Царский выкуп

— Ты где пропадал? — спросил Антон, не отрывая взгляда от дороги. — Десять дней. Десять дней, Алексей. Твой телефон выключен, квартира пустая, на работе сказали — не выходил. Я в полицию заявление подавал. Они ничего не нашли.

— Полиция не найдёт, — сказал я. — Они в доле.

— В смысле — в доле?

— В прямом. Меня похитили. Не одного — нас было пятеро. Продали в рабство, Антон. В рабство. В двадцать первом веке, в России. Военный городок в ста километрах отсюда. Частная армия, которая торгует людьми.

Антон затормозил на обочине так резко, что меня бросило вперёд. Он повернулся ко всем корпусом и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались ужас, недоверие и — где-то глубоко — облегчение. Облегчение от того, что я не сошёл с ума. Или сошёл, но хотя бы последовательно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— И как ты выбрался?

— Вот тут начинается самое интересное, — я полез в рюкзак и достал мешочек с червонцами. Высыпал несколько монет на ладонь. — Видишь это?

Антон взял одну монету, поднёс к глазам. Долго рассматривал орла, профиль, пробовал на вес.

— Золото? Настоящее?

— Имперский червонец. 1899 год. У меня их девяносто девять штук. И ещё три особых, которые, собственно, и вытащили меня из плена.

Антон вернул монету и потёр переносицу — жест, который я помнил ещё с институтских времён. Так он делал, когда сталкивался с задачей, не имевшей очевидного решения.

— Давай по порядку. С самого начала. И без пропусков. Я хочу понять, что с тобой произошло.

— Ты можешь не поверить.

— Я знаю тебя пятнадцать лет. Ты не врёшь и не сочиняешь. Говори как есть.

И я рассказал. Всё. С того момента, как очнулся связанным в чужой квартире, до разговора с Белозёровым в штольне. Про побеги, про Бабу-Мужика, про военный городок, про дядю Колю, про Филина, про Мёртвую зону и Марью Дмитриевну, про письмо прапорщика и про заклятие. Антон слушал, не перебивая. Только желваки на скулах ходили всё быстрее.

Когда я закончил, в машине повисла тишина. Антон смотрел в лобовое стекло на старый тополь, качающийся под вечерним ветром, и молчал. Я не торопил его. Я знал: ему нужно время, чтобы переварить услышанное.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он наконец. — Я тебе верю. Не потому что это звучит правдоподобно — это звучит как полный бред. А потому что я тебя знаю. У тебя нет причин всё это выдумывать. И ещё... — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего не ожидал: азарт. — Ты сказал, что их кто-то крышует. Орден потомков. Те, кто убил Белозёрова.

— Да.

— Значит, они реальны. У них есть ресурсы, связи, оружие. И они до сих пор ищут золото. Так?

— Так.

— Тогда первый вопрос: как они тебя нашли? Ты же не светился? Не называл настоящего имени?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Меня похитили в моём же городе, с улицы. Возможно, они ищут не конкретно меня, а просто отлавливают людей для продажи. А моё появление с монетами — случайность.

— Случайностей в таких делах не бывает, — Антон покачал головой. — Если верить твоей легенде, монеты сами выбирают держателя. Они пролежали в земле семь лет, а потом оказались в том шкафу именно тогда, когда тебя привели в городок. Это не совпадение. Это судьба. Или заклятие. Называй как хочешь.

Я не нашёлся, что возразить. Действительно, почему монеты появились именно сейчас? Почему они позвали именно меня? Филин говорил: «Может, время пришло». Белозёров сказал: «Не знаю». Но что-то ведь запустило эту цепочку. Что-то изменилось в мире — или во мне самом.

— Ладно, — Антон завёл двигатель. — Поехали ко мне. У меня в Кольцове дальние родственники держат пустую дачу, я там останавливаюсь, когда в командировках. Место тихое, соседей нет. Там и решим, что делать дальше.

Дача оказалась старым бревенчатым домом на краю дачного посёлка — заколоченные соседние участки, заросший малиной сад, скрипучее крыльцо. Идеальное место, чтобы спрятаться. Антон открыл дверь, пропустил меня внутрь и сразу начал хозяйничать: включил электричество, поставил чайник, достал из шкафчика початую бутылку коньяка.

— За встречу, — сказал он, разливая по рюмкам. — И за то, что ты жив.

