Царский выкуп

Я вышел на крыльцо. Мёртвый лес стоял всё так же неподвижно. Тени ждали между деревьями. Я набрал в лёгкие побольше холодного воздуха, закрыл глаза и сказал громко:

— Я помню. Иван Сергеевич. Возница.

Тишина. А потом — звук. Еле слышный, далёкий, но несомненно живой: ветер зашумел в кронах. Я открыл глаза.

Мёртвой зоны не было.

Я стоял на краю болота. Вокруг зеленели живые сосны. Пахло хвоей и сырой землёй. В сером небе кричала какая-то птица. А прямо передо мной, в двадцати шагах, темнел вход в штольню — чёрный провал в склоне холма, укреплённый полусгнившими брёвнами.

Я потрогал монеты в кармане. Они были горячими.

---

Глава 7. Штольня

Вход в штольню смотрел на меня, как глазница мёртвого черепа. Брёвна, подпиравшие свод, почернели от времени и влаги, но всё ещё держались — казалось, они вросли в землю, стали частью холма. Изнутри тянуло холодом и чем-то ещё — древним, застоявшимся, как воздух из склепа, который не тревожили сто лет.

Я стоял, не решаясь сделать шаг. Монеты в кармане жгли бедро сквозь ткань. Конверт с письмом Белозёрова хрустел за пазухой при каждом движении. Двустволка оттягивала плечо, но здесь, перед этим провалом в неизвестность, она казалась бесполезной игрушкой. Что пуля против столетнего заклятия?

— Иван Сергеевич, — произнёс я вслух. Слово, которое должно открыть ворота. Но никаких ворот не было — только чернота.

Я сделал шаг. Ещё один. Воздух стал холоднее, а тишина — глубже. Звук моих шагов по осыпавшейся земле исчез, поглощённый этой тишиной, как камень, брошенный в вату. Я перешагнул невидимую границу между светом и тьмой, и мир позади исчез.

Штольня уходила вглубь холма прямым, как стрела, коридором. Стены были грубо вырублены в скальной породе, кое-где укреплены деревянными балками. Под ногами хрустела каменная крошка. Я зажёг фонарь, который дал Филин, — старую керосиновую лампу с треснувшим стеклом, — и жёлтый свет заплясал на влажных стенах, выхватывая из темноты то ржавую кирку, забытую кем-то сто лет назад, то истлевшие верёвки, то россыпь патронных гильз на полу.

Следы боя. Здесь умирали люди.

Я шёл, стараясь дышать ровно. Коридор постепенно уходил вниз. Воздух становился всё холоднее и спёртее, но дышать было можно — где-то работала вентиляция, старая, естественная, продуманная ещё петровскими рудокопами. Через каждые двадцать шагов на стенах появлялись знаки — те же орлы, что и в лесу, но здесь они были вырезаны тщательнее, с явной заботой о долговечности. И под каждым орлом — римская цифра. IV, V, VI. Я считал их машинально, как ступени лестницы в ад.

На седьмой метке коридор раздвоился. Прямо — темнота. Налево — тоже темнота. Но над левым проходом виднелась ещё одна резьба: не орёл, а венец. Царский венец. Я вспомнил слова дяди Коли: «Белозёров был не из тех, кто прощает». И слова Марьи Дмитриевны: «Она — чтобы наказывать». Правый проход явно предназначался для тех, кто пришёл без права. Я не хотел знать, что там.

Я свернул налево и через несколько метров упёрся в ворота.

Они были железные, кованые, с двуглавым орлом во всю высоту створок. Орел держал в когтях скипетр и державу, а на груди его был вырезан круг с тремя углублениями — точно по размеру монет. Я подошёл ближе и увидел, что ворота не просто старые. Они были живыми. Металл дышал — еле заметно, но безошибочно, как грудь спящего человека. Холод, исходящий от них, был не зимним, не каменным, а каким-то потусторонним — он забирался не под одежду, а под кожу, пробирал до самых костей.

