Виктор-Мартен-Мансур. Часть II. Хозяин

— Но Тамиры ушли на север, к пастбищам, — сказал я. — Хамдан говорил.

— Ушли, — согласился Сахль. — Пастбища на севере высохли. Вернулись раньше. Две недели назад.

Хамдан не знал, что пастбища высохли. Его нос этого не учуял.

А через неделю я увидел свою соль.

Это было в южном ряду сука, где торговали тем, что привозили из песков: кожей, шерстью, сушёным мясом, верблюжьим жиром в горшках. На циновке у глухой стены лежали серые бруски, штук сорок, сложенные аккуратной пирамидой. На каждом в углу было выцарапано небольшое клеймо: круг, перечёркнутый чертой. Кривой глаз.

Хамдан метил свою соль своим глазом. Он показывал мне этот знак в первый вечер, когда принёс брусок для кухни. Я тогда ещё посмеялся про себя: человек с одним глазом рисует глаз, перечёркнутый чертой. Чёрный юмор пустыни.

Продавец сидел у пирамиды на корточках, худой, с ласковым лицом, и улыбался всем, кто проходил. Звали его Аттия, мне сказали потом. Он улыбался даже мухам.

— Хорошая соль, — сказал он мне. — С Белого озера. Лучшая в песках.

— Откуда она у тебя?

— Люди привезли.

— Какие люди?

— Люди из песков. — Улыбка не дрогнула. — Хорошие люди. Пять дирхамов брусок.

Я стоял и смотрел на кривые глаза на брусках. Вокруг ходили покупатели, торговались, брали. Кто-то из купцов, которых я знал по кахве в ряду пряностей, взял три бруска и не спросил, откуда. Все знали откуда. Никто не спрашивал.

Пока я стоял, к Аттии подсел молодой худой человек в простой тёмной одежде. Писец, судя по пальцам: указательный и средний чёрные от чернил. Они перекинулись парой слов, Аттия передал ему маленький кожаный мешочек, и писец, не пересчитывая, сунул его за пазуху. Потом достал узкую полоску бумаги, что-то черкнул на ней тонкой палочкой и ушёл в сторону крепости. Никто вокруг не повернул головы.

В этом городе было слишком много людей с чернильными пальцами.

Здесь грабёж не был преступлением. Здесь он был отраслью. У отрасли были поставщики — всадники в тёмных платках. Была логистика — их верблюды. Была розница — улыбчивый Аттия у стены. И, как я потом выяснил, была крыша: человек из крепости, который раз в неделю заходил к Аттии и уходил с монетой. Вода божья, а верёвка эмирова. Соль, видимо, тоже.

* * *

Можно было обидеться. Можно было пойти к Сувейдам и потребовать, чтобы они наказали Тамиров. Можно было пойти к кади. Ни одно из этого не вернуло бы денег, а последнее сделало бы меня врагом людей, у которых двадцать всадников, хорошие верблюды и человек в крепости.

Я сделал то, что сделал бы любой продавец. Я посмотрел на пирамиду как на товар.

Сорок брусков по пять дирхамов — двести дирхамов, двадцать динаров. Это розница. Аттии нужно продать всё и уйти, пока кто-нибудь не задал вопрос, на который придётся отвечать не улыбкой. Ему нужны деньги быстро. А быстрые деньги всегда стоят дешевле медленных.

— Беру всё, — сказал я. — Сразу. Золотом.

Аттия перестал улыбаться. Впервые.

— Всё?

— Сорок брусков. Двенадцать динаров.

— Двадцать.

— Двенадцать сейчас — или двадцать за месяц, если весь месяц будешь здесь сидеть и улыбаться. — Я кивнул на вход в ряд. — Не знаю, кто раньше спросит, откуда соль. Покупатель или хозяин соли.

Аттия посмотрел на меня внимательно. Видимо, он тоже слышал, у кого работал Хамдан. Мы сошлись на тринадцати. Я заплатил золотом, двенадцать монет и дирхамы, и нанял двух носильщиков. Аттия считал монеты и снова улыбался. Улыбка у него восстанавливалась быстро, как кожа у молодых.

Носильщики отнесли соль к восточным воротам, к лавке через одну от Сайфа. Хозяин той лавки, торговец солью, у которого в первый мой день сидел на корточках Хамдан, узнал бруски издалека. Он подошёл, взял один, провёл пальцем по клейму. Помолчал.

— Хамдан, — сказал он.

