СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ ВОМБАТ-ГРАДА

— Чтобы выиграть, — продолжал папа, присаживаясь на корточки, — нужно стать частью его тишины.

И Ерик вдруг понял: папа не злится. Папа просто рядом.

Ком в груди чуть ослаб.

— Видишь, как шепчутся листья? Как пахнет сырая земля после утренней росы? Грибы — они как маленькие лесные мудрецы: не любят суеты.

Он бережно раздвинул траву рукой, показывая, куда смотреть.

— Иногда самое важное — не бежать вперёд, а замедлиться… и присмотреться. Вот тогда они и покажутся — будто сами решат, что ты готов их заметить. Давай попробуем по-новому: пятнадцать минут ищем, потом отдыхаем. А то ведь если бы грибы хотели, чтобы их хватали на бегу, — он хитро подмигнул, — носили бы яркие шляпки с колокольчиками!

Ерик задумчиво кивнул, сжимая в лапках корзинку, и они с папой двинулись дальше — уже медленнее, внимательно всматриваясь в узоры мха и травинок. А неподалёку мама Мирра тем временем учила Киару настоящему грибному волшебству.

— Видишь, солнышко? — Мирра мягко провела лапкой по траве, будто гладила невидимого зверька. — Вот тут, у корня папоротника… Пять минут терпения — и… О! Смотри!

Киара ахнула: из рыжего опада скромно выглядывала кремовая шляпка.

— Она как… как пуговица на земле! — прошептала Киара, боясь спугнуть находку.

Мирра рассмеялась:

— Точно! И таких пуговиц тут много — только они не любят, когда их торопят. Помнишь, как вомбаты роют норы? Медленно-медленно, но всегда добираются до цели!

— Значит, грибы — они как вомбаты? — удивленно наклонила голову Киара.

— Ага! — мама подмигнула.

Киара с мамой уже наполнили свою корзинку, когда рядом раздался глухой стук — это Ерик в отчаянии пнул корягу. Его колючки, обычно такие бойкие, грустно поникли, а голос дрожал:

— У меня никогда не выйдет! Они… они меня специально избегают!

Мирра тихо подошла и опустилась рядом, обняв его. В её лапке застрял маленький сухой лист — она перевернула его, показывая сыну, как свет играет в прожилках.

— Смотри-ка, — сказала она, — он кажется хрупким, но пережил все ветра. Помнишь, как ты прятался под одеяло от криков кукабарр? Говорил, что они смеются над тобой?

Ерик неуверенно кивнул, и мама продолжила, аккуратно поглаживая его:

— А теперь? Ты даже подражаешь их трелям утром! — Она ткнула пальцем в его бок, заставляя хихикнуть. — Страх — он как паутина: кажется, что она опутает тебя навсегда… пока не сделаешь шаг. И тогда понимаешь — ниточки рвутся, а ты становишься сильнее.

Ерик закрыл глаза. В темноте за веками он попытался представить эту паутину — тягучую, липкую, которая сковывала его лапки, когда он думал: «У меня не выйдет». Она была везде: в его колючках, в горле, в груди, где билось испуганное сердце.

— А если я не смогу её порвать? — прошептал он, не открывая глаз.

— Тогда порвём вместе, — вдруг раздался голос Киары.

Ерик удивился. Он думал, сестра давно убежала вперёд, собирая свои «пуговки». Но Киара стояла рядом и тоже закрыла глаза.

— Представь, что мы тянем её с двух сторон, — сказала она. — Я — за правый край, ты — за левый. Раз, два…

— Три! — выдохнули они вместе.

Ерик почувствовал, как в груди что-то лопнуло. Тихо, почти беззвучно. Как сухая ниточка, которая держалась дольше всех.

Он открыл глаза. Киара стояла перед ним, улыбаясь, а в её лапке всё ещё был тот самый золотистый цветок.

— Видишь? — сказала она. — Ниточки рвутся.

