Виктор-Мартен-Мансур. Часть II. Хозяин

* * *

Через десять дней деньги ушли работать.

Хамдан с восемью наёмными верблюдами вышел из южных ворот на рассвете. Я стоял на крыше и видел, как цепочка уходит в розовую пыль. Нафи заплатил работникам и ходил по суку гоголем. Юсуф купил с каравана два тюка полотна и выставил их так, что из-за них его лавку стало видно с другого конца ряда.

Сто двадцать динаров хозяина работали. Девяносто пять лежали в сундуке. Мой запас лежал в стене. Я сел вечером под пальмой с книгой расходов и в первый раз за много месяцев записал в неё не только то, что ушло, но и то, что придёт. Ожидаемая прибыль. Сроки. Риски.

Цифры были хорошими. Я смотрел на них, как смотрят на фотографию отпуска, в который ещё не уехал.

Процент. Тот самый. Деньги работают, а ты нет. Я сделал это. Через две недели после того, как меняла у ворот объяснил мне, что это невозможно.

Я позволил себе один вечер гордости. Бахит принёс курицу, тушённую в кислом молоке, и я съел её целиком.

— Хозяин будет доволен? — спросил Бахит, забирая пустое блюдо.

— Хозяин всегда доволен, когда деньги работают, — сказал я.

— А сколько их работает, господин управляющий?

— Сколько нужно.

Бахит понимающе кивнул, как кивают люди, которые спросили из вежливости, и ушёл на кухню. Я посидел ещё. Над стеной поднималась луна, круглая и жёлтая, как динар. Бишр в своей нише точил о камень что-то маленькое и не смотрел в мою сторону.

* * *

На следующий день, ближе к полудню, в ворота постучали.

Бишр открыл калитку, посмотрел, впустил. В меджлис вошёл толстый человек в дорогом шёлке, весь в перстнях, надушенный так, что запах розового масла добрался до меня раньше, чем он сам. За ним мальчик нёс маленький ларец.

Он сел на подушки, не дожидаясь приглашения, и улыбнулся мне, как улыбаются коллеги, которые встретились на чужой территории. Перстней на его пальцах было семь. Я сосчитал машинально. В пяти из них сидел жемчуг — не крупный, но такой ровный и чистый, что любой понимающий человек сразу видел: этот человек может позволить себе носить на руках то, что другие продают.

Мальчик поставил ларец у его колена и отошёл к стене.

— Дарвиш, — сказал он. — Жемчуг. Из Джульфара, с Восточного моря. Двадцать лет живу в Хаджаре, но родился там, на берегу. — Он принял чашку кахвы из рук Бахита и не стал пить. — Я знаю все торговые дома того берега, управляющий. Всех, кто покупает, всех, кто продаёт, всех, кто возит за море.

Он сделал паузу. Улыбка стала шире, а глаза — уже.

— Который из них Малик?

Глава 6. Тот самый Малик

Есть вопросы, на которые нельзя отвечать. На них можно только ответить вопросом подороже.

Дарвиш сидел на моих подушках, держал мою чашку и ждал. Розовое масло стояло в меджлисе, как туман. Мальчик у стены смотрел в пол. Бахит застыл в дверях кухни с кофейником, и я видел краем глаза, что он не уходит.

Это был первый человек в Хаджаре, который мог меня проверить. Не потому что был умнее других. Потому что родился там, откуда, по легенде, шли мои деньги. Он знал Джульфар, как я знал Москву: кто с кем дружит, кто кому должен, у кого лодки, а у кого только долги за лодки. Соври ему одно имя — и он скажет, что такого нет. Соври второе — он скажет это громко, в суке, за кахвой, и к вечеру весь Хаджар будет знать, что хозяин управляющего живёт там же, где джинны.

Вариантов было три. Защищаться — проиграю: я знаю Джульфар по книгам, он по жизни. Уходить от ответа — он поймёт, что мне есть что прятать. Значит, оставалось третье.

— Ты задаёшь хороший вопрос, Дарвиш, — сказал я. — Только не тому человеку.

— Почему не тому?

— Потому что хозяин платит мне за молчание больше, чем ты заплатишь за слова.

Он засмеялся. Смех у него был мягкий, булькающий, как вода в кальяне. Он поставил чашку, так и не отпив.

— Хорошо сказано. Но ты понимаешь, управляющий, что на берегу я знаю всех. Если твой хозяин торгует жемчугом через Джульфар, я о нём слышал.