Я достал монеты. Они сияли в свете керосиновой лампы, и капля крови на Екатерининской пятёрке пульсировала, как крошечное сердце. Я вложил первую монету в левое углубление. Вторую — в правое. Третью — в нижнее.

Ничего не произошло.

— Иван Сергеевич, — сказал я громко, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Тишина. А потом — скрежет. Глубокий, утробный, идущий откуда-то из толщи земли. Створки ворот дрогнули и начали медленно расходиться, открывая за собой чернильную тьму. Я вытащил монеты из гнёзд (они легко вынулись, словно сами прыгнули в ладонь) и шагнул внутрь.

Зал был огромен — гораздо больше, чем можно было предположить по размерам холма. Филин говорил, что штольню рыли при Петре; видимо, этот зал создала сама природа задолго до рудокопов. Высокий свод терялся в темноте. Стены были неровными, оплавленными — когда-то здесь текла магма, а может, тектонические силы сжали породу в причудливые складки. Но не это заставило меня замереть на пороге.

Золото.

Оно было повсюду. Ящики, сундуки, кожаные мешки, проржавевшие казённые сейфы с царским орлом — всё это громоздилось вдоль стен, образуя целые горы богатства. Монеты просыпались из лопнувших мешков и устилали пол сверкающим ковром. Слитки, аккуратно уложенные пирамидами, тускло блестели в свете моей лампы. Золотая посуда, оклады икон, ювелирные украшения, даже несколько пулемётов «Максим» с латунными кожухами — казна Российской империи лежала здесь, забытая миром на сто лет.

А в центре зала, за массивным дубовым столом, спиной ко мне, сидел человек.

Он был в офицерской форме старого образца — китель с погонами прапорщика, портупея через плечо, галифе, заправленные в сапоги. На столе перед ним горела свеча — та самая, про которую говорил Филин. Свеча без огня. Вернее, огонь был, но он не излучал тепла и не колебался от сквозняка. Он просто существовал — как факт.

Прапорщик Белозёров что-то писал. Перо скрипело по бумаге, и звук этот был единственным живым звуком в мёртвом зале.

Я сделал шаг вперёд. Ещё один. Скрип пера прекратился.

Белозёров медленно, как будто преодолевая сопротивление самого времени, повернулся.

Лицо его было лицом человека, умершего сто лет назад и не заметившего этого. Кожа серая, натянутая на скулы, как пергамент. Глаза закрыты. Но я чувствовал — он меня видит. Не глазами. Чем-то другим.

— Восьмой, — произнёс он. Голос был сухим, как шелест осенних листьев. — Ты пришёл быстрее, чем я рассчитывал.

Я молчал. Все слова, которые я готовил в лесу, вылетели из головы.

— Покажи монеты.

Я протянул руку с тремя монетами. Белозёров не двигался, но я ощутил, как что-то коснулось моей ладони — невидимое, холодное. Монеты на секунду засияли ярче, потом погасли.

— Кровь Ивана Сергеевича, — сказал Белозёров. — Верный был человек. Простой, но верный. Такие, как он, спасают империи. Такие, как я, их губят.

— Вы не погубили, — сказал я, сам не зная зачем. — Вы сохранили золото.

— Сохранил? — Белозёров усмехнулся, и это было страшно: лицо, не способное двигаться, вдруг исказилось в горькой усмешке. — Я превратил его в проклятие. Сто лет оно лежит здесь, а Россия истекает кровью. Солдаты гибнут за бумажные фантики, пока царское золото пылится в подземелье. Я думал, что спасаю его для будущего. А на самом деле просто боялся. Боялся, что оно достанется врагам. Но враги взяли своё и без золота.

Он замолчал. Свеча на столе на секунду дрогнула.

— Ты прочитал письмо?

— Ещё нет, — признался я.

— Прочти. Сейчас.