Ерик перевел дыхание. В груди стало легче. Не то чтобы страх исчез совсем — он просто стал… меньше. И теперь не мешал дышать.

Он посмотрел на свои лапки. Пустые. Но почему-то уже не такие беспомощные.

— Я попробую ещё раз, — сказал он. — Только… можно, ты будешь рядом?

Киара кивнула.

— Конечно. Я же твоя сестра.

Она подняла с земли одинокий гриб, который Ерик не заметил в пылу досады:

— Вот же он! Прятался, ждал, когда ты успокоишься. Давай договоримся: каждый раз, когда страх шепчет «не выйдет», ты вспоминаешь кукабарр и говоришь: «Это просто паутина. Я её порву».

Ерик глубоко вздохнул и потянулся за грибом — на этот раз осторожно, как его научил папа.

Он не поверил сначала. Подумал — показалось. Но гриб был настоящим. Крепкий, пахнущий землёй и утренней росой, он словно вырастал прямо из солнечного луча, который пробился сквозь листву.

Ерик замер. Внутри всё сжалось — вдруг это сон? Вдруг гриб исчезнет, как только он протянет лапку?

Но гриб никуда не исчезал. Он ждал. Терпеливо, как учат в лесу.

— Ну давай, — прошептал Ерик, сам не зная, кому это говорит — себе или грибу.

Он медленно, очень медленно приблизился. Вспомнил, как папа раздвинул траву. Как мама смотрела на лес не глазами, а всем телом. Как Киара доверяла своему чутью, даже когда ошибалась.

Он протянул лапку.

И в тот миг, когда лапки коснулись шляпки, по колючкам пробежала дрожь. Не страха — другого. Как будто лес выдохнул: «Молодец».

Гриб легко отделился от земли. Ерик держал его в лапках, боясь сжать слишком сильно, и чувствовал, как внутри расправляется что-то тёплое.

— Нашёл, — сказал он тихо, для себя.

А потом, не сдержавшись, обернулся к папе, который стоял неподалёку и делал вид, что рассматривает кору старого эвкалипта.

— Папа! Я нашёл! Сам!

В голосе Ерика звенело что-то новое. Не гордость — она придет позже. А удивление. Настоящее, живое: «Я смог. Я правда смог».

Папа Элви подошел, присел рядом и долго рассматривал гриб в лапках сына.

— Хороший гриб, — сказал он наконец. — Настоящий лесной мудрец. Дождался своего.

Ерик улыбнулся. Впервые за этот день — по-настоящему.

Ерик ещё секунду сжимал в лапке гриб, будто проверяя, настоящий ли он, когда рядом затрещали ветки. Это Киара пробиралась сквозь кусты, размахивая золотистым цветком.

— Держи! — она торжественно протянула брату бархатистый бутон кенгуровой лапки. — Он волшебный! Вчера я положила такой под подушку — и сегодня нашла целую поляну грибов!

Ерик аккуратно взял цветок, проведя лапкой по его пушистым лепесткам. В его глазах мелькнула борьба — принять помощь или доказать свою самостоятельность. Наконец он твёрдо сунул цветок в карман рядом с пером кукабарры:

— Спасибо, но я сам найду свой гриб! — он выпрямился, внезапно осознав, что страх уже не сжимает его горло. — Тот, который… который будет ждать именно меня.

Киара согласно закивала — она понимала это чувство. И как будто в ответ на его слова, из-за тучи выглянуло солнце, окрасив поляну в медовые тона.

Корзинка, которую папа Элви сплел — он научился этому у вомбата Торра, — теперь радостно потяжелела, будто сама улыбалась их лесным находкам.

День незаметно перевалил за середину, а потом и вовсе начал клониться к вечеру. Солнце, которое утром играло в прятки с листвой, теперь медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в розовые и золотистые оттенки. Лес изменился: тени стали длиннее, воздух — прохладнее, а запахи — глубже, насыщеннее.

