Договор пустоты. Книга первая. Голос, который ушёл

Позже, когда стемнело, пришёл Ульф.

Он вошёл без стука, поставил на стол бутылку, обтёртую, с тёмной жидкостью внутри, и сел, кряхтя. Суставы его хрустели, как сухие ветки.

— Пей, — сказал он.

Эдвард отпил. Жидкость обожгла горло, и он закашлялся.

Ульф усмехнулся:

— С севера привёз. Там, говорят, уже не пьют. Только столбы.

Он посмотрел на Эдварда, и в глазах его было что-то, чего Эдвард не мог прочитать.

— Ты нашёл кость, — сказал Ульф.

Эдвард не удивился.

— Откуда знаешь?

— Пахнет. Как мокрый камень. Столбы всегда так пахнут, когда зовут. — Ульф отпил из кружки. — Выброси её. Или закопай. Но не держи при себе.

— Что это значит?

Ульф поставил кружку на стол, покосился на окна, понизил голос.

— Слышал про Первых? — спросил он.

— Старые сказки.

— Сказки, в которых кость, камень и слово открывают Трон. — Ульф отпил, поморщился. — Это не сказки. Это предупреждение. Они выковали ключи, потому что знали: Трон — это клетка для того, кто спрашивает. И если клетка откроется, никто уже не вспомнит, как его зовут. — Он кивнул на спящего Дэвина. — Твой сын слышит то, чего не слышат другие. Каратели уже идут за ним.

— Ты бредишь.

— Может, и бред. Но Каратели уже в долине. Остальное узнаешь позже. Если выживешь.

Эдвард сжал кулак. Осколок кости в кармане стал ледяным, и трещина на ладони запульсировала. «Значит, это правда. Поэтому Каратели здесь. Они не за мной — за ним». Внутри что-то оборвалось, но он не позволил себе паниковать. Только спросил:

— Что им нужно от него?

— Не знаю. Но они не остановятся. Ты должен увести мальчика.

— Куда?

— На север. В Гавани. Там он будет в безопасности. — Ульф отпил из бутылки. — Но и там не задерживайся. Трон повсюду.

Он повернулся к двери, но остановился.

— Мой дед рассказывал: одна женщина отдала столбу способность узнавать мужа, чтобы он вернулся. Он вернулся, но стал чужим. Сорок лет она жила с незнакомцем. А когда он умер, она поняла, что не помнит, был ли он вообще. — Ульф посмотрел Эдварду в глаза. — Не повторяй её судьбу.

И ушёл, не прощаясь.

«Бежать? Куда? От Трона не убежишь. А если остаться — Дэвина заберут. Выбора нет».

Уже на пороге он вдруг добавил, не оборачиваясь:

— Есть ещё человек по имени Веран. Он собирает людей в Зале и обещает, что Трон можно накормить не поодиночке, а всем миром. Я бы туда не пошёл, но люди устали. Если Каратели не успеют — может, он успеет.

И ушёл.

Ночью Дэвин проснулся.

— Пап... — прошептал он, и в голосе его был страх, не сонный, а острый. — Пап, там кто-то поёт.

— Тебе приснилось. Спи.

— Нет, правда. — Дэвин сел, подтянул одеяло к подбородку. — Это было под кроватью. Как будто кто-то зовёт меня. — Он помолчал. — Оно знает моё имя. И ещё оно спрашивает: «Кто ты?» — но я не отвечаю, потому что боюсь, что забуду.

Эдвард подошёл, сел на край кровати. В темноте глаза Дэвина блестели.

— Это ветер, — сказал он. — Просто ветер в щелях.

— Ветер не зовёт по имени.

— Иногда зовёт. Если много слушать.

Дэвин покачал головой:

— Ты мне не веришь.

— Верю. — Эдвард положил ладонь ему на лоб. Лоб был горячим, но Эдвард не чувствовал тепла. — Но это не по-настоящему. Просто сон. А сны уходят.

— А если не уйдут?

— Тогда я прогоню.