Я достал конверт, сломал восковую печать — двуглавый орёл, как на воротах — и развернул пожелтевший лист. Почерк был ровным, офицерским, но последние строчки плясали и ломались: видимо, Белозёров дописывал письмо, уже истекая кровью.

«Тому, кто найдёт это золото по праву крови.

Если ты читаешь это письмо, значит, я мёртв, а Россия всё ещё жива. Слава Богу за это.

Здесь, в этой штольне, находится часть казны Российской Империи — не вся, но значительная. Точную опись ты найдёшь в сейфе 3. Золото это запятнано кровью — моей и тех, кто погиб, защищая его. Я наложил на него заклятие своей смертью, и теперь оно не может быть использовано во зло. Если ты попытаешься употребить его на войну, на убийство, на угнетение — оно убьёт тебя. Если ты оставишь его себе — оно убьёт твоих детей.

Но если ты употребишь его на доброе дело — на храм, на школу, на больницу, на хлеб для голодных — заклятие спадёт, и моя душа обретёт покой, а Марья, верная моя Марья, будет отмщена.

Я не знаю, сколько лет пройдёт, прежде чем ты придёшь. Я не знаю, что будет с Россией к тому времени. Но я верю: она жива, и она ждёт. Не обмани её ожиданий.

Уплати долг. Я заплатил свой.

Прапорщик Белозёров, 17 августа 1918 года»

Я опустил письмо. В горле стоял ком.

— Вы заплатили жизнью, — сказал я.

— Жизнь — не самая большая плата, — ответил Белозёров. — Самая большая — это сто лет сидеть здесь, в темноте, и думать, что ты сделал не так. Я проклял убийц. Я создал Хранительницу. Я думал, что творю правосудие, а на деле просто продлил войну. Моя война кончилась здесь, а ихняя — ихняя война, восьмой, она до сих пор длится. Ты ведь видел это. Ты бежал из рабства в двадцать первом веке.

Я кивнул.

— Значит, ты понимаешь. Золото — не награда. Золото — это шанс. Шанс что-то исправить. Не для меня — для тех, кто живёт сейчас. Ты готов?

— Да, — сказал я, и это слово далось легче, чем я ожидал.

Белозёров встал. Впервые за сто лет. Свеча на столе вспыхнула ярче. В зале что-то изменилось — воздух стал теплее, тьма по углам отступила на полшага.

— Тогда слушай, как отсюда выйти, — сказал прапорщик. — Штольня имеет второй выход. Он выведет тебя к реке, в пятнадцати километрах от N-ска. Там, в овраге, спрятана лодка. Я приготовил её для того, кто придёт после меня. На ней ты доберёшься до большой воды, а там — до города. Золота с собой не бери. Когда уплатишь долг — вернёшься с теми, кому доверяешь, и возьмёшь, сколько нужно на доброе дело. А пока возьми только это.

Он протянул руку — призрачную, полупрозрачную — и указал на небольшой кожаный мешочек, лежавший на краю стола.

— Здесь ровно сто червонцев. Этого хватит, чтобы начать. Остальное — когда долг будет уплачен.

Я взял мешочек. Он был тяжёлым, но не настолько, чтобы оттягивать руку. Сто имперских червонцев — состояние, но не баснословное. Белозёров всё продумал. Он не хотел, чтобы его наследник сошёл с ума от жадности.

— И ещё одно, — Белозёров посмотрел на меня, и впервые за разговор его закрытые веки дрогнули, будто он пытался открыть глаза. — Ты не восьмой.

— Что?

— Ты — девятый. Восьмой приходил сюда семь лет назад. Он не смог. Испугался. Убежал. Сейчас он живёт где-то в Сибири, прячется от Хранительницы и от своих страхов. Монеты, которые ты держишь, — он выбросил их в лесу, и они пролежали в земле, пока не попали в тот шкаф, где ты их нашёл. Я не знаю, почему они позвали тебя. Может, ты оказался сильнее. Может, просто время пришло.