— Пора возвращаться, — сказал папа Элви, оглядываясь на наполненные корзины. — Грибы не любят ночную сырость.

Они пошли обратно той же тропой, но теперь никто не торопился. Ерик нёс свою корзинку, чувствуя, как она приятно оттягивает лапку. Внутри лежали его грибы — те самые, которые дождались. Он то и дело заглядывал под листья, которыми они были прикрыты, чтобы убедиться: они не исчезли, они настоящие.

Дома, у старого пня, где росло самое душистое чайное дерево, они разложили грибы и ягоды — горкой, травы — пучками.

— Теперь наша вечерняя фабрика открывается! — объявила мама Мирра, доставая сушильные нити. И все принялись за работу.

Мирра, усевшись поудобнее на мягком мху, ловко нанизывала грибы на упругие стебли травы. Её пальцы двигались плавно, будто танцевали — она улыбалась, прислушиваясь к тому, как грибы тихонько постукивают друг о друга.

— Видите, как они аккуратно висят? Как лесные фонарики! Так они и дышат, и друг друга не помнут.

Киара сидела рядом, сморщив носик от насыщенного аромата трав. Она выбирала самые пахучие листочки — один, другой, третий — и каждый раз подносила их к носу, зажмуриваясь от удовольствия.

— Этот пахнет мёдом! А этот… ой, как лимон!

Она вплетала их в свою соломенную шляпку, которая постепенно превращалась в волшебный «венец ароматов». Каждый раз, когда ветер шевелил листья, от шляпки тянуло то пряным, то сладким — будто Киара носила на голове целый сад.

Папа Элви, прикусив язык от усердия, завязывал фирменные «дружеские узлы». Его лапы, такие сильные и ловкие, сейчас двигались медленно, бережно — он обматывал каждую связку гибкой корой, приговаривая:

— Нежно, но надёжно — совсем как мы держим друг друга за лапки, когда идём через ручей.

Его узлы и правда выглядели как сплетенные лапки — крепкие, но мягкие. Киара, глядя на них, вдруг сказала:

— Пап, а можно мы теперь будем так называть — «завязать дружеский узел», когда миримся?

— Можно, — серьёзно ответил папа, но в глазах его плясали смешинки.

А Ерик… О, Ерик чувствовал себя главным хранителем. Он держал плоды давидсонии на широком листе лотоса, разложив их так ровно, будто это были не просто фрукты, а сокровища. Каждый раз, когда кто-то из семьи тянулся за очередным плодом, он торжественно протягивал лист, как настоящий лесной почтальон.

И когда мама ловила его взгляд, он таинственно прижимал лапку к кармашку, где лежали его сокровища: перо, напоминавшее, что страх можно перерасти, и цветок, доказавший, что чудеса — вот они, нужно только протянуть руку.

— Ерик, ты сегодня главный кладовщик, — улыбнулась мама.

Ерик выпрямился. Ему нравилось это слово. Кладовщик. Тот, кто хранит. Тот, кому доверяют самое ценное. И он хранил. С гордостью.

Когда последние грибы были нанизаны, а травы перебраны, мама Мирра поднялась и отряхнула лапки.

— Ну, а теперь моя очередь, — сказала она, забирая плоды давидсонии и горсть самых душистых листьев. — Кто пойдёт со мной печь пирог?

Киара тут же вскочила:

— Я! Я буду месить тесто!

Ерик хотел пойти тоже, но папа положил лапу ему на плечо:

— А мы с тобой пока костер разведем. И заодно посмотрим, какие звёзды сегодня вышли.

Киара с мамой ушли в дом, и вскоре оттуда потянуло тёплым, сладковатым запахом теста и пряных трав. А Ерик с папой остались у очага, складывая сухие ветки в правильном порядке — так, чтобы огонь разгорался медленно и держался долго.

— Хороший день, — сказал папа, когда пламя наконец охватило самые толстые сучья.

