коридор.

— Место.

— Кресло?

— Пустое место, куда никто не хотел смотреть. Вы называли его креслом. Секретарь обходила его. Я видел, как ваш знак остался лежать там, где исчезло кресло. Этого достаточно?

Не было. Но впервые за сегодняшний день мне ответили так, что ответ не укладывался в судебные клетки.

— Вы слышали голос?

— Последнее слово.

— «Поздно»?

Он коротко кивнул.

— Вы предупреждали меня не отвечать. Кому?

— Не знаю.

— Дайн.

— Я не знаю, что это было. Если бы знал, не прожил бы девять лет, пытаясь заставить суд проверить одну минуту из моей жизни.

Он отступил от окна. На лице у него появилось выражение, которого я не ожидала, — усталость человека, которому не дали закончить фразу девять лет назад и который с тех пор вынужден постоянно начинать её заново.

— Я пришёл не ради вашей карьеры, Нелла. И не ради того, чтобы заставить вас страдать. Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь официально признал: я просил спасти меня, а не отдать кому-то моё имя.

Я почувствовала, как сжались пальцы вокруг экспертного знака.

— Вы умирали. Дыхание останавливалось. Показатели распадались. Меня оставили с решением, на которое не было времени.

— Это я знаю. Вы подробно описали это в отчёте.

— Вы читали мой отчёт?

— Я девять лет читал всё, что государство готово было оставить человеку без статуса. Не так уж много, как вам кажется.

Он достал серую пластину с трещиной и положил её на ладонь.

— Вот моё имя теперь. Его нет. Моё имущество существует. Моя прежняя душа получила право распоряжаться им. Я даже не считаю это несправедливостью само по себе. Она тоже хотела жить. Но где во всём этом я?

Я хотела возразить, что правосубъектность нельзя раздать всем без пересмотра основ государства. Этот аргумент не раз помогал мне выигрывать споры. Сейчас он показался отвратительно удобным.

— Вы вправе требовать признания, — сказала я.

— Вы говорили это каждому, кто проходил через ваши руки?

— Нет.

Дайн посмотрел на меня почти с уважением.

— Тогда начнём с этого.

Я могла бы попросить прощения. И, возможно, когда-нибудь должна была. Но слова, произнесённые сейчас, избавили бы меня от необходимости что-либо делать. Он тоже это понимал.

— На записи того дня есть что-то, чего я не слышала? — спросила я.

Он долго смотрел мне в лицо.

— Перед разделением я услышал два звука, которых не смог забыть. Первый — собственный голос: «Спаси меня». Второй шёл от регистратора. Едва слышный.

— Что это был за звук?

— Не знаю. Он оборвался прежде, чем я успел разобрать.

— Его кто-то отключил?

— Включили подавление. А позже, стоило мне заговорить об этом звуке на контрольных обследованиях, прибор включали снова.

Он не сказал, кто его включал. Я не стала выдумывать ответ вместо него.

По коридору прошла секретарь с серебряным прибором у горла. При виде нас она замедлила шаг, но не остановилась.

— Госпожа Вирс, вам выдан документ о техническом изъятии. Получите его в бюро регистрации и покиньте здание. Свидетель Кервер, ваше разрешение на присутствие истекает через десять минут.

— Вы слышали, что произошло в зале? — спросила я.

Женщина посмотрела не на меня, а на Дайна.

— Все показания, зарегистрированные надлежащим образом, будут сохранены.

— А зарегистрированные ненадлежащим?

Её рука дёрнулась к прибору.

— Таких показаний суд не получал.

Она ушла. Дайн проводил её взглядом.

— Если вам предложат признать, что у прибора был сбой, — сказал он, — попросите показать первичную бумагу. Не копию.

— Почему?

— Потому что копию можно сделать тише оригинала.

— Откуда вы это знаете?

Впервые его спокойствие исчезло.

— Потому что со мной это уже сделали.

Он отвернулся. Я не стала удерживать его за рукав. Девять лет назад я уже слишком легко решила, что имею право держать человека, когда он хочет уйти.