Я вспомнил слова дяди Коли: «Один пропал без вести где-то в Сибири». Значит, он жив. И он бросил монеты.

— Почему вы говорите мне это?

— Потому что ты должен знать правду. И потому что Хранительница не успокоится, пока долг не будет уплачен. Восьмой жив, и пока он жив, заклятие держится. Если ты встретишь его — не суди. Просто скажи, что выход есть.

Я спрятал мешочек с червонцами в рюкзак. Белозёров снова сел за стол и взял перо.

— Иди, — сказал он. — Второй выход — за моей спиной. Иди прямо, никуда не сворачивай. Через час увидишь свет. И помни: когда долг будет уплачен, вернись сюда. Я хочу увидеть солнце. Хотя бы раз. Напоследок.

Я кивнул. Хотел сказать что-то — спасибо, прощай, я не подведу — но слова застряли в горле. Я просто повернулся и пошёл в темноту, туда, где, по словам Белозёрова, меня ждал свет.

Проход был узким, явно рукотворным — стены носили следы кирки. Я шёл и считал шаги. На трёхсотом шагу впереди действительно замаячил свет — не яркий, но живой, дневной. Я ускорил шаг, почти побежал, и через пять минут вывалился из штольни, жмурясь от солнца.

Второй выход был искусно замаскирован. Он выходил в глубокий, заросший орешником овраг, по дну которого бежал ручей. В двадцати шагах, под нависшей скалой, действительно лежала лодка — старая, деревянная, проконопаченная паклей, но на вид ещё крепкая. Рядом с ней, в брезентовом чехле, хранились два весла и небольшой парус.

Я сел на траву, закрыл глаза и впервые за долгое время просто дышал. Солнце грело лицо. Пахло влажной землёй и речной водой. Где-то пели птицы — те самые, которых не было слышно в Мёртвой зоне и в штольне. Мир был живым.

Я достал монеты. Три золотых кругляша. Екатерина, Николай и орёл. Капля крови на Екатерининской пятёрке всё ещё темнела, но теперь она казалась не угрожающей, а просто частью узора. Памятью.

— Я уплачу, — сказал я вслух, не зная, к кому обращаюсь. К Белозёрову, к его жене, к прадеду Ивану, к Хранительнице, стоящей где-то на границе леса. — Я уплачу долг. Обещаю.

И в этот момент — я мог бы поклясться — три монеты в моей руке на секунду стали тёплыми. Не обжигающими, как раньше. Просто тёплыми. Как ладонь друга.

Я спрятал их в карман, взял лодку и потащил её к воде.

Впереди была река. А за ней — целая жизнь, которую нужно было прожить так, чтобы сто лет ожидания не оказались напрасными.

---

Глава 8. Река

Лодка оказалась на удивление лёгкой. Я стащил её по склону оврага, обдирая ладони о ржавую осоку, и спустил на воду. Река здесь была неширокой — метров двадцать от берега до берега, — но быстрой. Течение подхватило лодку сразу, едва я запрыгнул внутрь, и понесло вниз по руслу, крутя и покачивая, как щепку. Я налёг на вёсла, выравнивая курс.

Вода была тёмной, почти чёрной от торфа, и холодной — когда я случайно зачерпнул ладонью за борт, пальцы мгновенно заломило. По берегам стеной стоял лес — глухой, нетронутый, без единой просеки или тропы. Местами сосны подступали к самой воде, свешивая корни с подмытых обрывов. Я плыл и думал, что за сто лет здесь, наверное, ничего не изменилось. Та же река, тот же лес, то же небо. Только люди другие.

Или не совсем другие.

Я выгреб на середину реки, положил вёсла и дал течению нести меня. Оно здесь было спокойным — не то что в верховьях, где меня едва не перевернуло на перекате. Лодка мягко скользила по воде, и впервые за несколько дней я мог просто сидеть и никуда не бежать.

