Шум души

Шум души

ШУМ ДУШИ

Irena Merano

ГЛАВА 1

Иск против себя

В восемь семнадцать утра мне вручили повестку. Моя собственная душа требовала у суда права жить без меня.

Я стояла босиком на холодной плитке прихожей с недопитым кофе в руке. Курьер в сером форменном пальто держал два конверта и смотрел на меня с той осторожной вежливостью, какую обычно приберегают для родственников умершего.

— Нелла Вирс?

— Смотря кто спрашивает.

Он не улыбнулся.

— Служба вручения Палаты разделений. Подтвердите, пожалуйста, получение.

На первом конверте моё имя было выведено чёрными чернилами. На втором — серебряными. Никакой другой разницы я не заметила, пока не прочла подписи под адресами.

«Нелле Вирс, носителю».

«Нелле Вирс, сущности».

Кофе показался мне совершенно безвкусным.

— Кто подал заявление? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Курьер опустил взгляд на ведомость.

— Сущность, проживающая совместно с вами с момента рождения.

— Нельзя проживать совместно с самим собой.

— Это не я устанавливаю, госпожа Вирс.

За девять лет работы в судебной экспертизе мне доводилось сообщать людям вещи гораздо неприятнее. И всё же я впервые поняла, почему некоторые из них начинали смеяться.

— Заявление зарегистрировано ночью? — уточнила я.

Курьер наконец поднял на меня взгляд. Казалось, именно этот вопрос он и боялся услышать.

— В три сорок одну.

В три сорок одну я спала. В этом я была уверена: накануне допоздна готовила заключение, легла после двух и не просыпалась до будильника.

— И каким образом истец добрался до Палаты?

— Мне неизвестно.

— Вы ведь понимаете, что её ноги принадлежат мне?

— Госпожа Вирс, я только вручаю документы.

Он протянул регистрационную пластину. На ней светились две узкие полосы: одна тёмная, вторая серебряная. При обычном вручении полоса была одна. Вторая появлялась лишь тогда, когда заявитель и ответчик делили одно тело.

Я коснулась пластины большим пальцем. Тёмная линия погасла.

Серебряная дрогнула — и исчезла следом.

— Оба адресата уведомлены, — произнёс курьер.

— Я к этому не прикасалась второй раз.

— Второй подписи не требовалось.

Он поспешно убрал пластину. Я захлопнула дверь чуть резче, чем собиралась, и вернулась на кухню.

Там было всё как обычно: ровный ряд чашек на полке, незаконченная статья на рабочем экране, жёлтая полоска утреннего света на столе. Обычность происходящего раздражала сильнее повестки.

Я вскрыла конверт с чёрной надписью.

«Ходатайство о прекращении совместного существования. Истец: душа Неллы Вирс. Ответчик: тело Неллы Вирс».

Далее следовали семнадцать страниц юридических формулировок, которые я сама сотни раз цитировала в заключениях. Требование признать союз необратимо нарушенным. Передать истцу право на имя, биографию, профессиональные заслуги и имущество. Назначить принудительное разделение в ближайший допустимый срок.

Я прочла последнюю строку дважды.

«Основание для срочного рассмотрения: подтверждённая угроза существованию истца со стороны ответчика».

Угроза существованию.

Я поставила чашку на стол.

— Это шутка? — спросила я в пустую кухню.

Ответа не было.

Я знала, насколько сложна процедура. Подать иск от имени собственной души нельзя под давлением, во сне или в состоянии резонансного расстройства. Специалисты Палаты должны зафиксировать отдельное, устойчивое волеизъявление, не вызванное импульсом тела. Невозможно оформить такое заявление вместо истца. Невозможно подделать его без доступа к регистратору, хранившемуся в закрытом крыле суда.

Именно поэтому люди платили огромные деньги адвокатам, надеясь доказать, что иск их души недействителен.

Именно поэтому я никогда не сомневалась, что со мной этого не произойдёт.

Второй конверт я открывать не стала. Он не предназначался мне, во всяком случае так утверждала бумага.

Сначала послышались шаги.

Один — у кухонного порога.

Другой — возле окна.

Я обернулась. Никого.