Ерик кивнул. Он смотрел в огонь, и в его голове проносились картины сегодняшнего утра: как он бежал вперед и возвращался с пустыми лапками, как паутина страха сжимала горло, как мамины руки обнимали его, как Киара сказала: «Порвём вместе». И как потом, в тишине, он нашёл свой гриб.

Он сунул лапку в кармашек и нащупал там цветок и перо. Они всё ещё были там. И всё ещё напоминали: он смог.

Когда пирог был готов, мама Мирра принесла его в беседку. Киара шла следом, гордая и раскрасневшаяся от жара печи.

— Самый вкусный пирог из всех, что мы пекли! — объявила она, и никто не стал спорить.

Аромат пирога с плодами давидсонии медленно растворялся в вечерней прохладе, а угли в очаге догорали, рассыпаясь рубиновыми искорками. В этот момент папа Элви аккуратно придвинул к себе пустую тарелку и сказал тем мягким голосом, который бывает только у родителей перед сном:

— Знаете, сегодняшний день напомнил мне одну историю…

— Когда я был совсем маленьким, — начал папа Элви, — я очень боялся грозы. Не дождя, а раскатов грома. Они раздавались так близко, что, казалось, само небо раскалывается пополам. Я прятался под корнями старого дерева и затыкал уши лапками.

Киара прижалась к нему ближе.

— И что же ты сделал? — спросила она шёпотом.

— Ничего, — улыбнулся папа. — Долгое время я просто пережидал грозу. Но однажды дедушка сказал: «Сынок, гром не злится на тебя. Он просто разговаривает с лесом. Давай послушаем вместе».

Папа Элви посмотрел на огонь.

— Мы вышли под дождь. Я дрожал, но дедушка был рядом. И вдруг я заметил: после каждого удара грома лес становился тише. Будто гром смывал с него всё лишнее. А когда выглянуло солнце, воздух пах так свежо, как ни в один другой день. С тех пор я полюбил грозы. Они напоминают мне, что даже самое страшное может закончиться чем-то чистым и новым.

Он замолчал. Угли в очаге тихо потрескивали.

Киара выдохнула:

— Так это была не сказка? Это правда было?

— Правда, — кивнул папа. — Каждый страх становится маленьким, когда рядом есть тот, кто держит тебя за лапу.

История закончилась. Угли в очаге тихо потрескивали, рассыпаясь рубиновыми искрами, а над поляной повисла та особенная тишина, которая бывает только после хорошего рассказа — когда слова еще звучат внутри, не успев стать просто воспоминанием.

Киара сидела, прижавшись к папиному боку, и улыбалась. Ей нравилось думать, что её папа когда-то был таким же маленьким, как они. Что он тоже боялся. И что он тоже победил.

— А ты до сих пор боишься раскатов грома? — спросила она шёпотом.

Папа Элви засмеялся — тихо, чтобы не спугнуть вечернюю тишину.

— Нет, — сказал он. — Теперь я их слушаю. В каждом раскате — своя сила. Нужно только перестать бояться и научиться её слышать.

Ерик, который всё это время молчал, вдруг поднял голову.

— Пап, а ты… ты тоже когда-то думал, что у тебя не получится?

Элви посмотрел на сына. В его глазах отражался свет догорающего костра — и ещё что-то, что Ерик не сразу смог назвать.

— Каждый день, — просто ответил папа. — Каждый день, когда я иду в лес, я думаю: «А вдруг сегодня я ничего не найду? А вдруг я заблужусь? А вдруг…»

Он не договорил. Ерик и сам знал эти «а вдруг». Они жили в нём с самого утра.

— Но я всё равно иду, — продолжил Элви. — Потому что однажды я понял: страх не уходит навсегда. Он просто становится меньше. Настолько, что ты перестаёшь его замечать.

— И как? — спросил Ерик. — Как сделать его меньше?

Папа протянул лапу и осторожно, будто боялся спугнуть, положил её на грудь Ерика — туда, где билось сердце.