Мешочек с сотней червонцев лежал в рюкзаке у ног. Я расстегнул его, высыпал несколько монет на ладонь. Чистое золото, матовое, без блеска, но тяжёлое — настоящая имперская чеканка. Орёл, профиль, дата. 1899 год. Этим монетам больше ста лет, а они выглядят так, словно их отштамповали вчера. Я пересчитал их — ровно сто штук. Белозёров не обманул. Я вспомнил его слова: «Этого хватит, чтобы начать». Начать что? Я пока не знал. Но сто червонцев — это, по текущему курсу, где-то килограмм золота. Около трёх миллионов рублей. Не состояние для Москвы, но для старта — более чем.

Солнце поднялось выше, и туман над рекой начал рассеиваться. Я стащил с себя мокрую от пота и речных брызг рубаху, разложил её на корме — пусть сохнет. Двустволку положил под руку. Патронташ пересчитал — двенадцать зарядов, из них два с пулями, остальные с крупной дробью. На зверя хватит. На человека — при условии, что я не промахнусь. А я, скорее всего, промахнусь — стрелял последний раз в школьном тире, и то из пневматики.

Где-то через час течение замедлилось. Река расширилась, впереди показалась большая вода. Я взялся за вёсла и направил лодку к правому берегу, туда, где, по карте Филина, кончалась территория военного городка и начинался гражданский мир. Условно гражданский.

Когда до берега оставалось метров тридцать, я услышал звук.

Двигатель. Автомобильный, не лодочный. Работал низко, на холостых, где-то за полосой прибрежного ивняка. Я мгновенно налёг на вёсла в обратную сторону, гася инерцию, и лодка мягко ткнулась носом в нависшие над водой кусты. Я прислушался.

Голоса. Двое, может, трое. Слов не разобрать — далеко. Но интонация спокойная, даже скучающая. Так переговариваются люди, которые кого-то ждут.

Кордон.

Филин говорил, что люди из N-ска перекрыли все дороги и речные выходы. Значит, они ждали, что я попытаюсь уйти по реке. Логично. Я бы на их месте тоже перекрыл реку. Но они не знали, где именно я выйду. Штольня имела два выхода, и второй, судя по всему, не был им известен. Иначе они сидели бы прямо здесь, а не в полукилометре выше по течению — а именно оттуда доносился звук двигателя.

Я выждал несколько минут, потом аккуратно, стараясь не плескать водой, подгрёб ближе к берегу. Здесь русло делало поворот, и за мысом кордон должен был исчезнуть из прямой видимости. Так и вышло. Я причалил, вытащил лодку на берег (она заскрипела днищем по гальке, и я замер, но вроде обошлось), спрятал её в ивняке и по-пластунски пополз вверх по склону.

Наверху открылась картина: просёлочная дорога, на ней — два армейских «уазика» с тентами. Один стоит, другой заглушён. Рядом — четверо. Трое в камуфляже, с автоматами, курят, сидя на капоте. Четвёртый — без оружия, в гражданском, что-то говорит остальным. Я вгляделся и обмер.

Это был водитель автобуса.

Тот самый, из Горелова. Который подвёз меня бесплатно и долго смотрел на Екатерининскую монету. Который крестился, когда я выходил. И который, как теперь выяснилось, сдал меня с потрохами.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Не горячая, не импульсивная — ледяная, рассудочная. Он, сука, даже не подождал суток. Сразу поехал в N-ск и доложил: видел, мол, подозрительного типа с царским золотом. И теперь эти четверо сидят здесь и ждут, когда я выплыву из леса.

Но они ждали выше по течению. Там, где река выходит из болот. А я вышел ниже. И пока они смотрели на север, я был у них за спиной.

