Только дальний свет фар

– Мда, – сказала Кира.

Машина громко дрожала. Музыка нервировала, и Ян ее выключил.

– Давай уже где-нибудь встанем и поспим, – сказала Кира. – Куда ты едешь?

– Дальше.

– Куда?

– Куда-нибудь.

Проезжая часть была слишком узкой для фургона. Они искали, куда можно приткнуться, но прежде чем нашли, началась трасса. На первом же съезде они свернули и, чуть отъехав, встали на обочине разбитой дороги, которая пропадала в темноте.

Ян вышел помочиться в куст, посреди процесса откинул голову и посмотрел на небо. Оно было синим и все в звездах – будто все звезды, когда-либо жившие, нависли сейчас над его лицом. Южная ночь. Ошарашенный, Ян простоял с минуту, не помня себя, и когда хлопнула дверца машины, он не знал, что это значит.

– Ты будешь разводить костер? – услышал он.

Он не узнавал этого голоса. Не различал слов. Все казалось ему чужим. Он ощущал себя чем-то мелким – настолько, что нельзя увидеть невооруженным глазом. Он не ощущал себя атомом, потому что ощущать себя атомом значит чувствовать себя частью всего сразу. Самой тканью жизни. Он же чувствовал себя чем-то внешним, и вся эта немыслимая бесконечность предстала сейчас перед ним, но для нее он был невидим и неважен, и он не мог не восторгаться ею, как не мог и не испытывать моментальность собственного существования. Все, что он увидит за свою жизнь, меньше секунды от всего времени, и нет ничего, что он мог бы сделать, чтобы остаться хотя бы на долю секунды дольше.

– Нет, – в конце концов ответил он.

Это уже было неважно. Кира тоже смотрела наверх, и все, что заботило ее минуту назад, всю ее жизнь, больше не имело значения.

– Вау, – сказала она.

Солнце было беспощадным. В фургоне не работал кондиционер, и даже с открытыми окошками жар никуда не девался. Наоборот, теперь он не только припекал через лобовое стекло, но и залетал внутрь. У Яна снова и снова потел лоб, и на пассажирском кресле образовалась кучка использованных бумажных полотенец, которыми Ян протирал лицо.

Впереди ехал военный грузовик. Пыльные брезентовые дверцы были открыты, и оттуда смотрели солдаты. Обычные мужики в камуфляже. Как будто ехали на рыбалку или охоту. Их лица были в сухой грязи. Видимо, их перебрасывали с одного участка фронта на другой. Один закинул руку на плечо сослуживца и улыбался половиной рта, подняв большой палец. Он сидел чуть в глубине в кузове, то пропадая, то появляясь из тени.

Прямо у бортика сидел молодой рыжий парень. Худой, но не хрупкий, не худощавый, а почти неземной. Что-то в его глазах. Даже издали легко было различить костяные тени вокруг глаз. А сами глаза… Ян чувствовал, что, если надавить на них пальцами, можно просунуть руку по локоть. По плечо. Хоть целиком залезть внутрь, и глаза того парня смотрели бы точно так же. Ян не знал как именно. В его глазах никогда не было такого взгляда. Ему было неоткуда знать, что он значит.

Соседняя полоса была пустой. Ян включил поворотник, перестроился и надавил на газ, чтобы обогнать военную колонну из нескольких грузовиков и пары машин, которые везли под камуфляжной сеткой танки и БТРы.

– Это из «Гарри Поттера»?

– Что?

– Вон, на дверце, – сказала Кира, показывая на белые символы на военном грузовике. – Как перевернутый знак даров смерти. Только без бузинной палочки.

– Я не смотрел «Гарри Поттера».

– Серьезно?

– Да.

– Шок. Мы это исправим.

Дорога изгибалась и выпрямлялась. За металлическими и прозрачными пластиковыми ограждениями толпились подсолнухи. Потом они прекратились и больше не появлялись.

Снаружи все вечно менялось. Уже не было черноземных полей вперемешку с зелеными лугами. Деревья стали другими. Печные трубы домов располагались не сбоку, а по центру крыш. Стены были из камня, а не из дерева. Все казалось похожим, но чужим. Ян перестал понимать, что его окружает. Даже солнце светило иначе. Ян никогда не любил юг.

К ночи они добрались до Краснодарского края. В темноте загорались вывески кафе и мотелей. Ян не обращал на них особого внимания, но, увидев рекламу «Помпончика», перестроился в правый ряд и свернул на парковку. Кира спала.

