Виктор-Мартен-Мансур. Часть II. Хозяин

Глаз Хамдана заблестел.

— И ты...

— Я дошёл. Ты сам видел.

— Видел, — прошептал он. — Видел, как ты пил по одному глотку. Как жаловался на родню. Клянусь, я верил. Все верили. Даже тот, жилистый, который потом лёг в бурю. Он же у тебя всё выспрашивал.

— Его работа была спрашивать, — сказал я. — Моя — отвечать.

Хамдан засмеялся беззвучно, тряся плечами. Ему нравилось оказаться внутри истории, которой не знает никто.

— А много привёз? — спросил он, и голос у него стал совсем тихим.

— Достаточно, чтобы хозяин заметил, если пропадёт хоть одна монета, — сказал я. — Он считает всё. Говорят, в прошлом году у него в Джульфаре пропал тюк шёлка. Через три месяца тот, кто его взял, плавал в протоке лицом вниз. — Я пожал плечами. — Так говорят. Я не проверял.

Хамдан облизнул губы. Страх и жадность на одном лице выглядят одинаково: человек облизывает губы.

— Зачем же хозяину твоему Хаджар? — спросил он. — Здесь ни моря, ни кораблей.

— Поэтому и Хаджар. На побережье тесно, там каждый финик уже чей-то. А здесь пусто. Хозяин хочет вложить деньги в здешнюю торговлю. Тихо, через верных людей, которые знают пески. — Я помолчал. — Соль, например.

Слово упало куда нужно. Хамдан перестал смеяться.

— Соль, — повторил он.

— Может быть. Если люди будут верные. — Я выпрямился и заговорил громче, обычным голосом, для погонщиков: — Ладно, хватит о ценах. Мне за твою соль всё равно платить нечем.

Он понял игру и ответил так же громко:

— Нечем так нечем. Бывай.

Пока он вставал, я вложил ему в ладонь дирхам.

— За молчание, — сказал я одними губами.

Хамдан сжал монету, поклонился так, будто я был его шейхом, и ушёл в синий вечер. В одном кулаке он нёс серебро, в другом — тайну.

Я лёг на циновку и закрыл глаза.

Лучший способ запустить слух — попросить его не распространять. Тайна, за которую заплатили, расходится быстрее бесплатной: человеку надо отбить вложенное. А Хамдану я заплатил целый дирхам.

Двор затихал. Погонщики доели свою лепёшку и легли вдоль стены, кто-то уже храпел. Я лежал и думал, что с этого вечера у меня есть начальник.

Двадцать лет в Москве я мечтал, чтобы надо мной никого не было. Гуров с его планом, совет директоров, клиенты, которые звонят в десять вечера. В Хаджаре я сам себе придумал начальника и сам отдал ему все свои деньги. У нового начальника было три удобных свойства. У него не было лица. Он ничего не прощал. И он всегда был прав, потому что его не существовало.

Завтра надо будет купить лён. Послезавтра — найти того, кто продаст дом человеку без рода. Без рода, но с хозяином.

* * *

Хамдан шёл домой длинной дорогой.

Он зашёл к торговцу солью, у которого сидел днём, и, понизив голос, взял с него клятву. Потом — к жене хозяина постоялого двора, которая брала у него соль для кухни. Потом к погонщикам у северного колодца. Каждому он говорил одно и то же: только тебе, никому больше, глазом клянусь. И каждый раз тайна в его руках становилась чуть тяжелее и чуть дороже, как монета, которую долго держишь в кулаке.

Он её не продавал, а раздавал понемногу, с клятвой. Так она стоила больше. Кто услышит тайну от Хамдана, запомнит, что Хамдан знает такие вещи. А кто знает такие вещи, тот нужен.

Дома, на кошме, он думал о соли. О своём караване на шесть верблюдов, на восемь, на деньги далёкого купца. Хамдан был скупой человек и мечтал скупо: не о дворцах, а о том, чтобы его вода всегда была его.

* * *

Проснулся я на рассвете и пошёл к корыту во дворе умыться. У корыта поили верблюдов погонщики, и один рассказывал другим, не замечая меня:

— Золото у него было зашито в подошвы.

— В какие подошвы. В пояс.

— В подошвы. Я сам слышал. А у хозяина его сорок кораблей.

— Сорок?

— Сорок. И все с жемчугом.