— Делать то, что боишься. По чуть-чуть. Каждый день. А потом — возвращаться домой и рассказывать об этом тем, кто любит.

Он убрал лапу и улыбнулся.

— И ещё: всегда носить в кармане что-то, что напоминает: ты уже победил однажды. Значит, сможешь снова.

Ерик медленно кивнул. Его лапка снова легла на кармашек, где лежали перо и цветок.

Он подумал о том, как сегодня утром боялся, что ничего не найдёт. Как паутина страха сжимала его горло. Как он стоял с пустой корзиной и чувствовал себя самым неудачливым ёжиком в лесу.

А теперь…

Теперь он сидел у костра, рядом с семьёй, и в его кармане лежало сразу два чуда. А в корзине — грибы, которые он нашёл сам.

— Пап, — сказал он вдруг. — А можно завтра мы снова пойдём искать грибы?

Элви улыбнулся.

— Конечно.

— И я пойду первым, — добавил Ерик твёрдо. — Чтобы показать Киаре самые лучшие места.

Киара хотела возмутиться — но не стала. Она посмотрела на брата и вдруг поняла: он говорит серьёзно. Он действительно изменился. И ей почему-то стало от этого тепло.

— Ладно, — сказала она. — Покажешь. Но я всё равно найду больше.

— Посмотрим, — ответил Ерик, и в его голосе впервые прозвучало то, чего раньше никогда не было. Спокойная уверенность.

Когда наступало время спать, в семье Элви и Мирры был особый ритуал — «Спокойной ночи по-австралийски».

— Спокойной ночи, как квокка в мягком мхе! — зашептала Киара, обнимая брата так, будто он был хрупким цветком банксии.

— Спокойной ночи, как вомбат в глубокой норе! — ответил Ерик, сжимая её в объятиях, похожих на защитный кокон.

Папа Элви подхватил обоих детей и поднял в воздух, устроив «объятие летучей лисицы» — так крепко, чтобы они чувствовали себя под крылом, но так нежно, будто держал опавшие лепестки.

— Спокойной ночи, как семя банксии под теплым пеплом, — улыбнулась мама Мирра, поправляя их одеяло из папоротников.

В комнате стало очень тихо.

Ерик улыбнулся и закрыл глаза. Он чувствовал, как мамина лапка гладит его по колючкам, как папино дыхание согревает воздух рядом, как сестра сопит в подушку из мха.

И еще он чувствовал в кармашке два сокровища: перо кукабарры и золотистый цветок. Но теперь ему казалось, что там лежит что-то ещё. Что-то, чего он не мог потрогать, но знал наверняка.

Это была тихая, теплая уверенность: он справится. Снова. Если будет страшно — он вспомнит сегодняшний день. Как паутина рвалась, когда он делал шаг. Как гриб ждал его. Как папа сказал: «Ты уже победил однажды. Значит, сможешь снова».

За окном шуршали листья эвкалиптов. В очаге догорали угли. А маленький ёжик Ерик, который сегодня утром боялся, что у него ничего не выйдет, спал спокойно и крепко, как семя банксии под теплым пеплом, которое знает: когда придет время — оно прорастет.

Глава 9. Великий побег.

В уютном Вомбат-Граде, где эвкалипты шепчутся по ночам, а по утрам пахнет свежими оладушками, жила дружная семья вомбатов. Папа Торр — мастер на все лапы, мама Милли — хранительница домашнего уюта, чьи пироги славились на всю округу, и их сын Винсент — неугомонный выдумщик, чьи идеи всегда пахли приключениями.

В то утро Винсент проснулся оттого, что в окно светило не просто солнце, а целый розовый пожар — точь-в-точь как на картинке в маминой книжке про отважных вомбатов-одиночек.

И он решил: пора!

Да-да, тот самый Винсент! Неугомонный житель Вомбат-Града, заводила всех дворовых игр и любимый сын папы Торра и мамы Милли, которые славились на весь город своим терпением и мудростью.