⁂

Уведомление о техническом изъятии напечатали на тонком, почти прозрачном листе. На нём указали номер моего дела, время начала заседания, перечень приборов и сухую фразу: «Отдельные акустические значения признаны непригодными к рассмотрению».

Ни слова о третьем кресле.

Ни слова о голосе.

Ни одной строки о том, что в регистрационном стекле горели три полосы.

Я потребовала показать журнал первичного ввода. Сотрудник бюро уставился на свой экран и сказал, что такого журнала не существует. Я попросила оформить отказ письменно. Он нервно посмотрел на дверь в служебный коридор и через пять минут вернул мне дополнительную квитанцию.

На её нижнем поле темнела узкая насечка, словно бумагу невольно придавили ногтем.

— Печать повреждена? — спросила я.

— Квитанция действительна.

— Я не спрашивала, действительна ли она.

— Другой я вам не дам.

Он говорил с такой убеждённостью, будто возможность выдать повторную квитанцию исключили заранее.

Уже на улице я достала коммуникатор. Илва ответила после второго сигнала.

— Ты где? — спросила она.

— Жива. В юридическом смысле пока ещё спорно.

— Я хотела прийти к суду, но сотрудников лаборатории не пустили к залу, где проходило твоё слушание.

— Они называют происходящее неисправностью регистратора. Мне нужен перечень старых приборов, которыми пользовались в операционном отделении девять лет назад.

— Ты серьёзно хочешь вернуться к тому делу?

— Я, кажется, из него так и не вышла.

Илва помолчала. Потом послышался скрип стула и дробный стук клавиш.

— В обычном каталоге операционные приборы за тот год не числятся. Архив передали на уничтожение при переходе к новому протоколу.

— «Не числятся» и «уничтожены» — разные вещи.

— Ты сейчас говоришь как моя начальница.

— Это плохо?

— Это означает, что ты ещё способна раздражать окружающих. Уже хороший знак.

Я остановилась у трамвайной остановки. Дождь, который пассажиры обсуждали по дороге в Палату, наконец начался. Капли собирались на стеклянной крыше и неравномерно стекали по металлическому краю.

— Уцелел перечень закупок, — сказала Илва. — Финансовые документы обязаны хранить двадцать лет. А к нему приложен старый акт выдачи оборудования: в день разделения Кервера в операционную отправили опытный регистратор серии Т-4. Изготовитель — исследовательская мастерская при Палате.

— Имя разработчика?

— Мартен Сольв.

Имя было знакомо. На старых научных статьях его печатали в начале списка авторов. На новых проектах — в разделе «предшествующие технические решения», мелко, без пояснений.

— Тот самый Сольв? — спросила я.

— Если существует другой Мартен Сольв, который придумал подавление конфликтного шума и после этого лишился собственной души, мне о нём неизвестно.

— Ты нашла только фамилию? — спросила я Илву. — Или акт приёмки тоже?

Она зашуршала страницами.

— Подпись разработчика стоит напротив слова «испытано». А рядом другой почерк: «Работа при отсутствии полного ответа допускается». Подписанта на копии закрыли чёрной полосой.

— Сделай мне снимок полосы вместе с полями. Не очищай документ и ничего не восстанавливай. Я не хочу ещё одной версии, в которой мы сами дописали недостающее.

— Ты учишься поздно, Нелла, — тихо сказала Илва.

Я не стала спорить. Мне впервые понадобился не виновный, а доказательство, которое выдержало бы и моё желание обвинить его.

— С ним можно связаться?

Илва хмыкнула.

— По закону? Нет. У него нет гражданской регистрации. По реальности? В мастерской старых сигналов, на нижней линии, возле депо. Он чинит оборудование, которым больше никто не хочет заниматься. Я отправлю адрес, но сообщение удалю сразу после доставки.

— Не рискуй из-за меня.

— А ты не решай, что мне делать. У тебя сейчас особенно неудачная биография для таких советов.

Я засмеялась впервые за весь день. Смех вышел негромкий и закончился слишком быстро.

— Илва, — сказала я. — Ты сегодня слышала что-нибудь странное в лаборатории? Не шум. Обычный звук.

— Какой?

Я вспомнила кресло, которое суд отказывался признавать, даже когда оно стояло посреди зала.