Я умылся, вытер лицо рукавом и ушёл, не дослушав. Сарафанное радио всегда округляет вверх. К вечеру у хозяина будет флот, к пятнице — свой остров. Это было хорошо и плохо сразу. Хорошо — потому что большого хозяина грабитель боится сильнее. Плохо — потому что большой хозяин интересен всем остальным.

Хозяин двора подошёл ко мне сам, когда я вернулся под навес.

Двадцать лет он держал этот двор и, наверное, двадцать лет ни к кому не подходил первым. Вчера он смотрел на меня, как на клопа, которому повезло с яйцами. Сегодня в его лице было новое. Не уважение — интерес. Так смотрят на вещь, которая вчера лежала в куче хлама, а сегодня на неё нашёлся покупатель.

— Господин управляющий, — сказал он и поклонился. Неглубоко, но поклонился. — Наверху есть комната. С окном во двор, с ковром. Плата та же. Из уважения к твоему хозяину.

Значит, одной ночи хватило.

Я посчитал в уме. Хамдан ушёл после заката. К полуночи знали человек пять, к утру — двадцать. Жена хозяина узнала одной из первых, раз хозяин уже здесь. Хорошая скорость. В первой жизни я заплатил бы за такой охват.

— Из уважения к хозяину, — повторил я. — Хозяин не любит, когда о нём говорят.

— А никто и не говорит, — сказал хозяин двора с честным лицом. — Мы люди тихие.

Я позволил себе устало улыбнуться: знаю я вашу тишину. Он улыбнулся в ответ. Мы поняли друг друга, и оба остались довольны.

Комната наверху была маленькая, но чистая. Окно без стекла, с деревянной решёткой, выходило во двор. На полу лежал старый ковёр с вытертым узором, у стены стоял сундук с замком. За стеной не жевал верблюд. Впервые за месяц я подумал, что сегодня, может быть, высплюсь.

Хозяин сам принёс мой узел. На завтрак его жена, не спрашивая, прислала четыре яйца. Без платы.

— Жена велела, — сказал хозяин. — Ты же любишь яйца.

Это я тоже запомнил. В Хаджаре к утру знали всё и про всех.

Он уже стоял в дверях, когда вспомнил:

— Да. Про тебя, кстати, спрашивали.

— Кто?

— Не назвался. Вчера днём. Худой такой, вежливый. Пальцы в чернилах. Спрашивал, кто ты, откуда, сколько платишь и чем.

— И что ты сказал?

— А что я скажу. — Хозяин пожал плечами. — Нищий с караваном. Платит медью. Хромает. — Он подумал и добавил: — Он ещё спросил, на какую ногу.

Хозяин ушёл. Я сидел на старом ковре над четырьмя бесплатными яйцами и не трогал их.

Вчера днём Хамдан ещё не открыл рта. Вчера днём я был нищим, каких в Хаджаре сотни. Никакого хозяина у меня тогда ещё не было.

Кто в этом городе расспрашивает о нищих — и записывает, на какую ногу они хромают?

Глава 3. Джар

Лён я купил на следующее утро. Сначала история, потом костюм. История уже ходила по городу, значит, настало время костюма.

Ряд тканей в суке был самым тихим. Здесь не кричали, как в мясном, и не ругались, как у верблюжьих сёдел. Ткань продают шёпотом: её щупают, мнут в пальцах, подносят к свету. Я выбрал две длинные рубахи из плотного льна цвета песка. Белое здесь носили на праздник и в мечеть, а цвет песка носили все. Головной платок, такой же, как у всех. Кожаные сандалии на толстой подошве. Пояс — простой, без ножен. Портной снял с меня мерку на хороший костюм и обещал через неделю.

Всё вместе вышло в три динара с мелочью. Я заплатил золотом, не торгуясь слишком долго. Управляющий богатого дома торгуется, но не до крови. До крови торгуются за свои.

Потом я разменял у Сайфа ещё два динара. Сайф встретил меня поклоном и отсчитал ровно двадцать дирхамов. Пять медяков за труд он с управляющего брать перестал. Слух работал даже на курсе обмена.

Потом был цирюльник. Он сидел у стены мечети на перевёрнутом ведре, с бритвой, ножницами и медным зеркалом. Подровнял мне бороду, снял волосы почти под ноль, помыл голову чем-то, что пахло травой и золой. Взял два дирхама. Протянул зеркало.

