Царский выкуп

— А имена? Вы знаете имена этих семерых?

Дядя Коля покачал головой.

— Имена знает только она. Твоя Баба-Мужик. Она хранит память о каждом. И если ты хочешь узнать, что случилось с предыдущими, спроси у неё.

Я представил себе этот разговор и нервно усмехнулся. Подойти к двухметровому чудовищу и вежливо поинтересоваться списком погибших. Отличный план.

— Есть кое-что ещё, — добавил дядя Коля, понижая голос. — Я не хотел говорить при первом разговоре, но раз уж ты — должник...

Он встал, подошёл к окну и задёрнул занавеску плотнее.

— В городе N-ске, помимо частной конторы, есть ещё кое-кто. Люди, которые уже сто лет ищут это золото. Не государство. Не бандиты. Орден.

— Что за орден? Масоны?

— Хуже. Потомки тех, кто убил Белозёрова. Они знают легенду. Знают про заклятие. И они хотят заполучить золото любой ценой — но не для того, чтобы платить долг. Они хотят его уничтожить. Потому что верят: если золото найдёт законный наследник и долг будет уплачен, их род навсегда будет проклят. А так — пока золото не уплачено, они в безопасности. Хранительница их не трогает — она не мстит, она только охраняет. А вот когда долг уплатится...

— То сработает другое заклятие, — закончил я.

— Именно. Белозёров был не из тех, кто прощает.

Я встал из-за стола, подошёл к окну и выглянул в щель между занавесками. На улице стемнело окончательно. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветер раскачивал ветки старой яблони, и они царапали стекло, как чьи-то пальцы.

— Эти люди из N-ска, — сказал я, не оборачиваясь. — Они знают, что я бежал?

— Скорее всего. Если они до сих пор там сидят, значит, охраняют подходы к тайнику. Военный городок — это их база. И когда они поймут, что ты ушёл с монетами, они бросят все силы на твои поиски. Не Хранительница — она тебя отпустила. Но эти — они люди, и они смертельно напуганы. А напуганные люди страшнее любых чудовищ.

Я обернулся. Дядя Коля смотрел на меня с жалостью, смешанной с уважением. Как на приговорённого к казни, который держится с достоинством.

— Что мне делать?

— Искать остальное. Это единственный шанс. Если найдёшь клад и уплатишь долг, заклятие спадёт. Ты станешь свободен, а золото станет просто золотом. Металлом, который можно потратить на что угодно. Но главное — ты выживешь. И Хранительница уйдёт на покой, и те люди из Ордена потеряют силу.

— А если не найду?

— Тогда, — дядя Коля вздохнул, — рано или поздно она вернётся за тобой. Не чтобы убить. Чтобы напомнить о долге. И так будет повторяться, пока ты жив. А когда умрёшь, долг перейдёт к твоим детям.

Он помолчал и добавил:

— Но есть и третий путь. Ты можешь просто выбросить монеты. Бросить их в реку, закопать в лесу, отдать кому-нибудь. Скорее всего, ты умрёшь в течение суток. Но зато быстро и без мучений.

— Заманчиво, — сказал я, и это не было шуткой.

Дядя Коля протянул мне тетрадь.

— Вот. Это записи моего деда. Он собирал всё, что связано с легендой — газетные вырезки, слухи, рассказы очевидцев. Может, пригодится. Я человек старый, мне это золото без надобности. А тебе — шанс.

Я взял тетрадь. Страницы были хрупкими, как осенние листья, и пахли временем.

— Спасибо, дядя Коля.

— Не за что, Алексей. Или как тебя там на самом деле. — Он слабо улыбнулся. — Иди спать. Утром я сведу тебя с человеком, который знает лес лучше любого военного. Он поможет тебе уйти подальше от N-ска и найти то, что ты ищешь.

— Кто он?