Мы выпили. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплой волной. Я вдруг почувствовал, как за эти дни накопилась усталость — не физическая, а какая-то экзистенциальная. Усталость от бега, от страха, от невозможности никому доверять. Антон был первым человеком за долгое время, с которым я мог говорить открыто.

— Теперь о деле, — сказал он, отставляя рюмку. — У тебя есть цель: уплатить долг. Построить храм, школу, больницу — что-то на благо людей. На это, как я понимаю, нужны деньги. Много денег. Тех, что в штольне, хватит?

— По словам Белозёрова, да. Там целая казна. Ящики с золотом, слитки, драгоценности. Если всё это продать, можно построить не одну школу, а целый город.

— Хорошо. Но чтобы до них добраться, нужно сначала прорваться через Орден. Они всё ещё там. И они тебя ищут.

— Ищут, — согласился я. — Но я знаю то, чего они не знают.

— Что именно?

— Местоположение штольни. Вход. Слово, которое открывает ворота. Без меня они туда не войдут. Даже если найдут вход, даже если привезут взрывчатку. Заклятие их не пустит.

— А ты уверен?

Я вспомнил ворота с двуглавым орлом. Вспомнил, как они открылись, едва я произнёс имя прадеда. Вспомнил Хранительницу, которая отступила перед монетами. Да, я был уверен.

— Абсолютно.

— Тогда план такой, — Антон заходил по комнате, что всегда означало у него активный мыслительный процесс. — Сначала легализуемся. У меня есть твои документы — паспорт, снилс, права. Ты существуешь. Это уже хорошо. Потом — продаём несколько червонцев, чтобы были деньги на оперативные расходы. Потом — ищем место, где ты мог бы построить что-то социально значимое. Не обязательно в нашем регионе. Может, где-то в глубинке, где школа или больница реально нужны.

— Храм, — сказал я. — Белозёров писал: храм, школа, больница. Храм — первым делом.

— Храм так храм, — кивнул Антон. — Но для этого нужна земля, разрешение, проект. И нужен священник, который возьмётся за это дело. И епархия, которая одобрит. Ты об этом думал?

— Честно? Нет. Я пока думал только о том, как выжить.

— Вот и хорошо. Значит, теперь будешь думать о будущем. — Антон сел напротив и посмотрел на меня серьёзно. — Я помогу тебе. Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Когда всё закончится, ты напишешь книгу. Или дашь интервью. Или снимешь фильм. Что угодно, лишь бы эта история стала известна. Потому что если то, что ты рассказал, правда — а я верю, что правда, — то люди должны об этом знать. О рабстве в XXI веке. О частных армиях. О прокурорах, которые их крышуют. Об Ордене. И о том, что даже в самом страшном кошмаре можно найти выход. Ну, и про монеты. Это же готовый сценарий.

Я усмехнулся. Вспомнил свой сон — тот самый, с которого всё началось. Фильм, который приснился. Сценарий, который я просил написать. Какая злая ирония: я хотел выдумать историю, а история выдумала меня.

— Договорились, — сказал я. — Если выживем — напишу.

— Вот и славно. А теперь — спать. Завтра у нас много дел.

Ночью я долго лежал без сна. В доме пахло старым деревом и сушёными яблоками. За окном шумел ветер, раскачивая ветки черёмухи. Где-то далеко, на границе слышимости, лаяла собака.

Я думал о Хранительнице. О том, где она сейчас. Может, стоит на опушке леса, глядя на далёкие огни Кольцова. Может, идёт по моему следу — медленно, неотвратимо, как сама судьба. А может, просто ждёт. Ждёт, когда я выполню обещание.

Я достал три монеты — те самые, из шкафа. Екатерина, Николай и орёл. Капля крови на Екатерининской пятёрке в темноте казалась чёрной. Я положил их под подушку и закрыл глаза.

Завтра начинается новая жизнь. Или продолжается старая — но уже с осознанием долга.

Тяжёлого, как золото. Древнего, как кровь.

---

Глава 10. Скупка

Утро началось с новостей. Антон сидел на кухне, уткнувшись в ноутбук, и лицо у него было мрачнее тучи. Он развернул экран ко мне, едва я переступил порог.

— Смотри.

На экране светился сайт местной газеты «Кольцовский вестник». Заголовок: «ЧП в военном городке N-ск: пожар уничтожил складские помещения». Ниже — короткая заметка без подробностей: «В ночь на 23 июля на территории бывшей военной части произошёл пожар. По предварительным данным, горели склады. Жертв и пострадавших нет. Причина возгорания устанавливается». И всё. Ни слова про рабов, ни слова про пленных, ни слова про частную армию.