Из меди на меня смотрел управляющий. Худой, тёмный от солнца, с короткой бородой и светлыми глазами, которые здесь выдавали чужака лучше любой одежды. Не богач. Человек при богаче. Я повернул голову, проверяя профиль, как когда-то перед совещанием у Гурова.

Ребрендинг за одно утро и пять динаров. Дёшево.

* * *

Сахля я нашёл у того же колодца. Он стоял в очереди с пустым бурдюком и узнал меня не сразу. Потом узнал и посмотрел так же, как смотрел вчера: без удивления.

— Нанимаю тебя на день, — сказал я. — Два дирхама.

Водонос за день зарабатывал меньше. Сахль подумал, как думал всегда, всерьёз.

— Что делать?

— Ходить со мной по городу и рассказывать, кто где живёт.

— Про всех?

— Про роды. Кто сильный, кто богатый, кто старый. Кому ты носишь воду и сколько.

Он сунул пустой бурдюк под мышку и пошёл вперёд, не оглядываясь. Я пошёл следом.

Хаджар изнутри оказался больше, чем снаружи. За глухими стенами улиц прятались целые кварталы, у каждого свой колодец, своя мечеть, своя площадь, свои старики в тени. Сахль вёл меня переулками, где двое не разойдутся, и говорил коротко, как диктуют счёт.

— Здесь Хазимы. Род эмира. Им ношу шесть бурдюков на двор, у них свои колодцы, но мало.

— Богатые?

— Сильные. Богатые — те, у сука. Фадли, Джабры. Купцы. Им ношу по десять, они моются каждый день.

Он кивнул на тяжёлую дверь с медными гвоздями.

— Тут Тамиры. У них больше всех верблюдов и сабель. Ходят в набеги.

— На кого?

— На всех, кто не Тамир. — Он пожал плечами, как будто сказал о погоде. — Эмир их любит. Им воду не ношу. Они бьют водоносов.

Я шёл за ним и строил в голове таблицу. Водонос оказался лучшим аналитиком, какого я встречал на этом континенте. Он знал, сколько людей живёт за стеной, по тому, сколько воды они пьют. Знал, кто разбогател, потому что двор стал брать больше. Знал, кто беднеет, потому что двор стал брать меньше. Сборщик налогов знает о доме меньше, чем водонос. Сборщику налогов врут.

Мне нужен был покровитель. Защита — тот же рынок, и правила на нём те же. Сильный род защитит, но съест: я стану его кошельком, а через год — его собственностью. Слабый род не защитит никого, даже себя. Нужен был род, у которого есть имя, но нет денег. Им нужны мои деньги. Мне нужно их имя. Идеальная сделка: обе стороны получают то, чего у них нет, и отдают то, чего у них в избытке.

— А кто здесь самый старый? — спросил я.

Сахль остановился. Впервые за утро он посмотрел на меня с интересом.

— Сувейды, — сказал он. — Их дед привёл в Хаджар воду. Выкопал первый колодец, когда здесь ещё не было стен. Каждый ребёнок знает.

— И как они теперь?

— Верблюдов у них меньше, чем у моего хозяина ослов. А гордости больше, чем у эмира. — Он подумал и добавил: — Шейх у них Ауад. Старый. Видит одним глазом. Кофе у него последний хороший в квартале. Мясо едят по пятницам.

— Откуда знаешь про мясо?

— Ношу им воду. Два бурдюка в день. — Сахль помолчал. — Раньше носил пять.

Два бурдюка вместо пяти. Я знал, что это значит. В моей первой жизни это называлось падением выручки на шестьдесят процентов.

— А свой колодец у них?

— Есть. Тот самый, первый. Рама сгнила два года назад, ворот сломан. Чинить не на что. Покупают воду, как все.

Род, который привёл в город воду, покупал воду у водоноса. Я остановился посреди переулка, и Сахль тоже остановился, ожидая.

— Покажи мне их квартал, — сказал я.

* * *

Квартал Бану Сувейд лежал в старой южной части Хаджара, и было видно, что когда-то он был лучшим. Стены здесь были выше, двери шире, над входами сохранились резные доски из привозного дерева, теперь серые и потрескавшиеся. Половина домов стояла с осыпавшейся глиной. В одном дворе не было крыши. На маленькой площади действительно был колодец: каменный сруб, тёмный и гладкий от веков, а над ним — остов рамы с переломленной балкой. Ворот лежал рядом в пыли, как кость.

Сахль объяснил мне правила, пока мы шли обратно. Говорил он с серьёзностью старика, который учит молодого.