Здание было старым, полы иногда отзывались на движение соседей, но эти звуки шли слишком близко и слишком точно. Я сделала шаг к окну — и услышала, как кто-то будто уже наступил на паркет у рамы.

Остановилась.

Тишина.

Решила вернуться к столу.

Стул скрипнул прежде, чем я успела к нему прикоснуться.

Я медленно подняла руки, будто сдавалась невидимому противнику.

— Очень убедительно, — сказала я. — Теперь прекрати.

Что-то ударило о дерево три раза. Последовала пауза. Затем — ещё один удар.

Я смотрела на столешницу, пока не поняла: звук доносится из закрытого серебряного конверта.

Он лежал неподвижно.

Когда я поднесла к нему ладонь, на плотной бумаге проступила ещё одна строка, которой минуту назад не было.

«Истец просит рассмотреть дело без участия третьей стороны».

Я перечитала её. Потом ещё раз.

В этой фразе не было юридического смысла. Если стороны две — носитель и сущность, — третьей стороне попросту неоткуда взяться.

Но именно тогда за моей спиной кто-то отодвинул стул.

Я не повернулась.

Я слишком хорошо знала, как звучит мой собственный стул. Он стоял слева, у стола; я видела его перед собой. А скрип раздался справа, из угла, где никакой мебели не было.

— Хорошо, — произнесла я так спокойно, как только смогла. — Сегодня я не буду задавать лишних вопросов.

Серебряный конверт нагрелся под моей ладонью.

И впервые за тридцать один год мне показалось, что страх, сжавший горло, принадлежит не мне.

⁂

Судебные эксперты не имеют права паниковать до десяти утра. Такое правило я придумала для себя в первую неделю работы и с тех пор старательно соблюдала.

В девять ноль пять я уже сидела за письменным столом, одетая и причёсанная, с распечатанным иском перед собой. Рядом лежало заключение, которое мне предстояло подписать сегодня.

«Проект единого протокола акустического снижения конфликтности».

Семьдесят шесть страниц. Семь месяцев испытаний. Сотни судебных записей. По новому протоколу высокий шум больше не требовал длительного наблюдения: его можно было подавить в течение нескольких минут и стабилизировать состояние сторон до рассмотрения дела.

Если испытания признают успешными, метод допустят к широкому применению.

Я сама добивалась этого.

Слишком часто мне приходилось видеть, как люди разрывались между противоречивыми желаниями, теряли сон, переставали есть и приходили в Палату уже на грани физического истощения. Снижение шума казалось милосердием — временным, контролируемым, необходимым.

Но график моего собственного резонанса в то утро выглядел иначе.

На экране рабочего прибора полосы, соответствующие телу и душе, шли не параллельно. Между ними появлялись короткие вертикальные всплески. Прибор не мог определить их источник.

Я проверила электроды, сменила кабель, перезапустила анализ.

Необъяснимый всплеск повторился.

Потом ещё один.

Три. Пауза. Один.

Я выключила прибор.

На столе завибрировал коммуникатор. Вызов из лаборатории.

— Нелла? — раздался голос моей помощницы, Илвы Рек. — Ты уже видела письмо Палаты?

— Какое из двух?

Пауза получилась достаточно длинной, чтобы мне стало стыдно за собственный тон.

— Тебя отстранили от сегодняшнего утверждения протокола, — сказала Илва. — До решения вопроса о правосубъектности.

Слово прозвучало так, будто кто-то сухо и очень аккуратно переломил кость.

— Кто отстранил?

— Решение закрытой коллегии. Подпись Рейна.

Судья Эльвар Рейн не разговаривал уже больше двадцати лет. Вся Палата знала об этом, как знала и то, что его решения отменялись редко. Почему он утратил голос, никто не обсуждал вслух.

— Когда вынесли решение?

— Сегодня в три сорок две.

Через минуту после подачи иска.

— Слишком быстро для коллегии.

— Нелла, — тихо сказала Илва, — я не стала спрашивать, что произошло. Но в документах есть ещё кое-что. Указано, что ты не можешь пользоваться служебными записями по одному делу.

Я закрыла глаза.

— По какому?

— Номер девять — ноль — семнадцать. Экстренное разделение. Девять лет назад.