— Мой хозяин не торгует через Джульфар, — сказал я. — Он торгует через человека в Джульфаре. А этот человек торгует со всеми. С тобой, может быть, тоже.

Это было правдой в том смысле, в каком правдой бывает любая хорошая реклама. В Джульфаре действительно были посредники, которые брали товар у людей из-за моря и продавали его всем. Я знал их по книгам Джафара. Знал даже, как они записывают свой жемчуг.

— Жемчуг у хозяина хороший? — спросил Дарвиш как бы между прочим.

— Не даана, — сказал я. — Даана хозяин не продаёт, даана он держит. Но первый сорт, ровный.

Дарвиш перестал улыбаться. Даана — так на берегу называют крупную безупречную жемчужину, одну на тысячу. Это слово я прочитал в книгах Джафара, где ему была отведена отдельная графа. Человек, который знает это слово и говорит его без нажима, или торговал жемчугом, или служит тому, кто торгует.

Он поверил не до конца. Но засомневался в своём сомнении, а мне больше и не было нужно.

— Посредник твоего хозяина, — сказал он осторожно, — он из старых домов? Из тех, что у протоки? Или из новых, что пришли с юга?

— Ты опять спрашиваешь не того человека, Дарвиш.

— А кого мне спрашивать?

— Никого. — Я налил ему кахвы сам, хотя Бахит стоял рядом. Хозяин наливает гостю, когда хочет сменить тему. — Лучше скажи мне, кто в Хаджаре покупает жемчуг. Ты двадцать лет здесь. Ты знаешь.

Он знал. И ему нравилось, что я спрашиваю, — людям, которые много знают, всегда нравится, когда их спрашивают. Жемчуг в Хаджаре покупали на свадьбы. Махр — дар жениха невесте — у знатных родов был без жемчуга неполным, как свадьба без барана. Покупали жёны эмира, через евнуха, по ценам, о которых Дарвиш говорил шёпотом. Покупали купцы у сука, когда хотели спрятать деньги: жемчуг лёгкий, тихий, его не видно в поясе. Последнее Дарвиш сказал, глядя мне прямо в глаза.

Я кивнул, как кивают на скучную новость.

За четверть часа я узнал, какие роды в этом году женят сыновей, у кого из купцов лишние деньги и сколько стоит в Хаджаре жемчуг, который на берегу отдают за бесценок. Дарвиш пришёл меня проверять, а провёл для меня маркетинговое исследование. Бесплатно.

* * *

— У меня к тебе дело, — сказал я, пока он думал. — От хозяина.

Я достал из пояса маленький свёрток и развернул его на ковре между нами. Пять жемчужин. Не из стены — из пояса, мелочь, которую я оставил при себе как раз для таких разговоров. Но мелочь честная: круглые, чистые, с тем тёплым внутренним светом, за который на берегу ныряют до крови из ушей.

— Хозяин хочет знать, сколько Хаджар платит за жемчуг, — сказал я. — Продай эти. Пятая часть — тебе.

Дарвиш взял одну жемчужину двумя пальцами и поднёс к свету, к открытой двери во двор. Покатал по ладони. Положил на тёмный рукав и посмотрел сбоку, прищурившись. Потом взял вторую. Делал он это так, как я когда-то смотрел на финансовый отчёт клиента: быстро, привычно и безжалостно.

— Восточные, — сказал он наконец. — Хорошие. Не лучшие, но хорошие. Это Джульфар, я чую по блеску. — Он поднял на меня глаза. — Наши ныряльщики достают такой у северных отмелей.

— Значит, ты сам знаешь, сколько он стоит.

— Знаю, сколько он стоит там. Здесь он стоит дороже. Здесь его меньше.

— Вот это хозяин и хочет знать.

Дарвиш завернул жемчужины обратно в свёрток и положил его в свой ларец. Медленно, как кладут что-то, о чём ещё не решили. Потом решил — я видел это по тому, как он закрыл крышку.

— Пятая часть, — сказал он. — Договорились.

Пятая часть комиссии с пяти жемчужин — копейки для человека в семи перстнях. Дело было не в деньгах. С этой минуты Дарвиш зарабатывал на хозяине. Каждый медяк, который он получит с продажи, будет медяком от Малика. Если Малика нет, то Дарвиш продавал жемчуг самозванца и брал с этого долю. Человек, который может тебя разоблачить, должен стать пайщиком. Тогда разоблачение ударит и по нему. В Москве так приглашали в совет директоров журналиста, который копал под компанию.