Мысли в его голове носились, как стая бешеных шмелей: «Дикарь! Побег! Свобода!». Нельзя было терять ни секунды. Он сорвался с кровати так стремительно, что одеяло взлетело следом, как парашют, и маршем направился к шкафу. Впереди — великие дела, а время не ждёт. Нужно было действовать по плану.

Пока мама Милли звенела сковородками, готовя завтрак, а папа Торр с важным видом копался у фундамента веранды, Винсент действовал. Он тайком собрал самое важное. Сухари — чтобы не умереть с голоду в диких землях, один он надкусил сразу, для храбрости, и тут же пожалел, но отступать было поздно. Папину клетчатую куртку — потому что ночи у костра бывают холодными, а папины вещи пахнут домом. И палку с блестящим фантиком — это главное оружие: если враг увидит такой блеск, он сразу поймет, что перед ним настоящий воин.

Он завязал узелок и вдруг замер. В комнате стало тихо-тихо. Только часы на стене тикали: «Тик-так, тик-так», — будто спрашивали: «Ты уверен?» Винсент подумал, что часы, наверное, волнуются. Но он им ничего не ответил.

Сегодня он станет дикарем. Настоящим! Всё потому, что в прошлую пятницу он с ёжиком Ериком слушал, как мама читала книгу про «Великие походы вомбатов-одиночек».

История про отважного вомбата-путешественника, который шёл куда глаза глядят, не давала ему покоя все выходные. Сердце щемило от восторга и зависти.

Особенно его зацепила одна картинка: вомбат стоял на скале, один, ветер трепал его шерсть, а внизу расстилался целый мир. Никто не говорил ему, когда вставать и что есть на завтрак. Никто не поправлял шляпу. Никто не спрашивал: «А ты точно надел тёплый шарф?»

Винсент тогда подумал: «Вот это жизнь!»

А вчера он вдруг рассердился на папу — за то, что тот вечно его опекает. Обида выросла сама собой. Но папа, заметив это, не стал спорить. Он просто рассказал смешную считалку про голубую траву — ту самую, которая не раз спасала Винсента от дурного настроения. Придумал он её давным-давно, и с тех пор она всегда помогала: начинаешь шептать — и обида тает, и мир снова становится добрым.

Так случилось и вчера. Винсент засмеялся, и день прошёл хорошо. Но осадок остался. Теперь ему хотелось проверить: а что, если попробовать самому? Без папиных подсказок, без маминых пирогов. Как тот вомбат со скалы — один на один с целым миром.

И вот он решил. Он тоже будет одиночкой! Он уйдёт в дикие земли!

— Я дикий вомбат и ухожу в дикие земли! — объявил он, войдя на кухню, где пахло оладушками.

Мама Милли, переворачивая оладушек, лишь подняла бровь.

— Дикий вомбат, говоришь? Дикие вомбаты обычно начинают с завтрака. Подкрепись, — сказала она, поставив перед ним тарелку с самой румяной и высокой стопкой оладушков. — А то без сил далеко не уйдёшь.

Винсент хотел было отказаться, но запах был сильнее принципов.

Он не заметил, как мамины глаза чуть прищурились — она уже всё поняла, но решила не останавливать. Потому что знала: иногда маленькое путешествие — лучший способ понять, что дом — это не клетка, а то место, куда всегда можно вернуться.

Она стояла у плиты и смотрела, как сын уплетает оладьи, торопясь, будто боялся опоздать. «Как быстро растут, — подумала она. — Ещё вчера он был совсем маленьким, а сегодня уже собирает узелок в дальнюю дорогу». Она не сказала этого вслух. Просто положила в его узелок пирог, пока он уплетал оладьи.

— Это на всякий пожарный, — подмигнула она. — Вдруг дикие земли окажутся… голодными.

Папа Торр фыркнул, не отрываясь от газеты:

— Дикие земли? Это же холм за лужком. Там даже муравьи прирученные! В прошлый вторник они мне дорожку до калитки протоптали, как на параде.