Я не сразу ответила.

Девять лет назад мне было двадцать два. В тот день я стояла под операционным светом в старой клинике Палаты и держала дрожащую руку человека, который едва мог дышать.

«Спаси меня», — прошептал он.

Я подписала разрешение.

— Нелла? — позвала Илва.

— Я слышу.

— Тебе прислать копию приказа?

— Не сейчас. Я и без копии поняла, что доступ к делу закрыт. Не хочу изучать перечень собственных запретов ещё до завтрака.

— Ты шутишь.

— Это проверенный способ не начать кричать.

Илва вздохнула.

— Позвони адвокату. Не приходи в лабораторию. Здесь уже опечатали твой кабинет.

Когда вызов оборвался, я долго смотрела на тёмный экран.

Опечатали кабинет — значит, дело не обычное. Не семейный спор между душой и телом, какими бы нелепыми ни казались эти слова. Кто-то получил доступ к внутреннему архиву, нашёл старое заключение и убедил закрытую коллегию действовать немедленно.

Либо этот кто-то находился там всегда.

Я снова посмотрела на серебряный конверт.

— Ты могла просто поговорить со мной, — сказала я.

На этот раз не было ни стука, ни шагов.

Только лёгкое, почти болезненное напряжение под рёбрами. Словно кто-то задержал дыхание внутри меня, пока я продолжала дышать.

⁂

К полудню я выяснила три вещи.

Первое: единственный адвокат, которому я доверяла достаточно, чтобы показать ему иск, находился за пределами города и по закону не мог участвовать в срочном заседании дистанционно.

Второе: мои банковские счета уже ограничили. Я могла оплатить дорогу и еду, но не имела права переводить крупные суммы — до определения, кому они принадлежат.

Третье: предварительное слушание назначили на четырнадцать ноль-ноль.

Не завтра. Не через неделю.

Через два часа.

Я ехала в Палату на общественном трамвае, прижимая к коленям папку с документами. Мне не хотелось видеть себя в отражении стекла, но в вагоне больше некуда было смотреть.

Люди вокруг обсуждали цены, дождь и какие-то выборы в городском совете. Женщина напротив ловила маленького ребёнка, который норовил забраться на сиденье в мокрых ботинках. У юноши у дверей из наушников пробивалась глухая музыка.

Ничего не изменилось.

Всё продолжало существовать, будто моя жизнь не была разделена на истца и ответчика.

На следующей остановке вошёл мужчина без знака личности на воротнике.

Такие знаки стали обязательными после третьей реформы: тонкий круг с выгравированным именем означал, что тело и душа признаны единым гражданином. После разделения знак оставался у души. Телу выдавали серую пластину без имени.

У мужчины не было ни того ни другого.

Он стоял у дверей и держался за поручень голой рукой. Обычный человек лет сорока, с усталым лицом и коротко остриженными волосами. И всё же пассажиры машинально отодвигались, освобождая вокруг него место.

Я поймала себя на том, что делаю то же самое.

Мужчина заметил мой жест и улыбнулся без веселья.

— Бояться нечего, — сказал он. — Я не заразный.

— Я знаю.

— Конечно. Вы же носите экспертный знак.

Я машинально коснулась лацкана пальто. После утреннего приказа знак следовало снять. Я даже не вспомнила об этом.

Он указал на него глазами.

— У вас скоро заберут?

Я не ответила.

— Вы тогда посмотрите, как быстро люди начинают замечать, что у них есть ноги. Отходят, не глядя.

Двери открылись. Мужчина вышел, не попрощавшись.

Я снова посмотрела на отражение.

Раньше мне казалось, что после разделения человек просто перестаёт быть целым. Я повторяла это студентам, судьям, родственникам истцов. Но что означало «перестаёт», если мужчина в трамвае думал, разговаривал, обижался и пытался шутить?

Я могла бы ответить на этот вопрос по протоколу. По закону. По результатам тысяч экспертиз.

Впервые мне не хотелось.

За пять минут до заседания я вошла в Палату разделений.

Под её высоким стеклянным сводом было прохладно. В длинном коридоре несколько человек сидели на скамьях, избегая смотреть друг на друга. У каждого в руках имелась папка или конверт. Одна женщина держала сразу два кольца на тонкой цепочке — знак того, что её дело завершилось примирением.