Дэвин вздохнул, лёг, но глаза не закрыл. Он смотрел в потолок, где трещина змеилась от печи к окну.

— Пап, а ты правда никуда не уйдёшь?

— Спи.

— Ты не ответил.

— Я здесь. Рядом. И никуда не денусь. — Эдвард накрыл его одеялом, поправил край. — Спи. Завтра рыба сама в сеть полезет.

Дэвин слабо улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Ты всегда так говоришь. А рыба всё равно не лезет.

— Значит, завтра полезет.

Он сидел рядом, пока дыхание сына не стало ровным. Потом встал, подошёл к окну. В темноте, у кромки воды, что-то шевельнулось — тень, но не от человека. Она стояла столбом, и от неё пахло мокрым камнем.

Эдвард сжал осколок кости в кармане. Тот был ледяным.

Утром Дэвин нашёл на берегу ракушку.

Серую, с трещиной вдоль края, похожую на расколотый зуб. Она лежала в мокром песке, и когда Дэвин поднял её, оказалась тёплой.

— Слышишь? — протянул он Эдварду. — Она шепчет.

Эдвард приложил ракушку к уху. Раньше в ней шумело море — далёкий гул, как кровь в висках. Теперь — тишина, как в доме, где остановились часы. Он прислушался сильнее. Где-то глубоко, в центре спирали, что-то едва слышно скреблось — не шум волн, а звук, с которым осыпается сухой песок. И в этом звуке бился вопрос, от которого Эдвард на миг забыл, как его зовут. Он отнял ракушку. Ухо заложило. Море, которое он знал, умерло.

— Это просто ракушка, — сказал он, но не выбросил.

— Она тёплая, — сказал Дэвин. — Даже когда вода холодная. Как будто кто-то держал её в руках.

Эдвард спрятал ракушку на груди, под рубахой, рядом с осколком кости. И когда он это сделал, ему показалось, что внутри него что-то сдвинулось — не больно, но необратимо, как будто дверь, которую он всегда держал закрытой, приоткрылась на волос.

Вечером Ульф пришёл снова. Он был бледнее, чем вчера, и тяжело дышал, как будто шёл через буран.

— Я был у столба, — сказал он, не садясь. — Он спрашивал о тебе.

Эдвард замер.

— Что ты ему сказал?

— Ничего. — Ульф усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Он и так знает. Он всегда знает.

Он наклонился вперёд, понизил голос:

— Каратели уже ищут тех, кто слышит столбы. Мальчиков. Девочек. Тех, кого Трон зовёт по имени. Твой сын — один из них. Я слышал, как он говорит во сне. Он поёт ту же песню, что и камни. А потом просыпается и не помнит, как меня зовут. Вчера спросил: «Дядя, а ты кто?» — и смотрел так, будто видит впервые. Это не просто сон, Эдвард. Это уже началось.

— Что им нужно от него?

— Не знаю. Но они не остановятся. Ты должен увести мальчика. И не бери с собой кость. Она будет звать его, как маяк.

Он повернулся к двери и вышел, не прощаясь.

Ночью Дэвин снова проснулся.

— Пап, вода в ведре тёплая. И она пахнет морем.

Эдвард вышел во двор. Ведро стояло у порога. Вода в нём была тёплой и солёной, хотя на улице стоял холод. Дэвин подошёл следом, босой, и остановился у ведра. Он опустил руку в воду — и на мгновение его глаза стали пустыми, как у человека, который смотрит внутрь себя.

— Я знаю, ты здесь, — прошептал он. И в глубине его зрачков мелькнуло что-то, похожее на ответ, который он не решился произнести. Эдвард встряхнул его, и Дэвин вздрогнул, будто очнулся от ледяной воды.

Эдвард схватил его за плечо.

— Дэвин!

Мальчик вздрогнул, моргнул, и пустота ушла. Он посмотрел на отца, и в его глазах снова был страх.

— Пап, он был во мне. Совсем близко.

Внутри Эдварда что-то дёрнулось. «Он уже внутри него. Я не могу ждать». Захотелось закричать, встряхнуть сына, сказать, что это не может быть правдой. Но он сдержался. Только глубже вбил ноготь в трещину на ладони.