Я отполз обратно, вернулся к лодке и задумался. Если здесь кордон, то и на трассе, скорее всего, то же самое. Они ищут меня по всему периметру. Но ищут беглеца — грязного, голодного, без документов, без денег. А у меня теперь есть сто червонцев. И если я правильно помнил карту Филина, километрах в десяти к югу должно быть село Выселки — небольшое, но с автобусным сообщением до райцентра. Оттуда уже можно добраться до железной дороги.

Нужно было идти.

Я оставил лодку в ивняке (пусть лежит — может, ещё пригодится), подхватил рюкзак, перебросил двустволку через плечо и двинулся лесом на юг, стараясь держаться подальше от дороги.

Идти было трудно. Лес здесь был дикий — бурелом, крапива в человеческий рост, овраги, заросшие колючим малинником. Я продирался через эту чащу, матерясь сквозь зубы, и думал о водителе автобуса. Интересно, сколько ему заплатили? Или он просто «сознательный гражданин»? Или, что вероятнее, сам из этих — из Ордена потомков, о котором говорил дядя Коля? Может, всё Горелово у них на крючке?

Через два часа я вышел на опушку. Впереди расстилалось поле — засеянное, с ровными рядами какой-то озимой культуры. За полем виднелись крыши. Выселки.

Я пересёк поле по меже, стараясь не вытаптывать посевы, и вошёл в село со стороны огородов. Выселки оказались маленькими — одна улица, два десятка домов, магазин-сельпо и автобусная остановка в виде бетонного грибка. На остановке сидела старуха с бидоном и смотрела на меня с тем же выражением, с каким дядя Коля смотрел в первый раз: кто ты такой, откуда взялся и что тебе здесь нужно?

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь выглядеть как можно более безобидно. Двустволку я оставил в лесу, закопав под кустом — входить с оружием в село было бы глупо. — Автобус до райцентра когда?

— В три, — ответила старуха. — Если не сломается.

Я посмотрел на часы. Филин сунул мне в рюкзак старые механические, ещё советские, и они до сих пор шли. Половина второго. Час тридцать ждать.

Я сел на скамейку рядом со старухой. Она покосилась на меня, на рюкзак, на засохшую грязь на штанах.

— Из леса, что ли?

— Из леса.

— Грибник?

— Турист. Заблудился.

— Ну-ну, — сказала старуха без всякого выражения и отвернулась. — Туристы нынче не те пошли. Раньше туристы с песнями ходили, в галстуках. А теперь — как разбойники.

Я не нашёлся, что ответить.

Автобус пришёл без пятнадцати три — старый «пазик», ещё более убитый, чем тот, гореловский. За рулём сидел молодой парень в бейсболке. Я купил билет до райцентра, расплатившись одной из монет Белозёрова. Парень долго вертел червонец в руках, потом хмыкнул.

— Это что, золото?

— Сувенир, — сказал я. — Позолоченный.

Он ещё раз хмыкнул, но билет дал. Я сел на заднее сиденье, прислонился головой к окну и закрыл глаза. Автобус тронулся, и через пять минут я уже спал.

---

Проснулся я от того, что автобус стоял. За окнами был город — не райцентр, а что-то побольше. Дома в пять этажей, светофоры, вывески. Я протёр глаза, подошёл к водителю.

— Это что, уже райцентр?

— Это Кольцов, — сказал он. — Райцентр проехали, пока вы спали. Конечная — автовокзал.

Я вышел на пыльную площадь. Автовокзал в Кольцове был маленьким, но живым — маршрутки, таксисты, ларьки с шаурмой. Обычная провинциальная жизнь, от которой я отвык за дни плена и лесных скитаний. Я нашёл туалет, умылся, привёл себя в относительный порядок. Потом зашёл в лавку с вывеской «Скупка-продажа» и протянул продавцу — плюгавому мужичку с лупой на лбу — один червонец.

— Что это? — спросил он, покрутив монету под лампой.

— Золото. Царский червонец. Сколько дадите?