У входа в закрытое крыло висели часы без стрелок.

Я прошла мимо них и не сразу поняла, почему остановилась.

Из-за матового стекла, отделявшего крыло от коридора, донёсся знакомый звук.

Три удара.

Пауза.

Один.

Я приложила пальцы к холодной поверхности.

Там, где не было ни двери, ни ручки, на стекле на мгновение проявилась тень ладони. Не моя: пальцы были длиннее, и один из них казался сломанным.

— Госпожа Вирс?

Я резко обернулась.

Передо мной стояла секретарь в чёрном форменном платье. У неё были светлые волосы, плотно убранные в узел, и маленький серебряный прибор у горла.

— Вас ожидают.

Я снова посмотрела на стекло.

Там уже ничего не было.

— Вы слышали стук?

Секретарь проследила за моим взглядом. Её лицо не изменилось, но рука на мгновение прикрыла прибор у горла.

— В закрытом крыле ведутся работы.

— Там нет ремонта.

— Пожалуйста, пройдёмте.

Она пошла так быстро, будто разговор был опаснее опоздания.

⁂

Предварительные слушания обычно проводили в маленьких помещениях без публики. Моё назначили в зале, рассчитанном как минимум на сотню человек.

Там было пусто.

Судейское место располагалось высоко над полом. Под ним стояли два кресла, обращённых к столу с регистрационным стеклом. Одно — для носителя. Второе — для сущности. В делах, где иск подавала душа, кресло истца оставалось незанятым до самого разделения.

В моём случае оно было сдвинуто чуть вперёд.

Нелепая деталь, но я сразу её заметила. Кресла должны стоять на одной линии: так требовал протокол равенства сторон.

— Прошу занять место ответчика, — сказала секретарь.

— Я прошу зафиксировать нарушение расстановки.

— В чём именно?

— Кресло истца находится ближе к стеклу.

Она посмотрела на него. На секунду мне показалось, что женщина растерялась.

— Оно стояло ровно, когда я входила.

Затем поправилась:

— Замечание будет внесено в протокол.

Я села.

На возвышении появился не судья Рейн, а узколицый распорядитель заседания в синем мундире. На столе перед ним лежала тонкая пластина с подписью председателя закрытой коллегии. Значит, Рейн наблюдал за процессом или заранее утвердил его ход. В обоих случаях это было дурным знаком.

— Дело Вирс против Вирс, — объявил распорядитель. — Рассматривается ходатайство истца об установлении временного раздельного статуса и назначении независимой проверки. Ответчик присутствует?

— Присутствует, — ответила я.

— Истец?

Кресло истца оставалось пустым.

Регистрационное стекло медленно потемнело. По его поверхности прошла серебряная полоса, похожая на след от прикосновения мокрого пальца.

— Присутствует, — объявил прибор ровным механическим голосом.

Я почувствовала резкое тепло под грудиной.

Это была она.

Впервые в жизни я услышала не то, как говорят о моей душе, а то, как её признают отдельной стороной.

— Возражения против регистрации? — спросил распорядитель.

— Есть. Я требую проверки независимого волеизъявления истца. И возможности ознакомиться со способом подачи заявления.

— Способ подачи засекречен до окончания предварительной проверки.

— По какому основанию?

Распорядитель провёл пальцем по пластине.

— По решению судьи Эльвара Рейна.

— В протоколе нет ни одного признака непосредственной угрозы. И всё же вы ограничили мои права до слушания.

— Основания представлены истцом.

— Пусть истец их назовёт.

В зале стало тихо. На регистрационном стекле появилась бледная линия. Она поднималась, опускалась, затем застыла.

Я знала эту систему: сущность не говорила словами, пока оставалась связана с телом. Прибор определял выбор из ограниченных вариантов. Да, нет, отказ, требование отложить вопрос. Любой иной ответ считался вмешательством носителя.

— Истец отказывается оглашать основания при ответчике, — сообщил прибор.

— Поразительная смелость, — сказала я. — Попросить забрать у меня жизнь и отказаться объяснять почему.

Линия на стекле вздрогнула.