Мы допили кахву. Дарвиш расспросил про дорогу через пески, вежливо и без интереса, похвалил кардамон, похвалил Бахита, спросил, не продам ли я Бахита. Я сказал, что Бахит свободный. Дарвиш удивился и не поверил, но спорить не стал.

Ушёл он довольный. Розовое масло стояло в меджлисе до вечера.

* * *

Дарвиш шёл через сук, и мальчик с ларцом семенил сзади.

Он думал о жемчуге. Жемчуг был настоящий, это он знал точно, — двадцать лет на берегу и двадцать в Хаджаре научили его не ошибаться с жемчугом. А хозяин бледного мог быть настоящим, а мог и не быть. Дарвиш взвесил одно и другое, как взвешивают на маленьких весах, и вышло, что разница его не касается. Если Малик есть, у Дарвиша будет доля с его жемчуга на годы вперёд. Если Малика нет, жемчуг всё равно настоящий, и доля всё равно его. Настоящая жемчужина в руке стоит больше, чем правда о человеке за морем. Дарвиш решил, что верит. Верить было выгоднее.

* * *

Следующая неделя была лучшей в моей здешней жизни. Я записываю её подробно, потому что таких недель потом было мало.

Портной принёс костюм. Длинная рубаха из плотного светлого льна, тонкий халат поверх, без вышивки, но так ладно скроенный, что даже Зейд, встретив меня у мечети, задержал взгляд на секунду дольше, чем стоило.

— Хорошо сшито, — сказал он. — Хозяин платит?

— Хозяин.

— Повезло хозяину со слугой, — сказал Зейд. — Слуга одевается лучше, чем шейх, который его защищает.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Я посмотрел на свой халат. Два динара. Самые правильные два динара, которые я потратил за год, и при этом, как выяснилось, ошибка. В Хаджаре нельзя было одеваться лучше своего покровителя. Это я записал в голове рядом с яйцами и кинжалом. Следующий костюм я заказал на полтона темнее и без халата.

Цирюльник у мечети теперь стриг меня раз в неделю и брал по старой цене, хотя я видел, как он берёт с других вдвое меньше. В баню у большой мечети — одну на весь город, для тех, кто может заплатить, — я ходил дважды в неделю. Горячий пар, каменная скамья, банщик с грубой рукавицей, который снимал с меня кожу вместе с песком, которого, казалось, уже не осталось. После бани я лежал в прохладной комнате, пил воду с лимоном и смотрел в потолок. Ни о чём не думал. Это было новое ощущение.

Еда. Утром яйца с крыши и верблюжье молоко из переулка. Днём белый солёный сыр, который делали из козьего молока в квартале Хазимов, с лепёшкой и огурцом. Вечером рис Бахита: в понедельник с бараниной, во вторник с курицей, в среду с бараниной снова, потому что я так велел. Бахит однажды принёс жареную саранчу — её продавали мешками, когда она шла, сушёную, солёную, хрустящую, — и посмотрел, стану ли я есть. Я стал. Чистый белок, хрустит, как чипсы. Бахит после этого смотрел на меня с уважением, какого не было даже после истории с поваром-рабом.

На крыше — отжимания по тридцать в подходе, восемь подтягиваний. За неделю я прибавил ещё килограмм. Ноги стали крепче, хромота меньше. Я спал по девять часов. Сны не снились.

Это был отпуск. Первый настоящий отпуск в моей жизни, считая все три.

На пятый день я понял, что отдыхать не умею.

Я понял это утром, на рынке, когда поймал себя у лавки с кофейными зёрнами. Я стоял и мысленно переставлял мешки. Зерно лучшего сорта лежало в глубине, худшее — у входа, потому что так удобнее ворочать мешки. Покупатель видел худшее и шёл мимо. Если поставить лучшее у входа и открыть мешок, чтобы пахло, — продажи вырастут вдвое. Мне за это никто бы не заплатил. Мне это было не нужно. Но я стоял и считал.

Я ушёл из ряда и пошёл за северные ворота. Туда, где ревело с рассвета.

* * *

Верблюжий рынок я знал по звуку с первого дня, но ни разу на нём не был.

За северными воротами лежало утоптанное поле размером с несколько футбольных, если считать по-моему. На нём стояли загоны из жердей и пальмовых листьев, сотни верблюдов, тысячи людей, и над всем висела пыль, рыжая и густая, как туман над рекой в октябре. Пахло навозом, мочой, потом, дымом. Ревели верблюды. Кричали люди.

