СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ ВОМБАТ-ГРАДА

— Ладно, — сказал он. — Но сначала — входной билет. Ты же сам говорил.

Кевин удивленно моргнул. Потом медленно, очень медленно, достал сухой эвкалиптовый лист, протянул Винсенту и торжественно объявил:

— Проходи. Дикость — временная, пробная, со скидкой за честность.

Винсент взял лист. И почему-то ему стало не обидно, а смешно.

Винсент смотрел на эвкалиптовый лист, который Кевин торжественно вручил ему вместо входного билета. Лист был сухой, хрустящий, и на нём даже не было надписи.

— Это… это всё? — спросил он.

— Это пропуск, — важно ответил Кевин. — Настоящие дикари не пользуются бумажками. Они доверяют природе. И честности. А ты, — он прищурился, — сегодня был честен.

И, не дожидаясь ответа, Кевин улегся на свою табличку и тут же забыл о клиенте, уйдя в новую бизнес-фантазию под условным названием «Сдаём в аренду тень от эвкалипта».

Целый день Винсент честно пытался быть дикарём. Он гонял шишки, ворчал на облака и даже пытался выучить муравьиный язык, который оказался очень тихим и деловым. К полудню, устав от столь серьёзной работы, он забрался под раскидистый куст. Положил узелок рядом. И остался один.

Тишина здесь была совсем не такой, как дома. Дома тишина была теплая — в ней слышалось, как папа перелистывает газету, как мама тихонько напевает на кухне. А здесь тишина была пустой. Она не слушала его. Она просто была.

Но чем дольше он сидел один, тем больше думал не о свободе, а о доме.

Он думал о том, как папа надевает очки и ищет их на лбу, потому что забыл, что уже надел. Как мама, напевая, печет оладьи и самые румяные всегда достаются ему. Как часы на стене тикают «тик-так, ты-лю-бим», и это слышно даже сквозь сон.

Он думал, что, наверное, сейчас мама моет посуду. Или уже достаёт муку для нового пирога. А папа сидит в кресле и ждет, когда начнется его любимая передача про вомбатов, которые строят плотины. И никто не говорит: «Винсент, неси тарелки». Никто не спрашивает: «А ты шарф надел?»

И ему стало так пусто, как той тишине под кустом.

Он закрыл глаза. Представил, что сейчас откроет их — и окажется дома. Что плед на плечах, что папа рядом, что мама зовет ужинать. Но когда он открыл глаза, вокруг был всё тот же куст, всё та же чужая тишина и узелок, который пах уже не корицей, а чем-то горьким.

— Я хочу домой, — сказал он тихо, впервые за весь день.

И в этот момент из узелка запахло корицей.

Сначала едва-едва, будто мама позвала его шёпотом. А потом — сильно, сладко, так, что у Винсента защипало в носу.

Он не выдержал. Развернул узелок. Достал пирог.

Тут же:

Муравьи выстроились в очередь, вежливо постукивая лапками.

Первый муравей, самый крупный, с блестящим панцирем, шагнул вперед и поднял лапку. Он выглядел как начальник, который привык, что его слушаются.

— Мы, — сказал он тоненьким, но деловитым голосом, — коллектив. У нас есть правила. Если вы, — он указал на пирог, — решили устроить раздачу, то просим соблюдать очерёдность и нормы выдачи.

Винсент растерянно заморгал.

— Но я… я просто хотел поделиться.

— Похвально, — кивнул муравей. — Но хаотичное пирогораздавание ведёт к беспорядкам. Мы предлагаем: один кусочек — на всех. Разделим по справедливости.

— Как? — спросил Винсент.

— А вот как, — муравей обернулся к своим. — Кто за равные доли?

Все муравьи дружно подняли лапки.

— Кто за то, чтобы начальнику дали чуть больше, потому что он больше всех работает?

Тот же муравей поднял лапку. Остальные замялись.

— Это… это нечестно! — пискнул кто-то из задних рядов.

— Тишина в зале! — рявкнул главный муравей. — Я тут вообще-то на добровольных началах!