Эдвард выплеснул воду на землю. Она впиталась не сразу, оставив тёмное пятно в форме ладони.

Он вошёл в дом, достал из-под кровати старый мешок и начал складывать вещи. Дэвин молча смотрел, как отец собирается. Потом встал, взял свои рисунки и сунул их в мешок.

— Мы уходим? — спросил он тихо.

Эдвард кивнул.

Дэвин прижал ракушку к груди и вдруг сказал:

— Он сказал, что мы придём.

Эдвард замер.

— Кто?

Дэвин не ответил. Он смотрел на отца, и в его глазах было что-то, чего Эдвард не мог понять.

— Идём, — наконец произнёс мальчик.

Они вышли в серую ночь. На горизонте, за туманом, что-то светилось. Не солнце. Другое.

ГЛАВА 4. УХОД

Он проснулся оттого, что в груди зияло, как в выпотрошенной рыбе. Не холодно — выпотрошенно. Как будто кто-то вынул из него все внутренности и оставил только кожу и кости.

Эдвард лежал на спине и смотрел на трещину в потолке. За окном серело. В доме было тихо, только дыхание Дэвина — ровное, как море в штиль. Мальчик спал, свернувшись клубком, пальцы сжимали край одеяла, словно держались за что-то важное.

«Это плата. Я отдал холод, когда нёс его через снег. Теперь понимаю, что отдал навсегда». Он сел. В голове всплыло лицо Лианы — её улыбка, которая исчезла вместе с теплом. Он уже не мог вспомнить, как она смеялась. Только знал, что когда-то смеялась. И этого знания было недостаточно, чтобы согреться.

Где-то на грани слуха прозвучал вопрос — не словами, а пустотой, от которой забываешь, как тебя зовут. «Кто ты?» — шепнуло внутри, и Эдвард сжал виски, отгоняя наваждение. Ответ давался всё труднее, будто имя собственное стиралось, как след на песке.

— Я ещё помню тебя, — прошептал он, глядя на сына. — Я ещё помню.

Но голос его был пустым, как доска, с которой стёрли все надписи.

Он встал, надел сапог. Второй порвался, пришлось замотать тряпкой. Пальцы не слушались. Он уронил нож, выругался, но без злости — просто по привычке. Поднял нож, сунул за пояс. На стене висел рисунок Дэвина: человечек с палкой, солнце, лодка. Эдвард сорвал его, сложил вчетверо, сунул за пазуху, туда, где когда-то билось сердце. Сердце билось — но он не чувствовал его.

В окно он увидел их: тёмные фигуры на дороге, что вела от перевала. Каратели. Четверо, в длинных плащах, с жезлами на поясах. Они шли не быстро, но целеустремлённо, как люди, которые знают, кого ищут.

Один из них, идущий последним, беззвучно шевелил губами, будто повторял вопрос, которого Эдвард не слышал, но чувствовал кожей. На мгновение он забыл, что должен разбудить сына, и стоял, глядя, как фигуры приближаются.

«Они пришли за ним. Трон зовёт Слово. А Слово — это мой сын». Внутри всё сжалось, как перед ударом.

Он растолкал Дэвина.

— Вставай. Быстро.

Дэвин сел, протирая глаза. В комнате было холодно, и он ёжился, натягивая одеяло до подбородка.

— Я не хочу вставать.

— Надо.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Дэвин вздохнул, сполз с кровати и начал одеваться, не открывая глаз. Он натянул куртку задом наперёд, застрял, потом вынырнул из неё, как из воды, и мрачно уставился на сапоги.

— Пап, а сапоги можно не надевать?

— Нельзя.

— А если я их потеряю?

— Как можно потерять сапоги, если они на ногах?

— Ну... — Дэвин задумался, потом натянул один сапог на левую ногу, второй — тоже на левую. — Вот так, например.

Эдвард, уже застегнувший плащ, обернулся и увидел, как сын стоит, пошатываясь, с двумя сапогами на одной ноге, а вторая босая, и пытается сделать шаг.