Я встал в тени у загона и смотрел.

Бедуин в чёрном продавал верблюдицу человеку из города. Торговались они так, будто убивали друг друга. Бедуин клялся отцом, матерью, бородой и богом, что верблюдица молодая, что идёт по песку, как по воде, и что такой не было у его деда. Покупатель плевал, отворачивался, уходил, возвращался. С ним был свой знаток — старик, который лез верблюдице в рот, щупал ноги, заглядывал под хвост. Наконец хлопнули по рукам. К ним сразу подошёл грузный человек с бородой, крашенной хной, и его писец что-то записал и взял с обоих по монете.

— Абу Джасим, — сказал рядом погонщик, которого я не спрашивал. — Старейшина рынка. С каждой сделки — его медь.

В углу поля у другого загона кричал человек, который купил верблюда вчера. Верблюд лёг ночью и не встал. Человек тряс продавца за рубаху и требовал деньги назад. Продавец разводил руками. Вокруг собралась толпа, но смотрели не с сочувствием, а с интересом, как смотрят на драку.

— Купил — твоё, — сказал погонщик с удовольствием. — Пал — твоё горе.

— А если продавец знал, что верблюд больной?

— Все знают. — Погонщик пожал плечами. — Продавец знает, покупатель знает, Абу Джасим знает. Кто ж за верблюда ручается? Верблюд — не горшок. Сегодня жив, завтра нет. Только безумец обещает за верблюда.

Через полчаса я видел, как продают старого. Молодой парень, по виду начинающий караванщик, выбирал вьючного. Продавец, жилистый городской перекуп с бегающими глазами, подвёл к нему крупного серого верблюда, гладкого, бодрого, с ровными зубами. Знаток парня полез в рот, посчитал зубы, кивнул. Зубы были ровные. Слишком ровные. Я стоял в трёх шагах и видел свежие следы напильника на резцах: верблюду лет восемнадцать, а зубы сделали на десять. В Москве так скручивали пробег. Здесь подпиливали зубы, и принцип был тот же.

Я мог сказать парню одно слово. Я не сказал. Хлопнули по рукам, Абу Джасим взял свою медь, парень увёл серого, сияя. Через месяц он проклянёт этот рынок. Через два — продаст серого кому-нибудь ещё, с теми же зубами.

Безумец обещает за верблюда, сказал погонщик. Я стоял и думал, сколько стоило бы такое обещание, если бы ему верили.

Я стоял в пыли и смотрел, как здесь продают. Здесь продавали плохо. Здесь продавали так, как продавали машины с пробегом в моей первой жизни, до того как появились салоны с гарантией: каждый продавец врал, каждый покупатель знал, что ему врут, и цену делал страх. Ни одна сделка не обходилась без клятв, и ни одна клятва ничего не стоила.

Не твоё дело, сказал я себе. У тебя процент. У тебя дом и повар.

Я ушёл с рынка. На следующий день пришёл снова. И потом ещё раз.

* * *

Так прошло пять недель.

Дарвиш продал жемчужины и принёс деньги: десять динаров после своей пятой части. Я записал их в книгу хозяина и сказал, что хозяин доволен. Дарвиш попросил ещё. Я сказал, что хозяин подумает. Хозяин думал долго — у меня не было больше лишнего жемчуга в поясе, а трогать стену я не собирался.

На третьей неделе мастер закончил колодец Сувейдов.

Шейх Ауад позвал меня на площадь своего квартала. Новая рама из двух тёмных брёвен с побережья, новый ворот, новая ось, свежие верёвки, ещё жёсткие, и кожаные вёдра, пахнущие дублёной кожей. Вокруг стояли все Сувейды, от стариков до детей. Первое ведро поднимали вручную, без верблюда, — так велел обычай. Тянули шестеро молодых, и Зейд впереди.

Ведро вышло из колодца полное, тёмное, холодное. Шейх зачерпнул ладонью, выпил. Потом протянул мокрую ладонь в мою сторону — не мне, а к моему лицу, чтобы я тоже зачерпнул из ведра. Я зачерпнул. Вода была горьковатой и холодной.

— Вода Сувейдов, — сказал шейх. — Пусть все пьют.

Женщины квартала понесли кувшины. Сахль стоял в стороне со своим бурдюком и смотрел, как у него уходят два бурдюка в день, а может, и больше. Я дал ему дирхам. Он взял и сказал, что колодец всё равно будут ломать, такие всегда ломают, и тогда снова позовут его. Сахль не умел обижаться. Он умел ждать.