— Звук того, чего ещё не произошло.

— Нет. — Она помедлила. — Но утром пришла инструкция не записывать служебные паузы. В новых рекомендациях они называются «неинформативным интервалом». До сегодняшнего дня мы обязаны были хранить их наравне с остальными измерениями.

— Кто подписал?

— Коллегия Рейна.

Я сжала лист так сильно, что на нём проявилась складка.

— Сохрани старую редакцию инструкции. Только не в рабочем хранилище.

— Поняла.

Когда связь прервалась, я вспомнила собственное заключение, лежавшее дома на столе. Семьдесят шесть страниц об устранении помех. В одном из разделов я писала: «Промежутки между зарегистрированными волеизъявлениями значения для диагностики не имеют».

Эта фраза казалась мне безупречной.

Я написала её три месяца назад.

Тогда я ещё верила, что человек молчит, потому что ему нечего сказать.

⁂

Мастерская старых сигналов пряталась за воротами бывшего депо. Над дверью висела табличка без фамилии владельца: «Возвращаем вещам способность отвечать». Под ней кто-то дописал от руки: «Кроме людей».

Я остановилась перед дверью чуть дольше, чем собиралась. Мне не хотелось вновь оказаться специалистом, который приходит к человеку без имени и просит его спасти систему, лишившую его имени.

Внутри пахло горячей пылью, остывшим чаем и медной проволокой. Вдоль стен стояли аппараты, которые я знала только по учебным иллюстрациям: механические звукографы, приёмники старого образца, коробки с пружинными звонками. На длинном столе лежал раскрытый дорожный сигнализатор. Его корпус был покрыт глубокими царапинами; на крышке была вырезана дата, цифры которой почти сгладились от постоянных прикосновений.

Мужчина за столом не поднял головы, когда я вошла.

— Если нужна новая плата, её нет, — сказал он. — Если нужна старая, её тоже нет. Если нужен ремонт за обещание заплатить, выход за вами.

— А если мне нужен Мартен Сольв?

Он отложил инструмент. Высокий, с тёмными волосами, подстриженными явно не ради впечатления, и усталым внимательным лицом. На вид ему было около тридцати пяти. На запястье виднелся тонкий белёсый рубец — память о регистрационном браслете, снятом после разделения. Ни знака личности, ни серой пластины на нём не было.

— Это зависит от того, кому он нужен.

— Нелла Вирс.

Мартен посмотрел на мой экспертный знак, который я по привычке держала в кулаке, и улыбнулся одним уголком рта.

— Эксперт Вирс. Помню ваш отчёт о допустимом риске. На семнадцатой странице вы назвали последствия моей технологии статистически несущественными.

Я почувствовала, как у меня покраснели уши.

— В том отчёте были ограничения применения.

— А в отчёте, который читали судьи, осталось только слово «допустимо». У меня был опыт с тем, что можно сделать с записью, если убрать её неудобную половину.

Он не повысил голос. От этого мне стало сложнее защититься.

— Я пришла не оправдываться, — сказала я.

— Обычно это говорят перед длинным оправданием.

— Тогда начнём с другого. Мне нужен человек, который умеет читать старые паузы.

Мартен перестал улыбаться.

— Откуда у вас это выражение?

Я положила на стол уведомление об изъятии и дополнительную квитанцию. Тонкая бумага слегка свернулась по краям.

— Сегодня в суде официально не существовал третий источник показаний. Но я его видела. И слышала. После этого работу регистратора прервали, а часть показаний исключили из протокола. Мне выдали вот это.

Мартен не торопился брать документы. Посмотрел сначала на один лист, потом на другой.

— Вы пришли ко мне, потому что не можете предъявить суду то, что суд не захотел записать.

— Я пришла, потому что на квитанции есть вдавленная отметка, которой не должно быть. Принтеры Палаты уже пять лет не оставляют рельефных следов при печати.

— Кроме одного случая.

Я ждала.

— Когда цифровой блок не может уничтожить след без подтверждения физического носителя. Старое требование к технической безопасности. Защитную процедуру пытались отменить, но инженеры отказались подписывать обновлённый стандарт.