— Они заметают следы, — сказал я, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. — Те пятеро, что остались в городке... они сгорели?

— Скорее всего, их вывезли раньше, — Антон отхлебнул кофе. — Или, — он помедлил, — нет. Пожар — это демонстрация. Они хотят показать, что ничего не было. Нет трупов — нет дела. А заодно уничтожили всё, что могло стать уликой. Но это значит другое: они знают, что ты на свободе, и готовятся к серьёзной охоте.

Я молча сел к столу, взял кружку с кофе. Пальцы дрожали, но не от страха — от злости. Пятеро человек. Я не знал их имён, не успел даже толком поговорить. Они просто исчезли, как будто их никогда не существовало. И никто, кроме меня, не знает правды.

— Антон, — сказал я, — у нас мало времени. Если они уже подчищают хвосты, значит, скоро выйдут на меня. Нам нужно действовать.

— Уже действую. — Он развернул ноутбук обратно к себе и показал несколько открытых вкладок. — Я навёл справки. В радиусе ста километров от Кольцова есть три места, где можно легально продать золото без лишних вопросов. Два ломбарда и один частный ювелир. Ломбарды отпадают — там камеры и строгая отчётность. Остаётся ювелир. Его зовут Григорий Матвеевич, держит мастерскую на Центральном рынке. По слухам, работает с антиквариатом и не любит светиться. Думаю, он возьмёт пару червонцев и не задаст лишних вопросов.

— А если задаст?

— Тогда придумаем легенду. Ты — кладоискатель-любитель. Металлоискатель, поле, старый фундамент. Таких историй у него, наверное, десяток в неделю.

Я кивнул, допил кофе и пошёл собираться.

Центральный рынок Кольцова был тем ещё местом. Лабиринт из ржавых контейнеров, палаток с ширпотребом и лотков с сомнительной пищей. В воздухе смешивались запахи шаурмы, рыбы и дешёвого табака. Ювелирная мастерская ютилась в углу, за рядом мясных прилавков — неприметная железная дверь с табличкой «Ремонт часов и украшений». Никакой вывески про скупку.

Я вошёл. Внутри пахло паяльной кислотой и старым металлом. За прилавком сидел человек лет шестидесяти, с седой бородой и лупой на лбу. Он поднял глаза, оценил меня взглядом — быстро, профессионально, цепляя каждую деталь одежды, — и вернулся к работе.

— Чего хотели?

— Продать монеты. Старые. Золотые.

Григорий Матвеевич отложил пинцет, сдвинул лупу на лоб и посмотрел на меня с новым интересом.

— Покажите.

Я выложил на прилавок пять червонцев. Он взял один, поднёс к лампе, повертел, поцокал языком, проверил на весах, потом на спектрометре — компактном приборе, стоявшем тут же. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, когда он вертел монету, заметно подрагивали. От волнения или жадности — я не понял.

— Имперская чеканка. Подлинное золото девятьсот первой пробы. Состояние — почти идеальное. Где взяли?

— Кладоискатель, — сказал я заготовленную легенду. — Металлоискатель, поле, старый фундамент.

— Ну-ну. — Ювелир хмыкнул и отложил монету. — Такие вещи на полях не валяются. Это из обоза, что ли?

Внутри у меня всё оборвалось. Я постарался удержать лицо.

— Из какого обоза?

— Да легенда тут ходит одна, — он махнул рукой. — Про царское золото, что спрятали в лесах. Глупости, конечно. Но иногда всплывают вот такие экземпляры. Я их беру. По хорошей цене. Тысяч по двадцать за штуку.

Я мысленно пересчитал. Двадцать тысяч — это ниже рынка, но для «глупой легенды» вполне терпимо. Он явно хотел навариться, но и я хотел побыстрее уйти.

— Двадцать пять, — сказал я.

— Двадцать две, и ни копейкой больше. — Ювелир прищурился. — И я не задаю вопросов. А мог бы. Мне тут недавно люди интересовались — не приносил ли кто старых монет. Спрашивали как-то... нервно. С автоматами под плащами.

Я выдержал его взгляд. Сердце колотилось где-то в горле.

— Двадцать две, — согласился я.

Через пять минут я вышел из мастерской с карманом, набитым наличными. Сто десять тысяч рублей — за пять монет. Негусто, но на первое время хватит. Антон ждал меня в машине и, едва я сел, спросил:

— Всё чисто?