— Хамдан, — сказал я. — Хозяйская соль. Хочешь — бери. Двадцать динаров за все сорок.

Он взвесил на ладони брусок, будто взвешивал и соль, и смерть, и меня.

— Ты её купил у Аттии.

— Купил. За свои. Честно. Писец может записать.

Он купил. За восемнадцать — торговаться он умел лучше Аттии. И пока его люди перетаскивали соль в лавку, он сказал мне вполголоса то, чего я не спрашивал:

— Тамиры. Молодые, из тех, что вернулись с севера. А Аттия платит человеку из крепости. Раз в неделю. Все знают.

— Кому именно?

Торговец пожал плечами.

— Кто знает, кому платит крепость, тот долго не торгует солью.

Я вернул себе пять динаров из сорока. И получил кое-что дороже: карту. Кто грабит, кто сбывает, кто покрывает. В Москве за такое нанимали службу безопасности. Здесь карта стоила мне сорок динаров и жизнь человека, который мне даже не нравился.

Дорого. Но карта была точной.

И ещё одна строка, которую я не стал записывать в книгу хозяина. Хамдан был первым человеком в Хаджаре, который видел меня нищим и знал, что я не нищий. Свидетель легенды лёг в песок. Минус сорок динаров, минус один человек, который помнил бледного оборванца у костра. Я отметил это без радости и без сожаления, как отмечают в отчёте закрытую позицию.

* * *

Вечером я сидел под пальмой и считал. Минус сорок, плюс пять. Минус тридцать пять в первой корзине. Вторая и третья ещё работали. Бахит принёс рис с бараниной и спросил, правда ли, что хозяйскую соль продавали в суке. Я сказал, что правда.

— Сколько же хозяин потерял, господин управляющий?

— Сорок динаров.

— Сорок, — повторил Бахит, будто запоминал. — Это много.

— Для хозяина — нет.

Он покачал головой и сказал, что хозяин, наверное, будет очень зол. Я сказал, что хозяин далеко и узнает не скоро.

Бахит кивнул и ушёл. Я ел и думал, что хозяин, которого нет, был очень удобным человеком. Он никогда не злился.

* * *

Нафи пришёл на следующее утро, когда я заканчивал отжимания.

Он поднялся на крышу, не дожидаясь, пока я спущусь, весь в поту и в улыбке, и протянул мне свиток. Отчёт. Написанный у писца, с печатью писца, всё как положено.

— Беда, господин управляющий, — сказал он, улыбаясь. — Саранча.

Я развернул свиток.

Саранча пришла с востока, ела три дня. Половина урожая погибла. Из шестисот корзин осталось триста. Расходы на работников, на воду, на опыление — ровно столько, сколько было в договоре. Прибыль после продажи трёхсот корзин — почти ноль. Хозяину причитается два динара. Нафи искренне скорбит.

Я прочитал свиток дважды.

Цифры были аккуратные. Половина — ровно половина. Расходы — ровно по договору. Ни одной лишней корзины, ни одного неучтённого дирхама.

Сахль говорил мне на канале, что саранчи не было уже три года. На этой неделе в суке, у кахвы, говорили о Тамирах, о соли, о ценах на верблюдов перед сезоном. О саранче не сказал никто.

— Когда она пришла? — спросил я.

— Ночью, господин. Ночью пришла, ночью ушла. Утром смотрю — ветки голые.

— А у соседей?

— У соседей меньше. — Нафи развёл руками, и с его рукавов закапал пот. — Ветер был в мою сторону.

— Очень разборчивый ветер.

— Божья воля, — сказал Нафи и улыбнулся так, будто божья воля была ему хорошим знакомым.

— Я приеду посмотреть.

— Приезжай, господин управляющий. Посмотришь на пустые ветки. — Улыбка не дрогнула ни на волос. — Я покажу тебе каждую.

Он ушёл вниз по лестнице, и я слышал, как он насвистывает во дворе, проходя мимо Бишра.

Саранча, которая съедает ровно половину, — очень аккуратная саранча.

Цифры были красивые. Слишком красивые. В Москве я видел такие отчёты у отделов, которые план не выполнили, а премию получить хотели.

Глава 8. Саранча

Аудит я начал на рассвете, пока не жарко. В Москве аудиторы приходят с ноутбуками и сидят в переговорной. Мой аудит пришёл к роще Нафи пешком: я, Сахль с пустым бурдюком и Бишр, который за всю дорогу от южных ворот не сказал ни слова.