Винсент смотрел на этот спор и не знал, смеяться ему или вмешаться. Но тут муравьи вдруг затихли. Один маленький, совсем крошечный муравьишка, протиснулся вперед и сказал:

— А можно я просто возьму крошку? Мне много не надо. Я просто хочу попробовать, как пахнет дом.

Винсент посмотрел на него. И почему-то вспомнил себя сегодня утром.

— Знаешь что, — сказал он. — Я сам разделю.

Он отломил кусочек, разломил его на мелкие-мелкие части и разложил перед каждым муравьем ровно столько, сколько помещалось на листочке. А самому маленькому дал чуть больше.

— Это за честность, — сказал он.

Муравьи на миг замерли. А потом… они устроили маленький праздник. С хлопаньем лапок, с круговыми танцами и тихим-тихим, едва слышным «ура!». Главный муравей, правда, пытался восстановить порядок, но его никто не слушал. И он махнул лапкой и тоже пустился в пляс.

С верхушки эвкалипта спустился попугай-ворчун, которого все звали Бубу. Аромат был настолько божественным, что даже его вечное недовольство на миг растаяло.

— Гм… — сказал Бубу, стараясь сохранить строгость, но уже приглядываясь к кусочку пирога. — Дикари, между прочим, не едят пироги. Особенно такие… мамины. Ты — поддельный дикарь!

— А кто ты? — спросил Винсент, чувствуя, что обижаться на попугая, который смотрит на пирог как на чудо, невозможно.

— Я? — Бубу выпрямился. — Я главный критик окрестных пирогов. Всё, что пахнет корицей, я обязан проверить. Это мой долг перед обществом.

— А если не проверишь?

— Тогда пирог может оказаться… недостаточно вкусным, — Бубу говорил это с таким трагизмом, будто речь шла о судьбе мира.

Винсент прищурился.

— А если он вкусный?

— Тогда я обязан выдать сертификат качества, — не моргнув, ответил попугай. — Это очень ответственная работа. Требует концентрации. И, как правило, большого куска.

Винсент засомневался всего на секунду. А потом решил: дикарь — он, конечно, дикарь, но мамин пирог не едят в одиночку.

Он отломил кусочек муравьям. Попугаю Бубу достался самый большой кусок.

— Экспертная оценка требует времени, — важно сказал Бубу, начиная клевать. — Я должен продегустировать…

Он не договорил. Потому что пирог оказался слишком вкусным, чтобы говорить.

— Твоя мама, — сказал он наконец, облизывая клюв, — гений. Я выдаю сертификат. Бессрочный. С правом повторной дегустации.

— Спасибо, — улыбнулся Винсент. — А где он, этот сертификат?

Бубу задумался.

— Я его… устно выдал. Это высшая форма доверия. Пиши сам.

И, довольный, улетел на ветку — дожевывать, ворча, что сегодня он, кажется, стал чуточку добрее, а это вредно для репутации.

Винсент остался один. Муравьи разошлись по своим делам, попугай углубился в дегустацию, даже ветер, кажется, устал и притих.

Пирог, еще минуту назад окруженный всеобщим вниманием, теперь лежал на листе лопуха, и никто на него не смотрел.

Винсент обвел глазами поляну. Кевин спал на своей табличке, поджав лапу. Муравьиная очередь рассосалась. Бубу что-то жевал на верхушке эвкалипта, но его уже не было слышно.

И тишина вернулась.

Не та, пустая, что была утром. Теперь она стала другой — тягучей, как патока. В ней было слишком много места для мыслей, которые Винсент гнал от себя весь день.

Без папиного «Спокойной ночи, комета-копилка!» и маминых объятий Винсент… заскучал. Даже палка-фантик не радовала.

Он сидел под кустом и вдруг подумал: а знает ли папа, что он здесь сидит? И мама знает? Или они уже поставили его тарелку в шкаф и убрали плед? Он представил, как сейчас накрывают на стол, а его место пустует. И ему стало так тоскливо, что он чуть не заплакал. Но не заплакал. Он решил: дикари не плачут. Дикари… дикари идут домой.