— Вы были среди этих инженеров?

— Я был самым неприятным из них.

Он взял лист двумя пальцами и поднёс к боковой лампе. При обычном свете нижний край казался пустым. Под косым появились короткие вдавленные полосы, разной глубины и длины.

— Это не текст, — сказал Мартен. — Счётчик утраченных фрагментов. У вашего заседания было три выхода данных. Два записали. Один отключили от стенограммы, но прибор сообщил на бумагу, сколько материала оказалось исключено.

— Сколько?

— По всей видимости, сорок одна секунда. Времени достаточно, чтобы принять решение, от которого потом откажутся все присутствующие.

Я вспомнила, как третья полоса наклонилась к креслу истца.

— Это всё можно восстановить?

— Не по листу. Можно лишь установить, что часть данных исключена из стенограммы. Для самих показаний нужен исходный носитель.

— Его должны были опечатать в суде.

— Я бы удивился, если бы его оставили на полке с надписью «Возьмите, пожалуйста».

Я невольно улыбнулась. Мартен отвернулся и открыл железный ящик под столом. Из него он достал небольшой прибор, напоминавший старые кухонные весы, но вместо чаш у него были два зажима и узкая полоска прозрачного материала.

— Прежде чем мы продолжим, — сказал он, — я должен понять, зачем вам запись. Для защиты вашего статуса? Для опровержения слов Кервера? Или чтобы снова объявить чужое несогласие болезнью?

Мне не понравился вопрос. Ещё меньше мне понравилось, что ответ действительно имел значение.

— Я хочу узнать, что произошло, — сказала я.

— Это не цель. Цель начинается там, где правда становится неудобной лично вам.

Я посмотрела на свой знак. Девять лет я носила его как подтверждение того, что мои решения имеют вес. Сегодня он впервые напоминал мне крошечную заслонку: её можно приподнять, чтобы увидеть свет, а можно закрыть, когда увиденное не понравится.

— Я подписала разрешение на разделение Дайна без полноценного подтверждения его согласия, — произнесла я. — Я считала, что он умрёт, если буду ждать. Это было моё решение. Не его. Если запись докажет, что он отказывался, я не стану скрывать её ради своей защиты.

Мартен долго молчал.

— Запишите это, — сказал он.

— Сейчас?

— Да. На обычную бумагу. Без свидетелей и регистратора. Подпишите своим именем — тем, которое у вас ещё есть.

— Такая записка не имеет юридической силы.

— Я знаю. Но иногда человек должен сначала суметь произнести правду без помощи закона.

Я взяла лежавшую на столе ручку. Написала три короткие строки. В последний момент добавила дату и поставила подпись.

Мартен не прочёл записку. Отодвинул её к краю стола.

— Оставьте себе. Мне она не нужна.

— Тогда зачем?

— Хотел убедиться, что вы способны написать слово «я», не уточняя, кому оно принадлежит.

Мне хотелось возненавидеть его за эту фразу. Вместо этого я ощутила неприятное облегчение.

Я посмотрела на бумагу. Там было написано: «Я хочу узнать правду». Собственная рука поставила подпись неуверенно — последняя буква сбилась, будто кто-то остановил меня за запястье. Поразительно, что три простых слова требовали большей решимости, чем десятки заключений, которые я подписывала на работе.

— Вы слишком легко разговариваете со мной так, словно уже вынесли приговор, — сказала я.

Мартен не отвернулся. — Я вижу человека, который привык говорить «это было необходимо». Я тоже когда-то говорил так. Если вам нужен судья, его здесь нет. Если нужен свидетель того, во что превращается такое оправдание, — я перед вами.

Злость не исчезла. Только смешалась с неприятным желанием остаться и задать ему ещё один вопрос. Я не любила людей, которые видели меня без экспертного знака. И ещё меньше любила то, что впервые за день мне не хотелось от них прятаться.

Мартен включил прибор. Он работал без обычного регистрационного звука. Только маленькая игла медленно прошла над полоской материала.

— Вашу квитанцию можно сравнить с образцами старой регистрации, — объяснил он. — Не чтобы узнать, что сказали в зале. Чтобы понять, в каком режиме суд удалил сорок одну секунду. Есть обычная очистка помех. Есть защита личных сведений. И есть исключение того, что невозможно признать показанием.