Роща лежала в двух километрах от стены, по ту сторону сухого русла. Нафи встретил нас у канала. Он был уже потный, хотя солнце только поднялось, и улыбался так, будто ждал нас с вечера и не спал от радости.

— Смотри, господин управляющий, — сказал он и широко повёл рукой. — Смотри на беду.

Я смотрел.

Пальм было сто двадцать, я пересчитал их ещё раз, на всякий случай. Под пальмами было прохладно и сыро, канал тёк, как и в прошлый раз, вдоль рядов, разделённый глиняными заслонками на маленькие ручьи. Листья пальм были зелёные. Длинные, жёсткие, целые. Ни одного обглоданного пера.

Саранчу я видел в первой своей южной жизни, в Азмаре. Она приходила тучей, от которой темнело небо, и после неё оставалось то, что остаётся после пожара, только без огня. Она ела всё: листья, кору, молодые ветки, траву под деревьями. Земля после неё была покрыта помётом, как пеплом. Пальма после саранчи выглядела, как метла.

Здесь пальмы выглядели, как пальмы.

— Где она ела? — спросил я.

— Гроздья, господин. — Нафи показал наверх. — Она ела гроздья.

Я поднял голову. Под кронами висели обрубки плодоносов — толстые жёлтые стебли, на которых держались гроздья фиников. Обрубки были ровными. Срез наискось, чистый, одним движением.

— Саранча носит серпы? — спросил я.

Нафи посмотрел на обрубки, потом на меня. Улыбка держалась, но в ней появилась трещина, как в старой глине.

— Мы срезали то, что осталось, господин. Чтобы спасти.

— Половину каждой грозди?

— Где как.

— А помёт где? Саранча гадит, Нафи. Много. После неё под деревьями чёрно.

— Вода смыла. Канал.

Я кивнул, как кивают на хороший ответ. Ответ был плохой, но спорить под пальмами было бесполезно. Под пальмами Нафи был дома, а дома человек врёт увереннее.

* * *

Сахль, пока мы говорили, ушёл к соседней роще и вернулся с бурдюком, полным воды из чужого канала. Он всегда приходил назад с чем-нибудь: с водой, с новостью, с тем и другим сразу.

— У соседа саранчи не было, — сказал он тихо, наливая мне воды в ладони. — Работник говорит, третий год не видели.

— А у Нафи?

— Работник говорит, у Нафи тоже не было. Говорит, Нафи неделю назад нанял людей на ночь. Срезать.

Соседняя роща была в ста метрах. Ветер, который пришёл в сторону Нафи и обошёл соседа, был очень разборчивым ветром.

Бишр всё это время стоял у края рощи, там, где тропа уходила от канала к дороге, и смотрел в землю. Потом присел на корточки. Я подошёл.

На тропе была утоптанная пыль, а в пыли следы. Много следов, широких, мягких, как будто кто-то ставил на землю подушки.

— Верблюды, — сказал Бишр.

— Сколько?

Он долго смотрел.

— Десять. Гружёные. — Он показал пальцем, как глубоко ушла пыль под передними ногами. — Пять дней.

— Куда?

Бишр поднял голову и посмотрел вдоль тропы. Тропа уходила к восточной дороге. На восток — к побережью.

Вот зачем мне был нужен бывший рубака. Он двадцать лет читал следы на песке, когда ходил в набеги, и теперь читал их для меня за динар в месяц. Служба безопасности с камерами наблюдения обошлась бы дороже и видела бы меньше.

Нафи стоял в стороне и делал вид, что разговаривает с работником. Он видел, что Бишр смотрит на тропу. Улыбка у него стала совсем тонкой.

— В амбар, — сказал я. — Покажи мне триста корзин.

Корзин в амбаре было триста. Я пересчитал. Финики хорошие, янтарные, крупные. Таких хороших фиников после саранчи не бывает. Саранча не выбирает плохие и не оставляет хорошие.

— Спасибо, Нафи, — сказал я. — Беда так беда.

— Божья воля, господин управляющий.

— Божья, — согласился я.

Назад шли через сухое русло. Солнце уже поднялось, песок под сандалиями нагрелся, и Сахль убежал вперёд, к городу, со своим бурдюком. Бишр шёл рядом со мной, на полшага сзади, как ходят охранники, которые знают своё дело.

— Где научился читать следы? — спросил я.

— Набеги.

— Долго ходил?

— Двадцать лет.

— Почему бросил?

Бишр долго молчал. Мы прошли метров двести.