— Не уверен, — сказал я, пересказывая разговор. — Он упомянул, что кто-то интересовался старыми монетами. С автоматами.

Антон выругался сквозь зубы и завёл двигатель.

— Значит, они уже здесь. И они знают, что золото — единственный способ тебя отследить. Ты оставил след.

— По-другому было нельзя. Нам нужны деньги.

— Я понимаю. Но теперь нам нужно действовать ещё быстрее. Поехали. У меня есть мысль.

Он выехал с рынка и направился в сторону трассы. Я смотрел в зеркало заднего вида — чёрная «камри», которая стояла у рынка, тронулась следом? Или показалось? Нет. Она повернула в другую сторону.

— Куда мы? — спросил я, отворачиваясь от зеркала.

— В село Воздвиженское. Это в восьмидесяти километрах отсюда, на север. Я прочитал о нём, пока ждал тебя. Там есть старый храм, построенный ещё до революции. В советское время его использовали под зернохранилище. Сейчас он заброшен, но, по отзывам краеведов, здание в приличном состоянии. И главное — там нет священника. Последний умер в девяносто восьмом, нового не назначили. Приход расформировали, потому что в селе осталось жителей — три десятка стариков. Если ты хочешь построить храм, может, проще восстановить старый?

Я задумался. Восстановить старый храм. Это не просто построить что-то новое — это вернуть к жизни место, которое когда-то было центром общины. Идея мне нравилась. Она была символичной: как и золото Белозёрова, храм ждал своего часа.

— Давай посмотрим, — сказал я.

Дорога до Воздвиженского заняла полтора часа. Мы ехали через поля, перелески, мимо покосившихся указателей на уже не существующие колхозы. Чем дальше мы удалялись от Кольцова, тем спокойнее становилось на душе. Здесь, в глубинке, время текло по-другому. Здесь не было рынков, камер, людей с автоматами. Здесь были заброшенные поля и небо, затянутое серой пеленой.

Село Воздвиженское встретило нас тишиной. Дома, почерневшие от времени, стояли вдоль единственной улицы, заросшей спорышом. Старые яблони роняли мелкие зелёные плоды в пыль. У колодца сидела кошка, равнодушно провожавшая нас взглядом. И над всем этим возвышался храм.

Он стоял на пригорке, белый, с облупившейся, но всё ещё величественной колокольней. Купола, покрытые ржавой жестью, тускло блестели под серым небом. Окна без стёкол смотрели на мир пустыми глазницами. Но стены были целы, и крест на колокольне — погнутый, но не сломанный — всё ещё держался.

Мы вышли из машины и молча пошли к храму. Трава на ступенях была примята — кто-то бывал здесь недавно. Внутри пахло сыростью и голубиным помётом. Пол был усыпан осколками кирпича и остатками фресок, осыпавшихся с потолка. Но алтарная часть сохранилась, и даже иконостас, хоть и полуразрушенный, всё ещё стоял.

— Это оно, — сказал я, и голос мой эхом отразился от голых стен. — Антон, это оно.

— Ты уверен?

Я подошёл к алтарю, провёл рукой по холодному камню. Вспомнил Белозёрова, его письмо, его слова: «Золото должно быть употреблено на доброе дело». Вспомнил прадеда Ивана, который закрыл офицера от штыка. Вспомнил Хранительницу, которая ждала.

— Уверен. Это то самое дело. Мы восстановим этот храм.

Антон кивнул, но ничего не сказал. Он вышел на улицу, закурил, глядя на ржавые купола. Я остался внутри, думая о том, с чего начать. Разрешение епархии? Проект реставрации? Поиск подрядчика? В голове крутился рой вопросов, но был один, самый важный: успею ли?

Потому что где-то там, в лесу, Хранительница всё ещё ждала. И время, отведённое мне на уплату долга, уходило, как вода в песок.

В кармане завибрировал телефон — новый, который я купил на автовокзале. Я достал его и увидел сообщение с неизвестного номера. Одно предложение, без подписи:

«Восьмой знает, что ты здесь. Он идёт за тобой».

Я прочитал сообщение трижды. Восьмой. Тот, кто выбросил монеты семь лет назад. Тот, кто испугался и сбежал. Он жив. И он идёт за мной.

— Антон! — крикнул я, выбегая на ступени. — У нас проблема.