— Что ты делаешь? — вырвалось у него.

— Одеваюсь.

— Это неправильно.

— Я знаю. Но мне кажется, так смешнее.

Эдвард не сдержал улыбки, хотя внутри у него всё было натянуто, как струна. «Даже сейчас он пытается шутить. Может, так ему легче».

— Снимай. Быстро. Каратели уже у деревни.

— А что им нужно? — Дэвин наконец натянул сапоги правильно, но шнурки завязал бантиком с одним ухом.

— Не знаю. Но лучше не проверять.

Он присел, поправил сыну шнурки, затянул потуже. Дэвин смотрел на него сверху вниз, и в глазах его уже не было сна — только тревога, которая быстро вытесняла остатки утра.

— Пап, а мы успеем?

— Успеем. — Эдвард встал, взял его за руку. — Только не отставай.

— Я не отстану. Я быстрый, как... как рыба, которую ты не поймал.

Эдвард сжал его ладонь, и они вышли из дома, оставив за спиной тёплый хаос утра, который уже начал остывать.

Они вышли через заднюю дверь, пробрались огородами к тропе, что вела на перевал. Уже поднимаясь, Эдвард обернулся. Внизу, у его дома, остановились Каратели. Один из них, с жезлом, направился к двери. Другой поднял голову и, казалось, посмотрел прямо на склон.

Эдвард пригнулся, утащил сына за камень.

— Найдут? — прошептал Дэвин.

— Нет. Бежим.

— А почему они пришли? — Дэвин держал отца за руку, и пальцы его были напряжены. — Что им нужно?

Эдвард не ответил. «Он не должен знать. Если я скажу, он испугается ещё сильнее». Но он не мог и соврать. Поэтому просто повторил:

— Не знаю. Идём.

Они шли молча. Ветер бил в лицо, но Эдвард не чувствовал холода — потому что холода внутри него уже не было. Там, где раньше была зима, теперь была тишина, глухая, как в доме, из которого ушли все.

К полудню они дошли до развилки. Одна дорога вела на запад, к Серому мысу, другая — на север, к Гаваням.

Эдвард остановился. Он смотрел на сына — волосы цвета ржавчины, глаза пасмурного неба, сапоги не по размеру. «Я не могу допустить, чтобы с ним случилось то же, что с Лианой».

— Иди на запад, — сказал он. — Там живёт Марта. Она тебя спрячет.

Дэвин остановился как вкопанный.

— А ты?

— Мне нужно отвлечь их. Я пойду на север, оставлю след. Потом вернусь за тобой.

— Ты врёшь. — Дэвин смотрел на него исподлобья. — Ты не вернёшься.

— Вернусь. Обещаю.

— Ты уже обещал! — Дэвин вырвал руку. — Ты всегда обещаешь, а сам!..

Он замолчал, но нижняя губа у него задрожала. Он сжал кулаки, и Эдвард увидел, как по щекам потекли слёзы — молча, без всхлипов.

— Ты не хотел меня брать, — сказал Дэвин тихо. — Ты оставляешь меня, потому что я мешаю.

Эдвард опустился на колени, взял его за плечи. «Скажи что-нибудь. Он ждёт. Он боится».

— Нет. Нет, Дэвин. Ты не мешаешь. — Он вытер его слёзы большим пальцем, но они текли снова. — Они пришли за тобой. Если я уйду один, они пойдут за мной. А ты спрячешься. Я вернусь. Обещаю.

— А если они тебя поймают?

— Не поймают.

— А если?

— Тогда я вырвусь. — Эдвард достал из-за пазухи ракушку и вложил её в ладонь сына. — Держи. Она тёплая. Пока она тёплая, я жив. Помни это.

Дэвин сжал ракушку. Пальцы у него дрожали. Внутри ракушки, под теплом, бился едва слышный шёпот — не море, а вопрос, от которого по спине бежали мурашки. Дэвин не разжал пальцы: пусть лучше спрашивает, чем молчит.