— Третье?

— Посмотрим.

Из прибора вышел узкий бумажный язычок. Мартен провёл по нему ногтем, проверяя рельеф, и выругался — коротко, без злости.

— Что?

— Режим отсутствия участника. Очень старый. Я думал, его перестали использовать вместе с моими первыми моделями.

— Что это означает?

— Что прибор не объявлял голос помехой. Он зарегистрировал голос как присутствующий, а затем получил команду считать его отсутствующим.

Он повернул ко мне полоску. На ней были три последовательные выемки. Третья была прорезана насквозь.

— Смотрите. Не ошибка. Команда.

Слова оказались тяжелее, чем я ожидала. Если суд приказал считать существующее несуществующим, то я всю карьеру помогала ему делать это на других заседаниях — просто под другим названием.

— Мне нужна запись девятилетней давности, — сказала я. — Дело девять — ноль — семнадцать. Экстренное разделение Дайна Кервера. Тогда использовали вашу Т-4.

Мартен выпрямился.

— Вы уверены в номере?

Я повторила.

Он направился к высокому шкафу в углу и открыл нижний ящик. Внутри лежали узкие рулоны серой бумаги, надписанные вручную. Он перебрал несколько, один за другим, затем достал небольшую коробку, на крышке которой было выведено: «Т-4. Калибровочные отклонения. Не передавать в обработку».

— Вам разрешили сохранить государственный архив? — спросила я.

— Это не архив пациентов. Это журнал ошибок моего прибора. Когда оборудование списали, его разрешили забрать как технический лом. Люди любят слово «лом»: оно помогает не думать, сколько памяти они выбрасывают.

Он размотал часть ленты. На ней теснились незнакомые мне знаки. Я могла различить только временные деления и три тонкие линии, похожие на следы от иглы.

— Здесь нет имён, — сказал Мартен. — Только серия прибора, дата, режим работы и случаи, в которых он измерял больше, чем ему позволялось. Номера дела здесь быть не должно. И всё же я помню тот сигнал…

Он остановился.

— И всё же что?

— Я помню эту операцию. Не человека. Сигнал. На приборе внезапно появилась дополнительная полоса. Я решил, что оператор держал пациента за руку во время считывания.

У меня стало холодно в пальцах.

— Я держала его за руку.

Мартен посмотрел на меня.

— Вам объясняли, что во время считывания нельзя касаться руки пациента, на которой закреплён электрод?

— Объясняли. Он задыхался. Я не думала об электродах.

— Из-за этого прибор мог уловить сигнал другого человека. Не всё его состояние, а лишь сильное волеизъявление, совпавшее с критическим моментом.

Он положил на стол две полосы: новую, полученную из судебной квитанции, и старую, вырезанную из калибровочного журнала. У обеих третий след уходил в сторону перед тем, как исчезнуть.

Я смотрела и ничего не понимала. Мартен переместил лампу, выровнял полоски по началу записи и показал маленькую неровность на каждой. На новой она была почти незаметной. На старой — глубокой, словно игла остановилась и передумала продолжать путь.

— Видите этот излом? — спросил он.

— Да.

— Я назвал его паразитным откликом. Долго пытался устранить. В отчётах он стал «неинформативным интервалом». Все пользовались этим термином, даже когда уже не помнили, кто его придумал.

— И вы теперь говорите, что это не помеха?

— Я говорю, что сегодня суд удалил тот же тип сигнала, который мой прибор обнаружил девять лет назад. А ещё — что тогда этот сигнал не относился к Дайну.

В мастерской тихо щёлкнул остывающий металл. Я вдруг заметила, как сильно устала: хотела сесть, но стул позади меня показался чем-то опасным. Я осталась стоять.

— Кому он принадлежал? — спросила я.

Мартен не ответил сразу. Он достал увеличительное стекло и ещё раз проверил шкалу старой ленты. Затем повернул ко мне бумагу. Рядом с третьим следом была очень мелкая отметка: две короткие вертикальные линии и одна поперечная.