Зейд в тот день впервые сказал мне: мир тебе. Вслух. Глядя в сторону.

Юсуф каждый месяц приносил тетрадь. Прибыль была маленькая и честная. Нафи ходил по суку гоголем и рассказывал всем, какой будет урожай. Зейд при встречах кивал мне, не здороваясь вслух.

А я каждое утро ходил на верблюжий рынок. Стоял в тени. Смотрел. Считал. Ничего не делал. Бахит спросил однажды, что я там ищу, — я сказал, что хозяин, может быть, захочет купить верблюдов. Бахит кивнул.

На сорок девятый день после выхода Хамдана я сидел у продавца кахвы в суке и считал дни на пальцах. Шесть недель туда и обратно, сказал Хамдан. Шесть недель — это сорок два дня. Сегодня был сорок девятый. Ещё через два дня был пятьдесят первый.

Сахль нашёл меня у колодца вечером того же дня. Пустой бурдюк он держал под мышкой.

— Соляной караван, — сказал он. — Хамдана нет. На южной дороге его никто не видел.

Пятьдесят один день. Караван Хамдана опаздывал на девять дней.

Глава 7. Соль

Девять дней опоздания в песках — это ещё не приговор. Это я знал из первой книги собственной жизни, где караваны опаздывали из-за бури, из-за больного верблюда, из-за того, что у колодца сидели чужие и надо было ждать. Но я знал и другое: каждый лишний день опоздания снижает шансы, как каждый лишний день просрочки снижает шансы вернуть долг.

Утром я пошёл к Сакру.

Летом в пески не ходил никто, и старый караванщик сидел дома, в низком глинобитном дворе у южных ворот, среди сёдел, верёвок и бурдюков, которые чинил к осени. Он сидел на корточках в тени и шил толстой иглой кожу. Меня он узнал, не поднимая головы.

— Нищий, что шёл к родне, — сказал он. — Хороший у тебя оказался хозяин.

— Хорошие хозяева бывают.

— Бывают. — Сакр протянул нитку зубами. — Редко. Я сорок лет вожу караваны. Видел двоих.

Он не спросил, где я прятал золото. Он не спросил ничего, кроме того, зачем я пришёл. Я рассказал про Хамдана.

— Южная дорога, — сказал Сакр. — От Белого озера через Две пальмы. Девять дней — ещё не смерть. Пятнадцать — смерть. — Он посмотрел на меня выцветшими глазами. — Хамдан хороший солевар и плохой караванщик. Он считает воду, а надо считать людей у колодца.

Он вернулся к своему шву. Я понял, что разговор окончен, и оставил на сёдлах дирхам. Сакр сделал вид, что не заметил. Когда я выходил, он сказал мне в спину, не оборачиваясь:

— Если вернётся кто-то один, приходи ещё. Расскажешь мне, у какого колодца.

Выжившего привезли на третий день после того, как Сахль сказал мне про караван.

Его подобрали люди из южного оазиса, которые шли в Хаджар с финиками. Он лежал у пересохшего колодца в двух днях пути, с раной в бедре и пустым бурдюком. Звали его Амр, он был наёмным погонщиком у Хамдана, молодым и, видимо, очень везучим. Его положили на постоялом дворе у восточных ворот, в том самом углу под навесом, где я спал в первую ночь. Хозяин двора прислал за мной мальчишку, не спросив никого. Он уже понимал, кто в этом городе платит за новости.

Амр лежал на циновке, серый под загаром. Бедро было замотано тряпкой, чёрной от крови и мух. Лекарь с рынка, которого я привёл, размотал тряпку, понюхал, поморщился и сказал, что ногу, может быть, удастся спасти, если парень доживёт до завтра. Амр смотрел на меня, не понимая, кто я. Я сел рядом и дал ему воды. Он пил, пока я не отнял кувшин.

— Рассказывай, — сказал я.

Рассказывал он плохо, путаясь и повторяясь, но рассказал.

Соль взяли хорошую, восемь верблюдов под завязку. Шли назад третий день от Белого озера, к колодцу, который Хамдан называл Двумя пальмами, хотя пальма там была одна. Пришли к колодцу к ночи, напоили верблюдов, легли. На рассвете из-за бархана вышли всадники. Человек двадцать, на хороших верблюдах, лица замотаны тёмными платками, без знамени, без крика. Не торопились. Окружили колодец, как окружают овец.