Потом он сунул руку в карман, долго шарил и вытащил маленький гладкий камушек — серый, с белой прожилкой, похожий на глаз.

— А это тебе. — Он вложил камушек в ладонь отца. — Чтобы ты помнил, что я жду.

Эдвард сжал камушек. Тот был тёплым от руки сына.

— Я буду ждать, — сказал Дэвин. — Каждый день. На берегу. И если ты не придёшь...

— Я приду.

— Но если не придёшь, я сам пойду тебя искать. — Он поднял глаза, и в них была не детская решимость, а что-то взрослое, пугающее. — Я не останусь ждать вечно.

Эдвард обнял его — крепко, как будто хотел запомнить тепло, которое уже почти ушло. Дэвин уткнулся лицом в его куртку и заплакал — уже не сдерживаясь, взахлёб, по-детски.

«Зачем я это делаю? — мелькнуло в голове. — Я же ничего не чувствую». Он прижал Дэвина крепче, и где-то на краю сознания шевельнулось что-то тёплое, но тут же исчезло. «Нет, не чувствую. Просто знаю, что так надо». Дэвин плакал, и Эдвард гладил его по спине — раз, два, раз, два, — как будто выполнял заученное движение. «Скорее бы он замолчал». Мысль была стыдной, но он не мог её прогнать. Она ворочалась внутри, как зверь. «Я плохой отец. Я должен хотеть, чтобы он успокоился не потому, что я устал, а потому что я люблю его». Но любви не было. Только глухое раздражение и ужас от самого себя. Эдвард сжал зубы и продолжал гладить сына. Раз, два. Раз, два.

А когда всхлипы стихли, Эдвард с ужасом понял, что испытал облегчение. Он не хотел этого чувствовать. Но это было сильнее его.

— Пап, ну пожалуйста... не уходи...

— Я вернусь, — прошептал Эдвард, гладя его по волосам. — Слышишь? Вернусь.

Дэвин отстранился, вытер лицо рукавом, шмыгнул носом.

— Только не забудь про белое солнце. Ты обещал нарисовать. Я не умею.

— Нарисуем. Вместе. Когда я вернусь.

Эдвард встал. Дэвин не двинулся с места. Он стоял на тропе, прижимая ракушку к груди, и смотрел, как отец уходит на север. Ветер трепал его рыжие волосы, и солнце — серое, тяжёлое — висело над ним, как чернильное пятно.

Эдвард не оглядывался. Он шёл быстро, не разбирая дороги. Позади, на повороте, он заметил тёмную фигуру — один из Карателей, отделившийся от остальных. Тот стоял на холме и смотрел в его сторону.

Эдвард не спрятался.

Наоборот, он выпрямился, замедлил шаг. «Пусть видит. Пусть идёт за мной. Пусть уводит Карателей от сына».

Он остановился, прижал лезвие к ладони. Кожа разошлась с тихим треском, как пересохшая земля. Боль — глухая, будто рука чужая. Он сжал кулак, и тёмная кровь упала на камень. Пальцы двигались, но он не чувствовал их силы. Только онемение, поднимавшееся к локтю.

На мгновение Эдвард забыл, куда идёт и зачем. Перед глазами встала серая пелена, и в ней — вопрос, который он не успел разобрать. «Дэвин», — прошептал он, и имя вернуло его, как холодная вода возвращает утопающего.

«Он не чувствовал боли. И от этого стало страшнее, чем если бы чувствовал».

Пусть идут за ним. Пусть не сомневаются. Он вытер лезвие о штанину и пошёл дальше, оставляя за собой кровавый след — слишком явный, чтобы его не заметили.

Он шёл так до самого перевала, не оглядываясь, и только когда в груди у него что-то оборвалось, остановился, прислонился к скале и закрыл глаза.

Имя сына снова ускользало. «Дэвин». Он прошептал его. «Дэвин». Имя вернулось, но оставило после себя привкус пепла.

Он пошёл дальше. Левая рука, та, что с трещиной, висела плетью, и пальцы не сгибались. Эдвард сжал её правой, как чужую, и побрёл в серый туман.