Мужичок ещё покрутил, поцокал языком, потом назвал цену. Я не торговался. Через десять минут у меня в кармане лежали пятьдесят тысяч рублей наличными — курс был явно не в мою пользу, но мне нужно было здесь и сейчас.

Я купил новый телефон, сим-карту, самую дешёвую одежду в секонд-хенде (джинсы, футболку, ветровку) и переоделся в примерочной. Старую одежду — дяди-Колиного сына — аккуратно сложил в рюкзак. Её я сохраню. Как память.

Потом я сел в кафе на автовокзале, взял кофе и впервые за долгое время просто сидел в толпе, слушал чужой гул голосов, смотрел на обычных людей, которые спешили по своим обычным делам. Они не знали, что в пятнадцати километрах отсюда люди в камуфляже прочёсывают лес. Они не знали про Белозёрова, про Мёртвую зону, про Хранительницу. Для них мир был простым и понятным. Я им почти завидовал.

Но только почти.

Потому что у меня в рюкзаке лежали девяносто девять имперских червонцев и письмо прапорщика, запечатанное кровью. И я знал, что мне делать дальше.

Я достал новый телефон и набрал номер, который помнил наизусть. Единственный номер, который не стирается из памяти ни при каких обстоятельствах. Номер человека, которому я мог доверять. Человека, который, наверное, уже похоронил меня.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло?

Голос был встревоженным, незнакомым. Но я узнал его сразу.

— Антон, — сказал я. — Это я.

Тишина. А потом:

— Твою мать... ты живой. Ты живой! Где ты?! Что случилось?!

— Долго рассказывать. Ты можешь приехать? Кольцов, автовокзал.

— Кольцов? Что ты забыл в Кольцове? Это же дыра!

— Приеду — расскажу. Захвати мои документы. Те, что я оставлял у тебя в прошлом году.

— Сделаю. Жди. Буду через четыре часа.

Антон положил трубку. Я откинулся на спинку пластикового стула и впервые за несколько дней улыбнулся. Не потому что опасность миновала — нет, она только начиналась. А потому что я наконец-то был не один.

И ещё потому, что план — смутный, но уже реальный — начинал складываться в голове.

Долг прапорщика Белозёрова. Сто лет ожидания. Девять должников, из которых только я, кажется, был готов идти до конца.

Я заказал ещё кофе и начал ждать Антона.

---

Глава 9. Доверенное лицо

Четыре часа на автовокзале — это вечность. Я успел выпить три чашки кофе, съесть какую-то безвкусную булку, дважды обойти здание по периметру, проверяя, нет ли хвоста, и трижды пересчитать монеты. Девяносто девять червонцев. Сотую я разменял. Итого — чуть меньше килограмма золота. Неплохой стартовый капитал для человека, который ещё вчера был рабом без документов.

Антон появился ровно через четыре часа, как и обещал. Его старая «тойота» влетела на привокзальную площадь, подняв облако пыли, и замерла у бордюра. Из машины вышел человек, которого я знал пятнадцать лет — с первого курса института. Высокий, немного сутулый, с вечно взъерошенными русыми волосами и выражением лица, говорившим: «Я ожидал худшего, но не настолько».

Он молча подошёл, сгрёб меня в охапку и секунд десять просто держал, не говоря ни слова. Я чувствовал, как колотится его сердце. Или, может, это моё колотилось.

— Живой, — сказал он наконец, отпуская меня и отступая на шаг. — Реально живой. Я уж думал, тебя того... всё.

— Почти, — сказал я. — Поехали. Здесь не место для разговоров.

Мы сели в машину. Антон вырулил с площади и поехал куда-то на окраину, в частный сектор. Я смотрел в окно на проплывающие мимо пятиэтажки, ларьки, тополя, и в голове крутилась только одна мысль: как много я хочу ему рассказать. И как мало из этого он сможет принять без доказательств.