Но Антон не ответил. Он стоял у машины, глядя на дорогу. Из-за поворота, поднимая облако пыли, к селу приближался чёрный внедорожник.

---

Глава 11. Восьмой

Внедорожник остановился метрах в тридцати от храма. Некоторое время ничего не происходило — машина просто стояла, урча двигателем, и тёмные стёкла не позволяли разглядеть, кто внутри. Антон медленно, стараясь не делать резких движений, сунул руку под куртку. Я знал, что у него там — травматический пистолет, который он носил последние несколько лет после того, как его ограбили в подворотне. Сомнительная защита против автоматов, но лучше, чем ничего.

— Кто это? — спросил он одними губами.

— Не знаю. Но мне только что написали про Восьмого.

— Что?!

Дверца внедорожника открылась. Из машины вышел один человек. Не солдат, не охранник — обычный мужик лет сорока пяти, в потёртой кожаной куртке и джинсах. Без оружия, насколько я мог видеть. Он медленно, чуть прихрамывая, двинулся к храму и остановился в десяти шагах.

Я сразу понял, кто это.

Не по лицу — я никогда не видел его раньше. Не по одежде. По чему-то другому. По тому, как воздух вокруг него сгустился, стал холоднее. По тому, как тени легли иначе — словно само пространство признавало в нём кого-то знакомого. По тому, как три монеты в моём кармане внезапно потеплели.

— Здорово, — сказал он. Голос был глухим, простуженным. — Я знал, что ты придёшь сюда. В прошлый раз я тоже здесь стоял. Семь лет назад. Смотрел на этот храм и думал — вот оно. То самое дело. А потом испугался и убежал.

Я молчал. Антон переводил взгляд с меня на него и обратно, держа руку под курткой.

— Меня зовут Виктор, — продолжал он. — Виктор Сергеевич, если официально. Я — Восьмой. Тот, кто выбросил монеты. Тот, кто не смог.

— Что тебе нужно? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Поговорить. Просто поговорить. Я не от Ордена, если ты об этом подумал. Я сам по себе. Уже семь лет сам по себе.

Он развёл руки, показывая, что не вооружён. Антон чуть расслабился, но руку из-под куртки не убрал.

— Как ты меня нашёл?

— Монеты, — Виктор усмехнулся. — Они всегда находят друг друга. Или друг друга находят те, кто их держал. Я почувствовал, что они снова в игре, ещё три дня назад. Когда ты взял их в руки в том шкафу. Я не знал точно, где ты, но знал направление. А потом ты засветился в скупке. У меня есть свои источники.

— И ты приехал...

— Предупредить. — Он посмотрел на храм, на облупившиеся купола, на крест. — Ты стоишь на том же месте, где я стоял семь лет назад. И думаешь о том же — восстановить храм, уплатить долг, освободиться. Я узнаю этот взгляд. У меня был такой же.

— Что тебе помешало?

Виктор долго молчал. Ветер трепал его седеющие волосы, а он всё смотрел на храм, и в его глазах читалось что-то, что я не сразу распознал. Стыд. Глубокий, застарелый стыд, который он носил в себе семь лет.

— Я испугался не Ордена, — сказал он наконец. — Я испугался ответственности. Понимаешь? Это ведь не просто деньги. Это судьба. Ты берёшь монеты — и ты уже не принадлежишь себе. Ты должен. Каждую минуту, каждую секунду. И так до конца жизни. Я не смог с этим жить. Решил, что выброшу монеты — и всё кончится.

— Но не кончилось.

— Нет. — Он повернулся ко мне, и теперь я видел его лицо ясно: измождённое, с тёмными кругами под глазами, с сеткой лопнувших сосудов на носу. Лицо человека, который не спал спокойно семь лет. — Хранительница не убила меня. Думаешь, почему? Потому что я не вор, не грабитель, не предатель. Просто трус. Она наказывает за злой умысел, а за слабость... за слабость она наказывает иначе. Оставляет жить. И каждую ночь ты видишь во сне то, что мог бы сделать. Храм, который мог бы построить. Людей, которым мог бы помочь. Белозёрова, который ждёт. И это страшнее любой смерти.

Я слушал его и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха — от узнавания. Я мог бы стать им. Мог бы испугаться, сбежать, выбросить монеты в реку. И тогда через семь лет стоял бы на этом же месте, глядя, как следующий должник примеряет на себя мою ношу.

— Почему ты пришёл сейчас? — спросил Антон, впервые подавая голос. — Если ты трус, почему не спрятался дальше?