— Они знали, чьи мы, — сказал Амр. — Старший спросил: это соль купца из-за моря? Хамдан сказал: моя. Старший засмеялся. Сказал: Хамдан, ты на весь Хаджар кричал, что ходишь с деньгами Малика. Пески тоже слышат.

Я запомнил это. Хамдан раздавал мою тайну по клятве, каждому понемногу. И, видимо, не только тайну, но и маршрут.

— Хамдан сказал: отдайте им всё, — говорил Амр. — Сказал, пусть берут соль, пусть берут верблюдов, живыми уйдём. Мы бросили ножи. Они стали забирать верблюдов. А потом один полез к Хамдану за бурдюком.

— За бурдюком?

— За его водой. Хамдан держал бурдюк, как всегда. Обнял и держал. Тот дёрнул, Хамдан не отдал. Тот ударил. Хамдан не отдал. — Амр закрыл глаза. — Тогда его зарезали. И Салима зарезали, который полез помогать. И Мансура-погонщика, который просто стоял рядом. А меня ткнули копьём в ногу и бросили, думали, сам умру.

Он открыл глаза.

— Всё отдал, — сказал он. — Соль отдал, верблюдов отдал. А воду не отдал.

Хамдан, который стерёг свою воду даже во сне, лёг в песок вместе с сорока динарами хозяина. Он умер за бурдюк ценой в два дирхама. Верблюды, соль, жизнь — всё это он считал, и считал правильно. А бурдюк он не считал. Бурдюк был у него в руках, а не в голове. Двадцать лет в песках учат беречь воду больше жизни, и это знание его убило.

Я встал и дал лекарю два дирхама. Хозяину двора — ещё один, чтобы Амра кормили. Амр смотрел на меня с испугом, как смотрят на кредитора.

— Я не виноват, господин, — сказал он.

— Никто не виноват, — сказал я. — Это пустыня.

* * *

Договор мудараба был у старого писца под навесом. Я зашёл к нему на следующее утро, хотя знал, что он скажет.

— Убыток твой, — сказал старик с бельмом. — Так написано. Хамдан отдал труд и жизнь. Ты отдал деньги. У каждого своё.

— А если бы Хамдан выжил?

— Тогда он отдал бы только труд. — Старик пожевал губами. — Деньги всё равно твои. Пустыня никому их не возвращает.

Минус сорок. Я записал это вечером в книгу хозяина, аккуратно, с датой и словом набег в графе причины. Потом закрыл книгу и посидел над ней.

В Москве я знал людей, которые вкладывали деньги в стартапы. Из десяти стартапов девять умирали, и это считалось нормой. Венчурный фонд жил одним выжившим. У меня было три корзины, и через два месяца одной не стало. Если считать по-венчурному, я ещё в плюсе: две из трёх живы. Если считать по-человечески, из сорока динаров хозяина я не вернул ни медяка, а Хамдан не вернул себя.

Процент — это плата за риск. А риск в пустыне — это сама пустыня. Я знал это и раньше. Я сам в ней почти лёг. Но одно дело знать, другое — видеть, как твои деньги уходят в песок вместе с человеком, который двадцать лет говорил, что чует опасность носом.

Чутьё стоит дорого. Пока не ошибётся.

Зейд, когда узнал, пришёл сам. Сел в меджлисе, принял кахву, помолчал.

— Свидетели от Сувейдов подписали твой договор, — сказал он. — Род теперь думает, что должен что-то сделать.

— Что тут сделаешь?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Пустыня не подписывает договоров. Но ты сосед Сувейдов, и у тебя убили человека. Люди спросят, что сделали Сувейды.

— Скажи им, что Сувейды пили со мной кахву и сочувствовали.

Зейд посмотрел на меня долго, будто проверял, не смеюсь ли я.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Ты потерял сорок динаров и не злишься.

— Злость ничего не возвращает. Я злюсь, когда это выгодно.

Он ушёл, и я видел по его спине, что этот ответ ему не понравился. Род, который не может отомстить, теряет честь, даже если мстить некому. Я тогда ещё не понимал, насколько всерьёз Зейд считал свою честь. Это было моей ошибкой. Не последней.

* * *

Кто это был, я узнал через четыре дня. Узнал от водоносов.

Сахль собирал новости, как собирают воду, — понемногу, со всех колодцев. Тёмные платки, сказали одни. Хорошие верблюды, сказали другие. Двадцать всадников без знамени, сказал Амр. В Хаджаре так ходили на газу только одни люди. Набег у них не считался разбоем. Набег был делом чести, как у других торговля. Тамиры.