— Род кончился, — сказал он.

Больше он не сказал ничего, и я не спрашивал. Род, который кончился, — это в песках хуже, чем смерть. Смерть — это ты один. Конец рода — это все, кого ты знал, и все, кто знал тебя, и твоё имя, которое больше никто не произнесёт у огня. Бишр был человеком без рода, как я. Только он это потерял, а я с этим пришёл.

* * *

Остальное принёс город.

Через два дня Сахль пришёл с вечерним бурдюком и новостью. Его приятель носил воду на караван-сарай у восточных ворот. Неделю назад там стояли люди Сабита, закупщика с побережья. Десять верблюдов. Грузили ночью, финики, в корзинах. Расплачивались серебром. Один из людей Сабита ругался, что пришлось ждать до темноты, потому что продавец просил, чтобы никто не видел.

— А кто продавец? — спросил я.

— Сказали — потный, — ответил Сахль. — С улыбкой.

Нафи продал один урожай дважды. Половину — мне, под мои сорок динаров, по договору. Вторую половину — Сабиту, тому самому, которого он при всех выгнал из рощи, громко, чтобы все слышали. Громко — это было для меня. Чтобы я поверил, что закупщику больше нечего у Нафи покупать.

Схема была старая, как торговля. В Москве так продавали одну квартиру трём покупателям. Здесь — один урожай двум. Масштаб другой, жанр тот же.

Я сел под пальмой и посчитал варианты.

Кади. Я пришёл бы к нему с рассказом водоноса, со следами на тропе, которые давно затоптали, и со словами Бишра, которого здесь никто не знал. Нафи пришёл бы с отчётом, заверенным писцом, с работниками, которые клялись бы, что видели саранчу своими глазами, и с дядей, который пьёт кахву с кем надо. Сайф объяснил мне это в первый же день. Чужая вода не течёт в свой арык.

Сабит. Закупщик уже ушёл на побережье с моими финиками. Догонять его — значит тратить деньги на погоню за деньгами.

Оставался третий вариант. Ради него я и платил двадцать динаров за колодец.

* * *

Шейх Ауад выслушал меня, не перебивая. Сидел, прикрыв белёсый глаз, и пальцами перебирал чётки. Вокруг сидели старики. Зейд сидел у огня и толок кофе, медленно, так, что пест едва звенел.

— Нафи, — сказал шейх, когда я кончил. — Сын Хамида-садовника. Его дед был хорошим человеком.

— Дед был хорошим, — сказал я. — Внук продаёт урожай дважды.

— Ты сосед Сувейдов, — сказал шейх. Он открыл глаз и посмотрел на меня своим зрячим. — Кто обманул соседа, обманул Сувейдов. Так я сказал при всех. Так и будет.

Пест у огня перестал звенеть.

— Я пойду, — сказал Зейд.

Он встал так быстро, что ступка покатилась по полу. Старики переглянулись. Шейх посмотрел на племянника долго, тем самым взглядом, каким смотрел на него в первый вечер, когда Зейд налил мне до краёв.

— Пойдёшь, — сказал он. — Но без железа.

— Без железа, — сказал Зейд. — Мне не нужно железо для Нафи.

Я понимал, почему он так рвался. Соль Хамдана Сувейды не смогли вернуть: против Тамиров у них не было ни людей, ни верблюдов. Род, который не может защитить соседа, теряет лицо. Зейд две недели ходил по городу с этим потерянным лицом. Нафи был подарком. Должник, против которого не нужны двадцать всадников. Против Нафи достаточно одного Зейда.

* * *

Зейд выбрал полдень и финиковый ряд. Самое людное время, самое людное место. Это было правильно. Это было то, что сделал бы я сам, если бы хотел, чтобы весь город узнал.

Нафи сидел в своей лавке у пирамиды из корзин — тех самых трёхсот, которые не съела саранча. Зейд пришёл с двумя двоюродными братьями. Мечи на поясах, но руки на виду. Я стоял в стороне, у продавца кахвы, вместе с Бишром. Управляющий богатого дома не участвует в таких вещах. Он смотрит.

— Нафи, сын Хамида, — сказал Зейд. Не громко, но так, что ряд замолчал. — Мир тебе.

— И тебе мир, Зейд, — сказал Нафи и улыбнулся. Он ещё не понял.

— Я пришёл спросить про саранчу.

Нафи понял. Я видел, как он понял: пот у него на лбу выступил сразу, крупными каплями, как роса.