— Придёшь в меджлис после вечерней молитвы. Сядешь, где покажут. Тебе нальют кахву. Пей и протягивай чашку снова. Когда хватит — качни ею вот так. — Он показал рукой, как покачивают чашку. — Не говори о деле, пока шейх сам не спросит. Если спросит — значит, слушает.

— А если не спросит?

— Значит, приходи завтра.

— А если нальют до краёв?

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Значит, тебя гонят. Пей и уходи.

Я дал ему три дирхама вместо двух. Он взял, не поблагодарив, но у колодца обернулся. Это у Сахля было высшей формой признательности.

* * *

Меджлис шейха Ауада был большой комнатой с глиняными стенами, вдоль которых лежали подушки. Ковры старые, все в аккуратных заплатах. Чистота такая, какая бывает только в бедных домах, где больше нечем гордиться. В углу горел небольшой огонь, и над ним стояли три медных кофейника с длинными клювами, тёмные от времени. Пахло жареным зерном и кардамоном.

Когда я вошёл, молодой парень у огня толок кофе в медной ступке. Пест ходил по стенкам ступки и звенел ровно, как колокол. Потом я узнал, что этот звон в пустыне слышен далеко и что он значит: здесь варят кофе, заходи. Сувейды толкли кофе каждый вечер, даже когда некому было заходить. Ритуал дорожает последним.

Я сказал приветствие с порога. Мне ответили. Старик в глубине комнаты повёл рукой, и я сел туда, куда он показал, — недалеко от входа. Место гостя без имени.

Ауад был сух, как ветка, которую давно не поливали. Белая борода, белые брови, левый глаз белёсый, мутный. Правый глаз смотрел на меня так внимательно, что хватало за оба. Вокруг сидели человек семь из рода, старые и молодые, в чистых, многократно стиранных рубахах.

Кофе разливал высокий парень лет двадцати четырёх. Красивый той резкой красотой, которой любуются в песках: нос с горбинкой, тёмные глаза, крепкие белые зубы. Рубаха с заплатой на локте. На поясе меч в ножнах, которые стоили, наверное, дороже всего остального в этой комнате. Дедовский, понял я. Такие вещи не продают, даже когда едят мясо по пятницам.

Он подошёл ко мне с кофейником и чашкой — маленькой, без ручки, размером с половину ладони. Посмотрел мне в лицо. И налил до краёв.

Кахва дрогнула у самого ободка. В комнате стало очень тихо. Кто-то из стариков кашлянул.

Я взял чашку двумя пальцами, не пролив ни капли, и выпил медленно, как пьют хороший кофе. Он был светлый, горький, с кардамоном и чем-то похожим на гвоздику. Действительно последний хороший кофе в квартале. Я допил и протянул пустую чашку обратно — не ему, а в пространство, как протягивают, когда ждут второй.

Парень не двинулся.

— Зейд, — сказал шейх Ауад негромко. Одно слово.

Зейд постоял ещё секунду, потом отдал кофейник мальчику у огня и вернулся на своё место. Мальчик налил мне как положено, на донышко. Я выпил вторую. Потом третью. Потом качнул чашкой.

Шейх смотрел на меня одним глазом.

— Откуда ты, гость?

— Из Азмара, — сказал я. — Через сердце песков.

— Пешком?

— Пешком.

Шейх помолчал. Потом сказал, обращаясь не ко мне, а к комнате:

— Сакр говорил. Пришёл, говорит, бледный, пешком через большой перегон и ни разу не попросил лишней воды. Сорок лет, говорит, такого не видел. Я думал, Сакр стареет.

— Сакр не стареет, — сказал кто-то из стариков. — Сакр высыхает.

Засмеялись. Напряжение ушло, как вода в песок.

Старик с бородой, крашенной хной, наклонился ко мне через подушку.

— Говорят, у твоего хозяина сорок кораблей?

— Хозяин не считает свои корабли вслух, — сказал я. — И мне не велит.

Старик кивнул с таким видом, будто я подтвердил все сорок. Ауад заговорил о дороге, о колодцах, о буре, которая в этом году пришла рано. Говорил медленно, поговорками. Гость — пленник хозяина. Чужая вода сладкая, да носить далеко. Кто считает глотки, тот доходит. Я отвечал коротко и о деле не сказал ни слова. О хозяине — тоже. Они знали. Весь Хаджар уже знал.