Он заглушил двигатель. Стало тихо, но воздух до сих пор вибрировал, как если бы они неслись по трассе. Ян прикрыл за собой дверцу и зашел в кафе.

Внутри никого не было. Совсем. Даже продавца. С офисного потолка звенел холодный белый свет. Пахло горячим маслом. За стеклом на гриле лежало несколько скукожившихся сосисок. Дверь в подсобку была приоткрыта, и Ян увидел на стуле женщину. Кожу на ее лице стянуло к груди. Рот был криво приоткрыт. Ян бы не удивился, если бы она была мертва.

– Алло, – сказал Ян и постучал по столу.

Кассирша очнулась и несколько секунд таращилась на Яна из-за щели огромными глазами. Он смотрел в ответ.

– Здрасте, – сказал Ян и подождал, пока женщина встанет и выйдет к стойке. – Кофе. Чебурек. И пончик. Или как вы его тут называете, помпончик?

Женщина ненавидела свою жизнь, это было ясно, и если бы ее спросили за что, она бы вспомнила этот конкретный момент, Яна и название кафе.

– Какой кофе?

– Черный.

– Объем?

– Большой.

Чек зажевало в аппарате, кусок, вышедший наружу, был блеклым и с красными полосками. Женщина уставилась на него, как будто это было что-то хрупкое, типа вазы, и упало на пол. Ян взял американо, чебурек и пончик.

– Спасибо, что выбрали «Лукойл». – Кассирша потерялась на секунду. – Ой. Только устроилась сюда.

– А здесь что говорят? Спасибо, что выбрали «Помпончик»?

Она качнула головой.

– Ничего не говорят.

Видимо, в кафе заработал интернет: заиграла музыка. Ян вышел наружу к мусорке, съел чебурек и проглотил пончик за несколько укусов. Выкинул салфетку и, закурив, побрел с кофе по пустой парковке, отсвечивающей фонарями. Трасса гудела сквозь тело, но ее не было видно. Сахар и кофеин уже ударили в кровь, и Ян испытывал возбуждение от одного только факта, что он существует прямо здесь и сейчас. Это был один из моментов, ради которых, как считал Ян, и стоит жить.

Кира вышла из фургона, огляделась по сторонам. Ее заспанные глаза не хотели открываться, и она щурилась. Яну нравилась эта щелка между ее век. Она была не прямой, а в форме месяца, как у персонажей аниме. Это было мило. Кира глянула на Яна, потом снова по сторонам.

– «Помпончик»? Серьезно?

Он ничего не ответил.

– Вкусно?

– Нормально.

Она зашла внутрь, и Ян снова остался один, но что бы он ни испытывал несколько секунд назад, это уже кончилось, и Яну не было от этого тоскливо. Наоборот, он был рад. Он не знал, что делать с подобными чувствами.

– Давай здесь заночуем, – сказал Ян, когда Кира вышла с упаковкой жареных пельменей.

– Устал?

– Я могу доехать хоть до моря. Мне просто тут нравится.

– Что?

– Не знаю. Посмотри вокруг. Чувствуешь?

Кира оглянулась.

– Нет. Про что ты?

– Не знаю. Думал, ты скажешь.

Утром Ян пожарил яичницу и, когда они поели, заварил кофе. У него был большой термос, воронка, бумажные фильтры и молотый кофе из супермаркета. На вкус как черный кофе из «Твин Пикса». По крайней мере, Ян не сомневался, что кофе на экране был таким же. Горячим и горьковатым. Кусок вишневого пирога пришелся бы кстати, но в «Помпончике» не продавали вишневый пирог.

Кира ушла в кафе опустошить бак туалета в унитаз. Обычно это делал Ян, но с прошлого раза им пользовалась только Кира. Она вся сморщилась, таща бак обратно, и держала его далеко от себя.

– Как прошло?

– Может, мы просто будем останавливаться на заправках и в кафе, чтобы сходить в туалет?

– Ага. Каждые полчаса?

– Ха-ха. Иди в жопу.

Когда они все прибрали и выехали, уже наступил полдень. У Яна горел подбородок. Асфальт отражал южное солнце, и этот жар был сильнее, чем с неба.

Они вернулись на трассу.

– Почему он? – спросил Ян.

– В смысле? Кто?

– Ну тот парень. Бывший жених. Как его – Саша? Почему ты влюбилась в него?

– Это не была любовь.

– Тем более?

– Тогда я этого не знала.

– Как ты могла этого не знать?