— Беда была, Зейд. Божья воля.

— Божья воля пришла ночью, — сказал Зейд. — На десяти верблюдах Сабита с побережья. И ушла по восточной дороге, гружёная. И расплатилась серебром. — Он повернулся к людям, которые уже стояли кругом. — Нафи продал свой урожай дважды. Одну половину — купцу Малику, через его управляющего. Вторую — Сабиту, тайно, ночью. А купцу сказал, что съела саранча.

В толпе засмеялись. Кто-то сказал: саранча на верблюдах. Засмеялись громче.

— Это ложь! — Нафи вскочил, и корзины за его спиной качнулись. — Кто видел? Пусть скажет, кто видел!

— Водоносы, — сказал Зейд спокойно. — Водоносы видят всё. Они носят воду на караван-сарай, где стояли люди Сабита. Они носят воду в твой двор, Нафи. Хочешь, я позову сюда всех водоносов Хаджара? Пусть расскажут при всех, что видели у тебя за неделю.

Нафи открыл рот и закрыл. В толпе кто-то крикнул, что водоносов в Хаджаре триста. Засмеялись снова. Нафи понимал, что если позвать водоносов, они расскажут не только о финиках. Водоносы знали, кто к нему ходит по ночам, сколько он должен и кому. У каждого торговца в Хаджаре было что-то, о чём знали только водоносы. Поэтому водоносов в Хаджаре не обижали. Кроме Тамиров.

— Управляющий купца Малика — сосед Сувейдов, — сказал Зейд. — Кто обманул соседа Сувейдов, обманул Сувейдов. Я не пришёл с железом, Нафи. Железо — для мужчин. Я пришёл сказать Хаджару, сколько стоит твоё слово. Половину. Слово Нафи стоит ровно половину. Всё, что Нафи обещает, делите на два.

Это было лучше любого меча. В городе, где все торговали со всеми, человек, чьё слово стоит половину, был мёртв как торговец. С ним никто не стал бы подписывать даже покупку козы.

В толпе я увидел двух мужчин, похожих на Нафи, — постарше, в хороших рубахах. Родня. Один отвернулся. Второй смотрел на Нафи так, как смотрят на родственника, который опозорил всю семью на свадьбе.

Нафи перестал улыбаться. Совсем, впервые с тех пор, как я его знал. Без улыбки у него оказалось обычное лицо. Испуганное и немолодое.

— Сколько? — спросил он хрипло.

Зейд посмотрел на меня через толпу. Я поднял три пальца, потом ещё три.

— Тридцать динаров, — сказал Зейд. — Сейчас. Остальное купец простит. Купец знает, что ты платил работникам.

Нафи ушёл в глубину лавки и вернулся с мешочком. Отсчитывал при всех, на прилавок, и руки у него дрожали. Зейд пересчитал, взял пять монет себе — долю рода, которая положена тем, кто взыскал долг соседа, — остальные двадцать пять пересыпал в кожаный мешочек и, пройдя через расступившуюся толпу, отдал мне. При всех. С лёгким поклоном, в котором было больше гордости, чем вежливости.

— Слово Сувейдов, — сказал он громко, — стоит целиком.

Толпа загудела. Ему хлопали по плечу. Мальчишки бежали впереди него до самого конца ряда.

Когда толпа разошлась, ко мне у лавки кахвы подошёл один из тех двоих, в хороших рубахах. Постарше, с седой бородой, с лицом человека, который всю жизнь держал семью в порядке и сегодня это не удалось.

— Ты мог прийти к нам тихо, управляющий, — сказал он. — Мы бы заплатили. Все тридцать. И Нафи бы мы сами наказали.

— Мог, — согласился я.

— Теперь весь Хаджар смеётся над нашим именем. — Он посмотрел мне в глаза. — Мы это запомним.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Бишр рядом со мной проводил его взглядом и чуть сдвинулся, чтобы стоять между мной и рядом.

* * *

Вечером я считал.

Минус пятнадцать на финиках — сорок отдал, двадцать пять вернулось. Минус тридцать пять на соли. Плюс четыре на сукне: Юсуф принёс первую треть прибыли за три месяца и тетрадь, в которой всё сходилось до медяка. Из ста двадцати динаров, которые я отправил работать, в деле оставались сорок у Юсуфа. Вернулось тридцать четыре. Остальные сорок шесть ушли в песок у Двух пальм и в ночные корзины Сабита. Процент, о котором я мечтал на постоялом дворе, оказался отрицательным. Минус сорок шесть за четыре месяца.