Когда пили по последней, я поблагодарил, поднялся и ушёл. Зейд смотрел мне в спину. Я это чувствовал до самой двери.

* * *

Днём между двумя вечерами я считал, сколько стоит честь.

Это был не философский вопрос, а вопрос цены. Мало — оскорбление: значит, купец считает род нищим. Много — взятка: значит, купец считает род продажным. Правильная цена — та, у которой есть причина. Деньги не за людей, а за вещь, которой у людей нет и которую им стыдно не иметь.

Колодец подходил идеально.

Сахль отвёл меня к мастеру колодцев — старику, который чинил рамы и вороты во всём южном квартале. Мастер сидел в тени и строгал ось для ворота из куска тёмного привозного дерева. Я спросил, во сколько встанет починка колодца Сувейдов, если делать хорошо: новая рама, новый ворот, верёвки, вёдра.

— Брёвна везут с побережья, — сказал мастер, не поднимая головы. — Два бревна на раму — шесть динаров. Ворот — три. Ось — два. Верёвки, вёдра, работа — ещё пять или шесть. Динаров семнадцать, если не воровать.

— А если воровать?

— Тогда двадцать пять. — Он наконец посмотрел на меня. — Ты кто такой, чтобы чинить колодец Сувейдов?

— Человек, у которого есть семнадцать динаров, — сказал я.

Он хмыкнул и вернулся к своей оси.

Я округлил до двадцати. Три динара сверху — чтобы мастер не воровал, а шейху не пришлось считать. Цену чести я выяснил у плотника. В Москве для этого нанимали консультантов, и выходило дороже.

* * *

Второй вечер я пришёл не с пустыми руками.

Сахль донёс за мной до порога мешок лучших кофейных зёрен с юга и узелок кардамона. Подарки к кофе — это не взятка. Это уважение к огню. Я отдал мешок мальчику у очага, и тот понёс его к шейху так, будто нёс ребёнка.

Мне налили правильно, на донышко. Зейд у огня не стоял — сидел у стены, скрестив руки. Мы пили и говорили о буре. Потом шейх замолчал, и замолчали все. Я понял, что пора, и что он сам ждёт, когда я скажу.

— Шейх, — сказал я. — Мой хозяин, когда отправлял меня, дал мне наказ. В любом городе, сказал он, найди тех, кто первым принёс туда воду, и поклонись им. Потому что без них не было бы ни города, ни торговли, ни тебя в этом городе.

Это было враньё от первого до последнего слова. Но хорошее враньё говорит людям то, что они давно хотят услышать, и они проглатывают его, не жуя.

Я достал из рукава свёрток и положил его на ковёр перед собой. Не перед шейхом — перед собой.

— Здесь двадцать динаров. Это не тебе и не роду. Это колодцу. Хозяин велел починить его раму и ворот, чтобы вода Сувейдов снова была водой Сувейдов.

Двадцать динаров были для этой комнаты огромными деньгами. Год мяса не по пятницам, а каждый день. Я видел, как у стариков вдоль стен застыли лица — люди изо всех сил старались не смотреть на свёрток.

Шейх смотрел на меня. Долго.

— Купцы покупают всё, — сказал Зейд от стены. Голос у него был ровный и злой. — Даже честь.

— Честь не продают, — сказал шейх, не повернув к нему головы. — Её чинят. Как колодец.

Он кивнул мальчику, и мальчик взял свёрток с ковра и отнёс в глубину дома. Один из стариков вдоль стены поднялся и молча вышел. Потом я узнал, что он пошёл на площадь — постоять у сломанной рамы, мимо которой два года ходил, не глядя.

Только тогда я сказал главное.

— Шейх, я чужой в Хаджаре. У меня здесь нет никого. Я прошу твоей защиты.

— Ты пил мой кофе три раза за два вечера, — сказал Ауад. — Это уже немало. — Он поднял сухую руку. — С этого вечера ты наш сосед. Кто тронет тебя — тронет Сувейдов. Кто обманет тебя — обманет Сувейдов. Пусть весь Хаджар это знает.

Старики закивали, повторяя что-то вполголоса. Кто-то коснулся моего плеча. Мальчик налил мне ещё кофе, хотя я уже качал чашкой. Я выпил и эту.

В Москве девяностых это называлось крышей, и платили за неё каждый месяц. Здесь крыша называлась джар, и платили за неё один раз — уважением, которое на этот раз стоило двадцать динаров. Разница была в том, что московская крыша защищала, пока ей платили. А эта защищала, пока у Сувейдов оставалась честь. Я не знал, что надёжнее. Ставил на честь, потому что деньги кончаются быстрее.