К вечеру Винсент подвёл суровые итоги. Причины провала Великого Побега были ясны:

«Дикие земли» оказались платным огородом коалы Кевина.

Запах маминого пирога напрочь выбивал из дикарского настроя.

Без папиных сказок на ночь тишина звенела слишком громко и одиноко.

Желание очутиться под знакомым пледом оказалось сильнее утренней мечты о вольной жизни.

Винсент поднялся. Отряхнул шерсть от сухой травы. Завязал узелок — теперь уже не так торжественно, как утром, а просто чтобы ничего не растерять по дороге. Палку-фантик он сначала хотел оставить, но потом всё же сунул под мышку. На всякий случай.

Он сделал шаг. Потом другой. Потом побежал. Узелок подпрыгивал на спине, фантик на палке трепетал на ветру, и Винсент вдруг поймал себя на мысли, что бежит он не от кого-то, а к кому-то. И это было самое правильное движение за весь день.

Лужок он пересек не заметив. Холм обогнул, даже не запыхавшись. А когда вдали показались знакомые крыши и свет в окнах — тот самый, — у него перехватило дыхание.

Он сбавил шаг. Потом и вовсе остановился.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю улицу. А вдруг они не ждут? А вдруг они уже… Он не договорил эту мысль, потому что дверь дома приоткрылась, и в полосе света показался знакомый силуэт.

Но Винсент не побежал. Он подождал, пока дыхание успокоится, поправил шляпу, расправил плечи. И только потом, с самым независимым видом, на какой был способен, зашагал к крыльцу, громко топая, чтобы его услышали.

— Вы... вы меня не ждали? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обиженно, хотя сердце уже пело от радости.

Мама Милли ничего не сказала. Она просто стояла в дверях, вытирая лапки о фартук, и смотрела на сына так, будто видела его впервые за очень долгое время. А может, так оно и было.

Папа Торр медленно развернул газету, которую всё это время держал перед лицом. В ней была дырка в форме сына.

Винсент подошел поближе. Действительно, в газете зияла дыра — аккуратная, ровно по его контуру. Будто папа сидел и вырезал, пока ждал.

У Винсента защипало в носу.

— Как же не ждали? Даже ужин подгорел от ожидания!

— И считалка про голубую траву, — добавил папа, снимая очки, — сегодня она почему-то не работала. Пришлось ждать по старинке.

Мама достала пирог, от которого пахло таким уютом, что все «дикие земли» мира тут же померкли:

— Дикари любят с изюмом или без?

— С изюмом, — сказал Винсент, усаживаясь на своё место. — Я же теперь… почти дикарь. А дикари, говорят, любят с изюмом.

— Кто говорит? — удивился папа.

— Кевин, — вздохнул Винсент. — Но ему, кажется, нельзя верить. Он даже муравьёв в очередь построил.

И Винсент понял, что самая большая свобода — это не уйти куда глаза глядят. А иметь место, куда можно вернуться, и знать, что там тебя ждут — с ужином, свежей выпечкой и дыркой в газете ровно твоего размера.

А вечером, когда Винсент уже лежал в своей кровати и плед был натянут до самого носа, папа тихонько приоткрыл дверь.

— Спокойной ночи, комета-копилка, — сказал он.

Винсент улыбнулся в темноте. Он вдруг вспомнил, как впервые услышал это слово — давным-давно, когда был совсем маленьким и спросил у папы: «А что это значит?»

«Это значит, — ответил тогда папа, — что ты, как комета, летишь куда захочешь. А я стою на земле и собираю всё твоё сияние в копилку. Чтобы оно не пропало зря».

Тогда Винсент не понял. А теперь, кажется, начал понимать.

— Спокойной ночи, — ответил Винсент.

Он улыбнулся и закрыл глаза. За окном шептались эвкалипты. Папа уже притворил дверь, но Винсент всё ещё слышал его шаги — тихие, спокойные, домашние. «Комета-копилка», — подумал он. И ему показалось, что в груди у него и правда зажглась маленькая комета. Не чтобы лететь куда-то. Просто чтобы светить.