В Москве после такого квартала мне бы позвонил Гуров. Здесь звонить было некому, кроме меня самого.

Вывод был простым, как все выводы, за которые дорого заплачено. Пассивного дохода здесь не бывает. Ты либо держишь руку на деле, либо дело держит руку на тебе. Хамдан кричал про хозяйские деньги на всю пустыню. Нафи продал урожай за моей спиной. Только скучный Юсуф принёс свои четыре динара, потому что был скучным. Скучных не хватит на всех.

И Зейд. О Зейде я думал дольше.

Он сделал всё блестяще. Лучше, чем сделал бы я. Он продал честь рода так, как продают дорогие духи: щедро, на всю улицу, так, что запомнил весь ряд. Но он не подумал, что флакон один. Нафи теперь враг Сувейдов навсегда. Его родня, те двое в хороших рубахах, тоже. Ради двадцати пяти динаров, которые я мог бы забрать тихо, Зейд нажил врагов на два поколения. И был счастлив.

Хороший продавец. Плохой хозяин. Таких ставят на переговоры и не подпускают к бюджету.

Я записал его в голове именно так. И подумал, что продавец мне, кажется, скоро понадобится.

* * *

Через два дня Зейд пришёл ко мне сам. Впервые без поручения шейха.

Он сел в меджлисе, принял кахву от Бахита, выпил одну чашку и не протянул за второй. Достал из пояса свои пять динаров — долю рода — и стал перекладывать их на ковре: одну на другую, столбиком, потом снова в ряд. Он не считал. Просто держал руки занятыми.

— Я отдам их на колодец, — сказал он. — На верёвки. Верёвки быстро гниют.

— Хорошее дело.

— Хорошее. — Он поднял на меня глаза. — Ты странный купец, Мансур. Тебя ограбили — ты не злишься. Тебя обманули — ты не кричишь. Ты считаешь.

— Я всегда считаю.

— Да. — Зейд собрал монеты в ладонь. — И ещё ты ходишь на верблюжий рынок. Каждое утро. Стоишь в тени и смотришь. Мне говорили. Ты ничего не покупаешь, ничего не продаёшь. Только смотришь.

Я промолчал.

— Тебе скучно, купец, — сказал Зейд. — Я вижу. Весь твой процент тебе скучен. — Он наклонился вперёд. — Что ты там нашёл, на рынке?

Глава 9. Верблюжий рынок

— Пойдём со мной завтра, — сказал я Зейду. — На рассвете. Покажу.

Он посмотрел на меня с подозрением, как смотрят на купца, который обещает показать что-то бесплатно. Но пришёл. Когда Бишр открыл калитку, Зейд уже стоял в переулке, закутанный в плащ, потому что на рассвете в Хаджаре бывает почти холодно. Меча при нём не было. На рынок с мечом приходят только перекупы — так он сказал, когда я спросил.

Мы вышли за северные ворота, когда муэдзин ещё не закончил. Поле лежало в синем сумраке, и над ним уже стояла пыль, хотя солнца не было. Пыль здесь не оседала никогда. Она поднималась с рассветом и опускалась только ночью, и то не вся.

С севера и с запада на поле входили стада. Бедуины пригоняли их из песков ночью, по прохладе: двадцать голов, пятьдесят, сто. Пастухи в чёрном, с длинными палками, кричали гортанно, и верблюды шли плотной ревущей массой, задевая друг друга боками. Городские перекупы уже ждали у загонов, как ждут у выхода из метро таксисты. Писец Абу Джасима раскладывал свою доску на перевёрнутом ящике.

Зейд здесь был другим человеком. В городе он ходил, как ходят по чужой земле, — прямо и настороже. Здесь он шёл, как ходят дома. С ним здоровались пастухи. Двое подошли, обняли, о чём-то спросили. Он ответил на их наречии, которое я понимал через слово. Потом он остановился у первого же загона и стал смотреть на верблюдов. Не так, как смотрел я, — на цену. Так, как смотрит врач на пациентов в коридоре: сразу видит, кто болен.

— Этот хромой, — сказал он, кивнув на рыжего. — Левая задняя. Его водят только по песку, на песке не видно. Поставь на камень — сразу увидишь.

— А этот?

— Этот старый. Лет двадцать. Ему подпилили зубы. Видишь, как он держит голову? Так держит голову верблюд, у которого болит рот. Свежий напильник.