На мгновение мне показалось, что она хочет ответить. Не по протоколу. По-настоящему.

Но распорядитель уже продолжал:

— Суд располагает свидетельским заявлением, подтверждающим непосредственный характер угрозы. Свидетель допущен по особому порядку.

— Кто он?

Распорядитель перевернул лист.

— Дайн Кервер.

Я не сразу узнала имя.

Не потому, что забыла. Наоборот: я много лет старалась не произносить его. В памяти оно сохранилось в виде номера на белой двери операционной. Девять — ноль — семнадцать.

Мужчина, для которого я подписала разрешение на разделение без полноценного подтверждения его согласия.

Мужчина, которого я считала спасённым.

— Это невозможно, — сказала я.

— Почему?

Я посмотрела на распорядителя. Он не мог не знать.

— После разделения Дайн Кервер юридически прекратил существование как носитель. Его имя перешло сущности. Если свидетель — душа Дайна, вы обязаны обозначить её статус.

— Свидетель не является душой, — ответил распорядитель.

Из боковой двери вышел человек.

У него было то же лицо, какое я помнила девять лет назад, только старше: глубокая складка у рта, серые нити в волосах, жёсткое спокойствие во взгляде. Он двигался без спешки. На воротнике не было гражданского знака.

Дайн остановился напротив меня.

Я ждала обвинения. Или просьбы. Или хотя бы злости.

Но он смотрел на меня так, словно сравнивал с изображением, которое держал в памяти слишком долго.

— Вы помните мои последние слова, госпожа Вирс? — спросил он.

Мне пересохло во рту.

— Да.

— Повторите.

— «Спаси меня».

Дайн кивнул.

— Именно. Я просил спасти меня.

Он подошёл ближе. Судебный распорядитель не остановил его.

— А вы решили, что мне не понадобится право отказаться.

На секунду я снова оказалась в операционной: липкая от дезинфектора перчатка, мокрые волосы Дайна на подушке, красная лампа над дверью. Тогда я видела, как монитор отсчитывает чужие удары сердца. Но не видела, что человек передо мной старается вдохнуть для ещё одного слова. Мне хватило первых двух — так было проще выдержать страх, что он умрёт прежде, чем я сделаю хоть что-нибудь.

В памяти внезапно всплыла деталь, которой я никогда не записывала в отчёте. Дайн пытался удержать мою перчатку двумя пальцами. Слишком слабыми, чтобы сжать, и достаточно настойчивыми, чтобы я ощутила это даже сквозь резину. Я решила, что он просит не уходить. Осталась у его изголовья — и всё же не дала ему договорить.

В ту ночь в операционной было два вида времени: время прибора, отсчитывавшего, сколько ещё выдержит сердце, и время человека, которому нужен был хотя бы ещё один вдох. Я выбрала первое, потому что оно имело цифры. Потому что в цифрах можно было спрятать собственный ужас.

Теперь Дайн стоял передо мной. Ни один аппарат не определял, сколько ему стоило прийти сюда, назвать меня по имени и не закричать.

— Я девять лет репетировала, что скажу вам, если мы встретимся, — произнесла я.

— А я — что вы ответите, когда я спрошу, зачем вы перестали меня слушать.

— Я боялась, что вы умрёте.

— Я тоже. — Он помолчал. — Это единственное, что мы тогда чувствовали одинаково. Но вы почему-то решили, что этого достаточно, чтобы говорить за двоих.

Мне захотелось попросить прощения сразу: одно слово, после которого можно выпрямить спину. Я открыла рот и поняла, что даже теперь хочу получить облегчение прежде, чем спросить, нужно ли оно ему.

— Я не прошу вас простить меня, — сказала я наконец. — И не могу вернуть вашу жизнь прежней. Я могу только подтвердить вслух, что знала: это не было согласием.

Дайн впервые отвёл взгляд от моего лица. Не в знак примирения. Скорее, чтобы спрятать что-то слишком личное от чужого зала суда.

— Запишите, — сказал он. — Не для меня. Чтобы в следующий раз, когда вам покажется, будто человек слишком долго отвечает, вы вспомнили эти секунды.