– Что, у тебя такого не было? Ты даже был женат.

– И? Я женился потому, что любил ее.

– Почему же ты тогда сейчас не с ней?

– Потому что. Все. Кончилось. Знаешь, как когда ешь малосольную рыбу. То есть, например, это не то же самое, как когда ешь бургер. Это другое. Бургер падает в живот, и ты чувствуешь это – ты больше никогда в жизни не хочешь есть. Тебе плохо. Тебе физически тяжело. У нас было по-другому. Как с малосольной рыбой. Мы просто ели и ели и в один момент – все, больше не хотели есть. И развелись.

– Ну заебись вам.

– Так почему он?

– Я не знаю, я не знаю. Он был рядом. Он не был лучше всех, но и не был как бы хуже. Он был как все, но он был рядом.

– И поэтому ты решила за него выйти? Это странно.

– Мне так не казалось. Ну, может, я понимала, что что-то не так, что это не мужчина моей мечты и что у нас с ним не будет жизни моей мечты, но я не думала, что может быть по-другому. То есть серьезно. Понимаешь? Я была реалисткой.

– Мда.

– Что?

– Ничего.

– Что?

– Ничего. Просто это хуйня какая-то. Эта логика.

– Мне казалось, что это по-взрослому. По-нормальному. Мне хотелось быть нормальной.

– Зачем?

– Я думала, в этом что-то есть. В нормальности. Какие-то глубины человеческого опыта. Типа, как будто все эти нормальные люди… как будто они что-то знают. Понимаешь, да? Как будто они знают что-то важное. Поэтому они такие спокойные. Я смотрела на них и думала: ого, вот кто знает, как нужно жить. Я тоже этого хотела. Спокойствия.

– И почему ты тогда убежала?

– Я узнала то, что они знают. То самое что-то важное.

– И?

– И это полная хуйня.

– Пример?

– Там все перевернуто. Знаешь, как бы нет вот этого… Как бы это объяснить. Ну вот любовь, например. Ты знаешь, что это такое? То есть знаешь как явление, как сущность? Как грозу. Или ладно, как солнечный день. Когда на улице дождь, ты знаешь, что это не солнечный день. Почему? Потому что ты знаешь, как ощущается солнечный день. Это тепло на коже. Но вот пасмурно. Что делают нормальные люди? Просто говорят себе, что светит солнце, и живут так, будто так и есть.

– Не знаю. По-разному бывает.

Кира выдохнула и уставилась в окно.

– Я ненавидела, когда он жевал, – сказала она. – Он жевал наружу. Знаешь, у него такой рваный рот, и видно все, что он жует, и на какой он стадии. Смотри, даже сейчас мурашки идут. Я это ненавидела. Но говорила, что это мило. Я говорила, что он забавный. Говорила, что я его люблю. Я натягивала слова на то, что они не значат. Это хуже всего. Хуже, чем бояться. Хуже, чем испытывать боль. Лучше, когда просто нет любви, и ты так себе и говоришь: не люблю. Любовь еще может прийти. Может – если ты ее ждешь. Если еще помнишь, чего, собственно, ждать. А когда просто называешь любовью то, что есть, – нет. Это конец. Слова теряют смысл. Любовь, солнце, мир, жизнь. Все теряет смысл.

Они проехали луга со стогами сена. Круглые, желтые. Сухие. Ян думал о том, что, наверное, скоро их соберут на тракторе и отвезут в ангар. Новая трава уже пробивалась щетиной, блестела на солнце и покалывала глаза. Ян надел авиаторы.

– Но почему он?

– Опять? Серьезно?

– Ты так и не ответила.

– Он был рядом, понимаешь? Я боялась остаться одна. Боялась, что никому не нужна. Все уехали. Кто эмигрировал, кто завел детей. А он был рядом. Я не думала, что найду кого-то лучше. Что вообще существует что-то лучше.

Спереди пятном разросся знак заправки и пронесся мимо. Ян проверил уровень топлива на приборной панели и свернул на съезд.

– Хочешь что-нибудь? – спросил он.

– Нет.

Ян вернулся с двумя американо и мороженым. Пломбир в вафельном стаканчике. Без добавок и красителей. Просто мороженое. И просто кофе.

– Не знал, какое тебе нравится.

– Это сойдет.

– Могу сходить взять другое.

– Нет. Мне нравится это. Спасибо, – сказала Кира. – Что?

– У тебя нос в пломбире.

– А у тебя усы и борода.