* * *

Провожать меня вышел Зейд. Так велел шейх, и Зейд подчинился, но шёл на шаг впереди, не оборачиваясь, как ведут пленного. Ночной переулок был тёмным и тёплым, глина ещё отдавала дневной жар. Где-то за стеной плакал ребёнок. Над крышами стояли крупные звёзды.

У ворот квартала Зейд остановился. Ростом он был на голову выше меня и смотрел сверху вниз.

— Ты думаешь, ты купил нас, — сказал он. — За двадцать монет и мешок зёрен.

— Я думаю, что починят колодец, — сказал я.

— Починят. — Он кивнул. — И весь Хаджар будет знать, что Сувейдам починил колодец чужой купец. Ты подумал об этом?

Я подумал. Об этом я подумал первым делом. Об этом он думал правильно, и это делало его опаснее всех стариков в той комнате.

— Дядя стар, — сказал Зейд тихо. — А я нет. Запомни, чей ты теперь.

Он повернулся и ушёл в темноту квартала, придерживая меч, чтобы не стучал о бедро.

Я стоял у ворот и смотрел ему вслед. У меня была защита древнего рода, лучший кофе в квартале и новый лён. И человек, который понимал меня лучше, чем мне хотелось.

Покровителя я выбрал правильно. Наследника покровителя я не выбирал.

Глава 4. Дом за глухой стеной

С джаром Сувейдов город открылся, как открывается банк, когда у тебя появляется поручитель. Те же люди, те же двери, но теперь за дверями со мной разговаривали.

Дом нашёл Сахль. Конечно, Сахль. Он носил воду вдове суконщика, который умер весной от лихорадки. Вдова продавала дом и перебиралась к брату. Последние две недели она брала у Сахля всего один бурдюк в день, и он понял это раньше, чем глашатаи.

Дом стоял в тихом переулке за суком, в пяти минутах от большой мечети. Глухая стена в переулок, высокая и ровная, без единой трещины. Выше соседских на два локтя — я заметил это сразу.

— Муж поднял, — сказала потом вдова, когда увидела, куда я смотрю. — Говорил: чем выше стена, тем тише деньги.

Покойный суконщик мне бы понравился. Тяжёлая дверь из тёмного привозного дерева, обитая железными полосами, с маленькой калиткой в правой створке. У двери в толще стены — ниша, где сидит привратник. Ниша была пустой.

Вдова Умм Халид встретила нас во дворе. Около пятидесяти, сухая, в тёмном, с лицом, на котором было написано, что она торговалась на рынке, ещё когда я ходил в детский сад. Рядом стоял её брат Хабиб — полный, сонный, нужный для приличия. Говорила она. Он кивал.

— Смотри, управляющий, — сказала она. — Смотреть бесплатно.

Я смотрел.

У входа — меджлис, большая комната для гостей с подушками вдоль стен. Гость попадал туда прямо с улицы и дальше не шёл. Чужим здесь не положено видеть, как живёт дом. За меджлисом — внутренний двор. Финиковая пальма, старая, с толстым чешуйчатым стволом. Гранатовое дерево. Грядки мяты. И посреди двора — колодец. Небольшой, по грудь, с деревянным воротом, который крутят руками. Свой.

Я подошёл и заглянул вниз. Глубоко, темно, и пахнет снизу холодом. Совсем не тем, чем пахнет Хаджар.

От колодца через весь двор шёл каменный жёлоб шириной в ладонь. Вода, которую вытягивали воротом, бежала по нему к грядкам, к гранату и дальше, через пролом под стеной, в маленький сад за домом. Боковая ветка жёлоба уходила в кухню. Кухня была с глиняной печью-тандыром, закопчённой до черноты. Кладовая. Наверх вела узкая лестница: одна большая комната с окном во двор, а над ней плоская крыша с низким парапетом. С крыши было видно полгорода: плоские крыши, пальмы за стенами, минарет большой мечети. И на возвышении к северо-западу — крепость эмира.

Я постоял на крыше. Здесь будут тренировки. Утром, пока не жарко, — отжимания, приседания с кувшином, подтягивания на балке навеса. Я поймал себя на том, что уже живу здесь, и выключил это чувство. Покупатель, который влюбился в дом, переплачивает.