Я подняла руку, требуя включить в протокол запрос о выдаче исходной звуковой ленты операции. Не заключения, составленного после разделения, а ленты целиком — с вопросами, промежутками тишины и словами, которые сочли медицинским шумом. Распорядитель не спросил, почему я добиваюсь доказательства против себя.

— Архивный носитель недоступен для предварительного слушания, — ответил он.

— Значит, запишите отказ суда предоставить его. Отдельной строкой. Не в приложении, которое можно изъять.

Я почувствовала, как в зале изменилось отношение ко мне: ответчица только что попросила закрепить возможность собственного обвинения. Если записи не сохранились, эту строку потом предъявят мне вместе с девятилетним разрешением. И всё-таки я не отозвала требование.

Тогда Дайн положил на стол серую пластину. Она была пустой: ни имени, ни даты рождения, ни номера гражданского дела. Только продольная трещина, будто кто-то пытался разломить её и не смог.

— Девять лет назад вы подписали моё убийство, — сказал он спокойно. — Только забыли проверить, умер ли я.

Из регистрационного стекла донёсся короткий металлический щелчок.

Потом ещё два.

Пауза.

Последний удар.

Распорядитель нахмурился и наклонился к прибору.

На нём горели три полосы.

Тёмная — напротив моего кресла.

Серебряная — напротив пустого.

И третья, почти прозрачная, между ними.

— Ошибка регистрации, — произнёс распорядитель.

Он нажал кнопку сброса.

Третья полоса осталась на месте.

Тогда Дайн впервые отвёл от меня взгляд. Посмотрел не на прибор, а в пустое пространство справа от моего плеча.

Его лицо побелело.

— Нелла, — выдохнул он, и все девять лет между нами вдруг исчезли. — Что бы вы сейчас ни услышали, не отвечайте.

Кто-то за моей спиной придвинул к столу третье кресло.

И голос, которого не было ни у одного из присутствующих, произнёс очень тихо:

— Поздно.

ГЛАВА 2

Протокол отсутствия

— Поздно.

Голос прозвучал совсем рядом, чуть выше моего правого плеча. Не шёпот и не крик. Обыкновенный голос человека, который сообщил о задержавшемся поезде и не собирался повторять сказанное.

Я резко обернулась.

Между моим креслом и пустым креслом истца стояло третье. Узкое, с прямой спинкой, обитой потёртой тёмной кожей. Его ножки оставили на светлом полу четыре неглубокие борозды. Я знала этот зал: по правилам два кресла ставили строго по разметке, чтобы стороны находились на одинаковом расстоянии от регистрационного стекла. Но ещё до начала слушания кресло истца оказалось сдвинуто вперёд. Третьему здесь и вовсе было не место.

На нём никто не сидел.

И всё же подушка медленно расправлялась, словно сидевший только что поднялся.

Я посмотрела на Дайна. Он стоял у свидетельского стола, прижав пальцы к краю столешницы. Человек, который пришёл обвинить меня, побледнел до серого оттенка своей безымянной пластины.

— Вы это видите? — спросила я.

Дайн не ответил.

— Прошу не обращаться непосредственно к свидетелю, — произнёс распорядитель.

Мне хотелось спросить, не видит ли он тоже лишнего кресла. Но вопрос, на который можно ответить «да», «нет» или «я не понимаю, о чём вы», слишком легко исчезает из судебной стенограммы. Я выбрала другую формулировку.

— Прошу внести в протокол фактическое количество кресел перед регистрационным столом.

Секретарь у дальней стены подняла голову. Её маленький серебряный прибор на горле мигнул, хотя она молчала.

— Два, — сказал распорядитель.

— Пересчитайте.

— Госпожа Вирс, я не позволю превращать процесс в демонстрацию вашего профессионального остроумия.

— Тогда прошу пригласить специалиста по материальному учёту. Любого, кто умеет считать до трёх.

Дайн коротко, почти незаметно выдохнул. Я не была уверена, что это был смех.

Секретарь подошла к третьему креслу. Взгляд её скользнул по спинке, опустился ниже и задержался на полу. Она не пыталась прикоснуться к обивке. Вместо этого прошла вдоль разметки, осторожно огибая предмет, которого, по словам распорядителя, не существовало.