Ян посмотрел в зеркало заднего вида.

– Неправда, – сказал он.

Кира ткнула его верхушкой мороженого. Ян снова покрутил лицом перед зеркалом.

– Ничего нет, – сказал он. – Чистый как младенец.

Он вставил ключ в зажигание и повернул.

– Подожди. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Кира ждала, пока он заглушит мотор. Это было нелепо, но Ян повернул ключ обратно, достал его и надел брелок на палец. Кира все еще молчала, но, судя по виду, сама понимала, что больше не осталось ничего, что мог бы сделать Ян.

– Только не говори, что ты беременна.

Это была шутка. Кира не всегда смеялась над его шутками, но обычно она делала вид, что не слышала, или улыбалась из вежливости. Эту шутку она слышала. На ее лице не было улыбки.

– Не?

Кира кивнула.

– Ого.

– И это не все, – сказала она.

Кто-то газанул, и прокричали покрышки. Ян оглянулся на звук и продолжал смотреть на тот же ослепительный асфальт, на котором ничего уже не было. Как поляна, с которой уехал цирк. Кира не сводила с него глаз – Ян чувствовал это кожей и не поворачивался.

– Он не от тебя.

2

Ян отошел к урне. Он курил, держа сигарету тлеющей частью внутрь ладони, и между пальцев поднимался дым. Из-за здания заправки появилась женщина с собачкой на руках и пошла по дорожке, увеличиваясь с каждым шагом. Не больно-то и красивая, но Ян провожал ее взглядом. Собачка тявкала, и Кира слышала ее даже за закрытыми окошками. Кира бы не удивилась, если бы Ян сел в чужую машину и уехал прямо у нее на глазах. Но он вернулся.

Он не выглядел злым или рассерженным. Казался спокойным. Отстраненным. Как будто ему в общем и целом было пофиг. Ключ вошел в зажигание с первого раза. Ян завел фургон, включил фары и выехал с остановки.

– Мы можем об этом поговорить, – сказала Кира, когда они встроились в поток машин.

– Хорошо.

– Давай поговорим?

Они молчали. Кира кивала в такт музыке в ее голове. Несуществующей песне, которую она снова и снова слышала.

– Мысли? – спросила Кира.

– Пока нет. Больше каша.

– У меня тоже.

Оба оглядывались по сторонам, засматривались на предметы, будто в музее.

– Чего ты хочешь? – спросила Кира.

– Я? – Ян улыбнулся. – Какое это имеет значение?

– Да в смысле?

– Это твое решение. Мои желания тут ни при чем.

– То есть тебе будет ок, если я его оставлю?

– Судя по тому, что я сказал, да.

– Правда?

– А ты чего хочешь?

– Я хочу узнать, чего хочешь ты, – ответила Кира.

– Аналогично.

– Меня пугает и то, и другое. Оба варианта.

– Мы говорим про желания, а не про страхи.

– Вот не надо вот этого всего сейчас.

– Чего этого?

– Вот всего этого «мы говорим про желания, а не про страхи».

Билборды сменяли друг друга. Новые названия банков. Ресторанов фастфуда. Реклама. Кира ждала каждый следующий билборд как знак свыше. Самым близким к тому, что она искала, был плакат «Водитель, притормози. Тебя ждут дома», но нет, она искала что-то совершенно другое.

– Итак, – сказала Кира, – что ты думаешь?

– Я думаю, я не имею к этому никакого отношения. Я даже не тот, кто его… я не потенциальный отец. Твое тело – твое дело.

– Да иди в жопу, блин, профеминист.

– А что?

– А то, блин.

– Просто пытаюсь уважать твой выбор.

– Иди ты. Это не про уважение. Ты просто не хочешь ничего решать.

– На связи другая колокольня. Отсюда это выглядит так, будто это ты пытаешься переложить ответственность за свое решение на другого человека.

– Е-мое. Я пытаюсь узнать мнение человека, с которым решила связать свою жизнь, по поводу того, что может изменить ее кардинально.

– Е-мое?

– Знаешь что?

– Пошел я?

– Да.

Дорога закручивалась в узелок развязки. Фургон влетел в поворот, салон потянуло наружу, и казалось, что только вес Киры удерживает его от падения набок.

– Мое мнение, – сказал Ян, – таково, что я приму любое твое решение.

– Блять. Окей. Окей, мне нужна помощь решить.

– Хочешь сделать таблицу плюсов и минусов?

– Возможно. Да.

Ян достал телефон из держателя и открыл заметки.