Ветер стих. Слишком резко, как будто кто-то закрыл дверь. Эдвард остановился, прислушался. Сзади — шорох. Не шаги. Что-то скребло по камням, как когти. Он обернулся — никого. Только серая тень у дерева, слишком высокая, чтобы быть человеком. Он моргнул — тень исчезла.

Но прежде чем исчезнуть, она будто произнесла вопрос без слов, и Эдвард почувствовал, как имя сына на мгновение стирается из памяти, оставляя вместо себя ледяной след. Он сжал камушек Дэвина в кармане, и тепло вернулось, но ненадолго.

Эдвард не стал искать. Он пошёл дальше, сжимая камушек Дэвина в кармане, но спина его ещё долго помнила этот взгляд.

ГЛАВА 5. ПРИКАЗ ИЛЬДЫ

Внизу, у подножия башни, горел квартал.

Не пожаром — эвакуацией. Телеги скрипели по мостовой, гружённые тем немногим, что людям разрешили забрать: одеяла, инструмент, дети. Каратели шли вдоль колонны и считали головы, вычёркивая имена из списков сухими, точными движениями, как будто вычёркивали не людей, а цифры.

Линна остановилась у угла, пропуская телегу. На телеге сидела старуха, вцепившись в короб с рассадой — луковицы, земля, ничего ценного, — и Каратель, шедший рядом, коротко бросил:

— Короб не по списку. Оставить.

— Это всё, что у меня осталось, — сказала старуха.

— По списку — одеяло и инструмент. Короб не инструмент.

Старуха не отпустила короб. Каратель не стал спорить — просто подал знак, и двое подошли, взяли её под руки, свели с телеги. Короб остался лежать на мостовой, рассыпав землю.

Линна не остановилась. Она давно научилась не останавливаться.

У края площади она увидела старика. Он сидел на пороге своего дома — того самого, который должны были снести под расширение столбов, — и не двигался, сколько бы ему ни объясняли. Каратель присел перед ним на корточки, терпеливо, почти по-доброму:

— Отец, дом пойдёт под столб. Тебе нужно уйти. Мы не хотим применять силу.

— Я здесь родился, — сказал старик. — Здесь умру.

— Не в наших полномочиях это разрешить.

Старик не ответил. Он просто закрыл глаза, как будто разговор был окончен.

То, что случилось дальше, заняло меньше минуты, и Линна не стала смотреть до конца. Она свернула в переулок, прижавшись спиной к стене, и слушала, как площадь на мгновение замолкает, а потом снова наполняется скрипом телег — как будто ничего не произошло. Она знала: доложат, что старик «не подлежал переселению по возрасту». Так писали всегда.

Она поднялась к башне другой дорогой.

Это было хуже, чем пение. Когда они пели, она хотя бы знала, что Трон где-то рядом, и могла приготовиться. Теперь они стояли вдоль дороги, серые, тёплые, как спящие звери, и не издавали ни звука. Но в их молчании Линне чудился вопрос — не словами, а самим ожиданием, от которого хотелось зажать уши. Она ускорила шаг. Ей казалось, что тишина обволакивает её, забирается под одежду, липнет к коже.

У башни она остановилась, перевела дыхание. Ладонь сжимала жезл так, что костяшки побелели. Она ненавидела эту башню. Ненавидела запах мокрого камня, ненавидела лестницу, ненавидела ожидание приказа, который снова сделает её чужой волей. Но она знала: если не подняться, отец останется ненайденным.

«Сборщики — глаза и руки Ильды. Каратели — её кулак. Линна не любила ни тех, ни других, но носила форму Сборщика: так было надо».

Она вошла.

Башня встретила её холодом. Огонь в жаровнях горел синим — не согревал, а лишь освещал каменные плиты. Линна поднималась медленно, и каждый шаг отдавался в висках.

Наверху, у двери, ждала Марелла. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Линну, как на вещь, которую нужно решить: оставить или выбросить.

— Ты опоздала, — сказала она.

— Я шла пешком.

— Здесь все ходят пешком. — Марелла отступила в сторону. — Ильда ждёт.