— Это… стратегическая маскировка! — не сдавался Винсент, поправляя свою грибную шляпу. — Самые хитрые дикари живут рядом, чтобы никто не догадался!

— Хм, — папа наконец отложил газету и посмотрел на сына поверх очков. — Логично. Тогда вперёд, первооткрыватель. Только смотри, наш крот Эрни на том холме новые тоннели роет. Не провались.

— Я не провалюсь! — важно заявил Винсент. — Я буду… парить над землёй. Как дух леса!

И, натянув на спину узелок, он величественно вышел из дома, громко хлопнув дверью — как положено тому, кто уходит если не навсегда, то очень надолго.

Холм «дикарей» оказался самым цивилизованным местом на свете. Это был огород коалы Кевина — известного во всём Вомбат-Граде мечтателя и предпринимателя, чьи деловые проекты, вроде «Бюро поиска потерянных снов», обычно заканчивались крепким послеобеденным сном.

Кевин давно заметил Винсента, бредущего с палкой-фантиком, но продолжал делать вид, что дремлет на своей табличке «Вход — 5 эвкалиптовых листьев». Его предпринимательская жилка слабо, но радостно кольнула: клиент!

— Эй, дикарь! — прохрипел он, не открывая глаз, когда Винсент подошел вплотную. — Осмотрись. Здесь всё по правилам:

Спать — строго с 11:00 до 17:00.

Рычать — только в подушку и то по предварительной записи.

Громко топать разрешается только в обед, чтобы не будить муравьёв, которые отдыхают после трудового дня.

Лазать по деревьям — по талону, который выдают раз в месяц, и то если повезёт.

А дикий крик «Я воин!» — строго в первой половине дня, после обеда он считается нарушением тишины.

А этот платок... тьфу, это вообще не по уставу дикости! Нарушение дресс-кода!

Винсент замер в ужасе. Он даже не заметил аккуратной таблички «Осторожно, крот» с нарисованной стрелкой вниз.

Оказаться неправильным дикарём — это было хуже, чем не быть им вовсе!

— Но я… я же подготовился! — попытался он возразить. — У меня есть палка-фантик! И папина куртка! И…

— Палка-фантик, — перебил Кевин, наконец открыв оба глаза, — это, конечно, грозно. Но, во-первых, фантик скукожился. А во-вторых, настоящие дикари пользуются секретным оружием. Знаешь, каким?

Винсент сглотнул.

— Каким?

— Шелестом листьев, — торжественно произнес Кевин. — Если научишься шелестеть так, чтобы муравьи замирали, а ветер сбивался с ритма, — тогда ты дикарь. А так… — он кивнул на узелок, — ты просто турист с пирогом.

— С пирогом?! — Винсент прижал узелок к груди. — Откуда ты знаешь про пирог?

— Пахнет, — Кевин принюхался и мечтательно закатил глаза. — Корица, мёд, немного счастья… Мамин, наверное?

Винсент хотел соврать, но не смог.

— Мамин, — буркнул он.

— Так и знал, — Кевин вздохнул и вдруг сменил тон. Строгий надзиратель исчез, остался просто уставший коала, который, кажется, давно не ел ничего, кроме эвкалипта. — Слушай, а если я… ну, сделаю вид, что ты прошел проверку, — ты поделишься?

Винсент опешил. Это был не тот разговор, которого он ждал.

— Ты же… ты же главный дикарь! — растерянно сказал он. — А дикари разве выпрашивают пирог?

— Дикари, — Кевин понизил голос до заговорщического шепота, — иногда очень хотят пирога. Просто они это скрывают. Из гордости. А я, — он гордо выпрямился, — я выше гордости.

Винсент не знал, смеяться ему или возмущаться. Но в животе у Кевина громко и жалобно заурчало. И Винсент вдруг понял: под всей этой напускной важностью скрывается кто-то, кто просто устал быть один.