Виктор перевёл взгляд на него, и его лицо исказилось горькой усмешкой.

— Потому что я умираю. Врачи дали мне полгода. Рак. Неоперабельный. И я понял, что не хочу уходить с этим грузом. Хочу хоть что-то исправить. Хоть что-то.

Он достал из кармана куртки сложенный лист бумаги и протянул мне.

— Это архивные данные. Я собирал их семь лет. Схемы штольни, которую я так и не решился открыть. Списки тех, кто служил в обозе. План военного городка — не тот, что в открытом доступе, а настоящий, с подземными коммуникациями. И главное — имена. Имена людей из Ордена, которые до сих пор ищут золото. Я их знаю. Я следил за ними все эти годы. Они не простые бандиты. У них связи в прокуратуре, в полиции, даже в епархии. Если ты хочешь восстановить этот храм, тебе придётся пройти через них.

Я взял бумаги. Руки дрожали, но не от холода. От осознания. Этот человек, назвавший себя трусом, сделал за семь лет больше, чем многие герои за всю жизнь.

— Почему ты отдаёшь это мне?

— Потому что ты — девятый, — сказал Виктор просто. — И судя по тому, что ты уже здесь, у тебя есть то, чего не было у меня. Не знаю, что именно. Может, злость. Может, вера. Может, просто хороший друг. — Он кивнул в сторону Антона. — Но ты сможешь. А я... я хотя бы помогу напоследок.

Он повернулся, собираясь уходить, но я остановил его.

— Виктор.

Он обернулся.

— Что нужно сделать, чтобы твой долг тоже был уплачен? Ты же семь лет... это что-то да значит.

Он долго смотрел на меня, потом на храм, потом снова на меня. И в его глазах блеснуло что-то похожее на надежду — робкую, как первый луч солнца после долгой зимы.

— Я не знаю. В легенде про это ничего нет. Но если ты уплатишь свой долг, может, и мой зачтётся. Хотя бы частично.

— Я попробую, — сказал я. — Обещаю.

Виктор кивнул, сел в машину и уехал. Внедорожник скрылся за поворотом, оставив за собой только облако пыли и ощущение, что в моей истории только что произошёл важный поворот.

Мы с Антоном ещё долго стояли у храма. Ветер шелестел травой на ступенях. Кошка у колодца всё так же вылизывала лапу. Мир не изменился — изменилось что-то внутри меня.

— Их нужно остановить, — сказал я наконец. — Орден. Тех, кто держит людей в рабстве. Тех, кто крышует это. Тех, кто убьёт любого, кто встанет у них на пути.

— Согласен, — кивнул Антон. — Но как? Мы вдвоём против целой организации с вооружёнными людьми и связями в верхах?

— У нас есть кое-что, чего нет у них.

— Что?

— Правда. — Я похлопал по бумагам Виктора. — И золото.

Антон хмыкнул, но ничего не сказал. Он достал телефон и начал кому-то звонить.

Вечером мы сидели на даче и разбирали бумаги Виктора. Там было много: ксерокопии старых карт, распечатки из краеведческих архивов, списки номеров частей, дислоцировавшихся в N-ске с 1918 года. Но самое интересное обнаружилось в отдельном конверте, надписанном от руки: «Они».

Три фамилии. С адресами. С номерами телефонов. С краткими характеристиками.

Полковник запаса Громов Сергей Викторович. Формально — владелец охранного предприятия «Патриот», зарегистрированного по юридическому адресу в N-ске. Фактически — руководитель операции по похищению и продаже людей. Бывший командир расформированной танковой части. Связи в Министерстве обороны.

Майор юстиции Капустин Игорь Леонидович. Следователь военной прокуратуры. Крышует «Патриот» на уровне области. Получает долю от продажи «товара». Имеет компромат на вышестоящее начальство.

Епископ N-ский и Воздвиженский Филарет. В миру — Голицын Пётр Александрович. Потомок того самого рода, который, по легенде, участвовал в убийстве Белозёрова. Орден держится на нём. Он обеспечивает идеологическое прикрытие: «Россия для русских», «очищение нации», «рабский труд — во благо Отечества». И он же, по иронии судьбы, курирует все храмы в епархии, включая Воздвиженский.

— Вот почему они здесь, — прошептал я, глядя на последнюю фамилию. — Не ради золота. Ради контроля. Они не хотят, чтобы храм восстановили. Потому что если храм оживёт, их проклятие сработает.