Линна вошла.

Кабинет был круглым, как внутренность колодца. У окна, спиной к двери, стояла Ильда. Плечи её были прямыми, но пальцы, сжимавшие край подоконника, мелко дрожали.

— Ты видела квартал, — сказала Ильда, не оборачиваясь. Это не было вопросом.

— Видела.

— И что ты почувствовала?

Линна помолчала.

— То же, что и всегда. Ничего такого, что могла бы себе позволить.

Ильда усмехнулась — одними губами, без тепла.

— Хороший ответ. Он тебя переживёт.

Она наконец обернулась. За её спиной, на столе, лежали списки — сотни имён, расчерченных по кварталам, помеченных синим и чёрным. Линна знала: синим — переселённые, чёрным — те, кого столб получил на месте, без переселения.

— Орин привёл донесение из Гребня, — сказала Ильда. — Человек по имени Веран собирает людей. Добровольно. Говорит им, что нашёл способ договориться с Троном без потерь — не отдавать, а разделить всё поровну, всем миром. Называет это Согласием.

— И вы позволяете?

— Я не могу это запретить. Люди идут к нему сами. — Ильда взяла со стола один из чёрных списков. — В прошлом месяце из Зала, где он их собирает, не вышел никто. Ни один. Он называет это «первой волной, которая держит порог открытым для остальных».

Линна почувствовала, как в груди похолодело.

— Это же просто ещё один Трон. Только вместо одного — тысяча.

— Именно. — Ильда положила список обратно. — Но люди устали отдавать по одному. Им проще отдать всем сразу и поверить, что это в последний раз.

Она подошла к Линне ближе, и в её пустых серых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на прежнюю резкость.

— Вот почему мне нужна Кость раньше, чем до неё доберётся Веран. Если он первым найдёт способ соединить Согласие с настоящим Троном — то, что построено на костях тысячи добровольцев, будет уже не остановить ни мне, ни тебе, ни кому бы то ни было.

— Вы боитесь его больше, чем Трона?

— Трон я знаю тридцать лет. — Ильда отвернулась обратно к окну. — Верана я не знаю совсем. А это хуже.

Она помолчала, потом заговорила снова, уже деловым тоном:

— Тебе поручено дело. В Гаванях объявился человек, который называет себя Кость. Ты пойдёшь туда и приведёшь его.

Линна сжала жезл.

— Почему я?

— Потому что ты — Камень. А Камень должен связывать.

— Вы уверены, что он — Кость?

Ильда наконец повернулась. Её глаза были серыми и пустыми, как море. На груди, под тканью платья, тускло светилась Печать.

— Уверена, — сказала Ильда. — Столбы поют иначе. Они чувствуют его. — Она помолчала, и в голосе её мелькнула тень того, что она редко позволяла себе показывать. — И ещё они чувствуют, что клетка слабеет. Под Троном спит тот, кто спрашивает. Если он проснётся раньше, чем мы будем готовы, — уже не будет ни Кости, ни Камня, ни Слова. Только пустота, которая поглотит всех.

— Чем он уже начал платить?

— Всем.

Линна перевела взгляд на столбы за окном. Один из них подёрнулся дымкой, будто через него прошло что-то невидимое.

— А его сын? — спросила Линна. — Вы говорили, что у Кости есть сын.

— Мальчик. Десять лет. Он — Слово.

— Вы хотите, чтобы я привела обоих?

— Приведи Кость. Мальчик сам придёт. — Ильда подошла к столу, где лежала карта. — Сын всегда идёт за отцом.

Линна смотрела на карту. В углу лежал старый жезл — без кристалла, потёртый. Она узнала его.

— Это жезл моего отца.

Линна взяла жезл. Тяжёлый, потёртый. Она провела пальцем по выщербине на рукояти — помнила, как отец уронил его, когда учил её держать. Она тогда смеялась. Теперь ей хотелось, чтобы он уронил его снова, чтобы можно было поднять и вернуть. Но жезл был мёртвым. Как и всё, что он оставил после себя.