– Ну давай. Плюсы того, что ты его оставишь.

Кира постучала ногтями по окошку. Стекло почти обжигало.

– Давай начнем с минусов, – предложила она.

С ними проблем не возникло.

– Минусы мы закрыли, – сказал Ян спустя минут тридцать пространных объяснений Киры. – Плюсы?

– Я не знаю.

– Это может быть что угодно. Что будет в этом хорошего?

– Ничего.

– Прям ничего?

– Ладно, одно. Не нужно ничего решать.

– Супер. Ну вот, сама все видишь.

На повороте скрутило живот. Кира была уверена, что ее сейчас стошнит, и пошла в салон за пакетом, но ничего не вырвалось, и она положила его обратно.

– Ян, а ты чего хочешь? Только честно.

– Я бы хотел, чтобы этого изначально не было.

– Ага. Ну это не вариант.

– Я знаю.

– Ну и?

– Ладно. Я не хочу этого ребенка.

– Почему?

– Почему? Серьезно? А почему мне его хотеть?

– Не знаю.

– Нет, я его не хочу. Это не мой ребенок и никогда не будет моим.

Кира смотрела на него, и что-то пропадало в ее глазах. Она вздрогнула. Со всем было что-то не так. Как будто в самом сердце вещей была пустота. Кира видела тикток про то, что ни до чего на самом деле нельзя дотронуться. То, что мы принимаем за касание, это только давление, и между телами всегда остается этот невидимый зазор, как между одинаково заряженными магнитами. Никто никогда не может действительно дотронуться до другого человека – тела будут отталкиваться друг от друга, никогда не соприкасаясь. И внутри всего та же пустота. Ладно. Пусть так. Ладно, ладно, ладно.

Они доехали до Краснодара. Ян Трояновский высадил Киру и, открыв дверцу с водительской стороны, смотрел, как она проходит мимо курящих на корточках пациентов в стационарных халатах и пропадает в городской больнице.

Вокруг пухли клумбы с пестрыми цветами. Шмели летали от одного к другому, будто ни в одном из них не находили того, что искали. Будто все эти бегонии и петунии были искусственными. Ян смотрел на них и не мог не думать, что где-то есть земля, на которой все иначе. Ян почти смог ее увидеть, ощутить в носу, на коже, в легких – на несколько секунд. Потом все пропало, а он остался.

Ян представлял, как Кира поднимается по лестнице, как заходит в палату, и врач что-то делает, и внутри Киры больше нет того, что там только что было. Процесс представлялся ему похожим на выдавливание черной точки.

– Наверное, это работает не так, – сказал он и закурил новую сигарету. – Наверное, все это вообще что-то другое.

Ян однажды услышал от кого-то, что за семь лет организм человека полностью обновляет все клетки, и получается, что каждые семь лет рождается совершенно новый человек. Ни одной старой клетки. Форма та же, но все совершенно другое. Люди смотрят на него и видят старого знакомого, а его там нет. Это совершенно неизвестный им человек.

Каждые семь лет. Может, срок другой, но периодичность – вот что заставляло Яна думать об этом снова и снова. В периодичности была правда. Ты рождаешься человеком не один раз. Ты проходишь через это снова и снова. Ты рождаешься и умираешь, и появляется кто-то другой, который тоже рождается и умирает, и после него появляется следующий, и все повторяется снова. И ничего из этого не увидеть в роддомах и моргах. Нет. Такие вещи случаются в реальном мире.

Пот прокалывался под одеждой, и это больше походило на укусы слепня. Это было больно. Ян постучал себе по голове. Она не звучала как жестяные стенки кастрюли, но что-то в ней все равно кипело. Она была тяжелой и горячей, как и все тело, и Ян обнаружил ту его часть, на которой заканчивалась его жизнь. Пальцы ног. Он все, что было, есть и будет.

Врач была женщиной за сорок. Короткие пряди каштановых волос уходили за уши, в мочках которых поблескивали едва заметные серьги. В том, как врач говорила, двигалась, смотрела, проступало что-то, что Кира определила как зрелость. Спокойствие, но не безразличие. Она явно работала в частной клинике, а здесь брала смены ради чего-то иного, кроме денег. Кира не удивилась бы, если бы ее принял мужчина, и боялась, что именно это и произойдет, но врач была женщиной и не уставала это повторять.

– Я понимаю вас как женщина, но как врач я советую вам этого не делать.

– Почему?

– Это несет риски здоровью.

– А роды не несут риски здоровью?

– Это другое.

– Что ж, я вас услышала. Вы дали свой совет как врач. Я его услышала. Можем двигаться дальше?

– Это я и пытаюсь сказать. Дальше двигаться некуда.

– В смысле?

– Смотрите, еще раз. Как женщина я вас понимаю, но как врач…

– Что это значит вообще? Вы не просто врач. Вы женщина-врач. У вас не должно быть этой дурацкой двуликой сущности. Вы не мужчина. У вас должна быть одна сущность, как кофе два в одном. Капучино или латте. Флэт уайт. Кортадо. Вы мать?

– Я мать.

– Тогда как кофе три в одном. Вы ведь не пьете отдельно черный кофе, сливки и сахар? Это было бы странно. А вы не странный человек. Вы нормальный человек. Вы пьете сразу всё вместе. Так что скажите мне то, что вы сказали бы как женщина-врач-мать.

Врач вздохнула. Она была растрогана и запутана. Кире хотелось кому-то нагрубить, но не ей. Более того, Кира была бы не против стать с ней лучшими подругами. Это бы не сработало, понятно, и оттого весь их разговор еще мельче разбивал все светлое, что было у Киры внутри.

– Я бы сказала вам то же самое.

– Нифига.

– Верьте или нет, я бы сказала вам то же самое. Я уже сказала вам то же самое как женщина, как врач и как мать.

– Что вы мне сказали?

– Не делайте этого.

– Что?

– Это то, что я вам сказала. Не делайте этого. Не убивайте ребенка.

– Это еще не ребенок.

– Они не дадут вам сделать аборт.

– Они? Кто они?

– Они. Мы.

– Кто? Женщины? Врачи? Матери?

– Все. У нас указ сверху не делать аборты.

– Но вы не можете не делать аборты. Я имею в виду, по закону.

– Все просто будут затягивать процесс, пока не наступит срок, когда аборт уже делать небезопасно. И тогда вам откажут ради вашего же здоровья.

Кира уставилась на нее:

– Но это нечестно.

Врач хохотнула.

– Ну да.

Кира оглядывалась на стол, стеклянные шкафчики, акушерское кресло, жалюзи – где-то лежал ответ на ее вопрос, и она могла его найти, если только внимательно посмотрит, но ответы были как в переписке с папой: что ни напишешь, что ни спросишь, радость или отчаяние, в ответ прилетит смайлик.

– Почему? – спросила Кира, сдавшись. – Зачем?

– Христианские мотивы.

Кто-то шел по коридору, и за дверью были слышны приглушенные голоса. Снова стало тихо.

– Что?

– Нам сказали это говорить. Христианские мотивы.

– Христианские мотивы? Как то, что Бог отправил своего сына на землю страдать и умереть? Как то, что Бог убил своего ребенка?

– Мне кажется, вы не поняли, в чем там суть.

– Вы говорите об этом, как о книге.

– Библия – это книга.

Кира набрала полные легкие фенолового воздуха и протяжно выдохнула. В глазах на несколько секунд заискрило.

– А если я пойду в частную клинику?

– Частным перестали продлевать лицензии. У кого-то еще действуют, но они сами перестраховываются и отказывают. Всех отправляют в государственные.

Кира не знала, что сказать, и это и произнесла.

– Смотрите, – сказала врач. – Я дам вам обходной лист. Если успеете проставить подписи за эту неделю, то, может, и сделают. Либо направят в другую больницу, где сделают. Вам нужны подписи врача, психолога антикризисного центра для женщин, представителя епархии и заведующей акушерским отделением.

– Представителя епархии? Типа, священника?

– Да.

– Это сюр какой-то. Вы разве не можете просто направить меня на процедуру? Типа, по медицинским показаниям?

– Нет. У вас все в норме. С медицинской точки зрения у вас нет необходимости прерывать беременность.

– У меня была кровь.

– Ничего страшного. Бывает. Это нормально.

– Вы это говорите как православная женщина?

– Я мусульманка. Я говорю это как врач. – Она взяла обходной лист и ручку и поставила свою подпись. – А это я делаю как человек.

– Ну что? – спросил Ян голосом, который не узнавал. – Всё? Сделали?

– Какой сделали? Как, ты думаешь, это работает? Они просто раз – и выдавливают? – Кира выглядела так, будто у нее самой были похожие представления о процедуре.

– Нет, – сказал Ян. – Я знаю, что это работает по-другому.

– Хорошо. Потому что это действительно работает по-другому.