— Зовут его Филин. Бывший егерь. Живёт в землянке километрах в пятнадцати отсюда. Он много чего знает — и про тайники в лесу, и про знаки, которые Белозёров якобы оставил. Только... — дядя Коля замялся. — Он немного не в себе. Восемь лет в одиночестве. С людьми говорит редко, больше с птицами. Но для тебя, думаю, сделает исключение.

Я кивнул, спрятал монеты обратно в карман и поднялся на чердак, где дядя Коля постелил мне старый матрас. Лёг, но долго не мог уснуть. Смотрел в тёмный потолок, слушал, как скребутся мыши под крышей, и прокручивал в голове всё, что услышал.

Царское золото. Проклятие. Кровный долг. Орден потомков убийц. И я — восьмой за сто лет, кто держит эти монеты в руках.

Где-то далеко, на границе сна и яви, мне почудился звук тяжёлых шагов. Медленных, спокойных, неотвратимых. Она стояла где-то за околицей, глядя на дом дяди Коли, и ждала.

Не меня.

Моего решения.

Я заснул под этот размеренный шаг, и мне ничего не приснилось.

---

Глава 5. Филин

Утро встретило меня серым небом и мелкой моросью. Дождь даже не падал — висел в воздухе, оседая на лице холодной пылью. Я спустился с чердака, чувствуя ломоту во всём теле — наследие трёхдневного плена и вчерашнего марш-броска через лес. Дядя Коля уже хлопотал у печи. На столе дымилась кружка с чем-то, отдалённо напоминающим кофе — цикорий, как выяснилось позже.

— Погода — дрянь, — констатировал он, выглянув в окно. — Но тебе оно и к лучшему. В дождь собаки след не берут.

Я молча кивнул, прихлёбывая горьковатое пойло. В кармане новых (старых, Колиного сына) джинсов привычно оттягивали ткань три монеты. За ночь я, кажется, сроднился с ними. Как с опухолью, которую нельзя удалить.

— Филин живёт на болоте, — дядя Коля присел напротив, разворачивая замусоленную карту-трёхвёрстку. — Вот тут, видишь? Урочище Чёрная Топь. Место гиблое, туда даже грибники не ходят. Но тропа есть — старая гать, ещё до войны проложена. Если не собьёшься, к полудню будешь на месте.

— А если собьюсь?

— Тогда не будешь. — Дядя Коля свернул карту и протянул мне. — Не собьёшься. Там указатели — зарубки на соснах, старые, но заметные. Филин их обновляет раз в год.

Я допил цикорий, засунул карту за пазуху и встал. Пора было прощаться.

— Если что, — дядя Коля сунул мне в руку свёрток с едой, — возвращайся. Я пока тут. Меня они не тронут — старый, кому я нужен. А ты... ты береги себя, Алёша. Или как там тебя.

Он улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. Я пожал ему руку — сухую, крепкую, шершавую, как наждак — и вышел под моросящий дождь.

Деревня ещё спала. Только дым из печных труб, серый и ленивый, поднимался к низкому небу. Я прошёл мимо сельсовета, мимо магазина с глухо запертыми дверями, мимо покосившегося памятника Ленину, которому кто-то зачем-то надел на голову дырявое ведро. На околице оглянулся. Дядя Коля стоял у калитки, подняв воротник телогрейки, и смотрел мне вслед. Я махнул рукой. Он махнул в ответ.

Лес принял меня молча, как принимает всех, кому некуда идти.

Я шёл по гати — старой, полусгнившей дороге из брёвен, уложенных поперёк болота. Кое-где дерево провалилось, и приходилось прыгать с кочки на кочку, рискуя уйти в рыжую торфяную жижу по пояс. Пахло гнилью, багульником и чем-то сладковатым, как забродившее варенье. Лес вокруг был мёртвым — сухие сосны с облезшей корой, поваленные стволы, затянутые мхом, чёрные зеркала стоячей воды, в которых отражалось низкое небо.

Зарубки на соснах действительно были. Старые, заплывшие смолой, но всё ещё различимые — крест в круге, вырезанный ножом. Я шёл от одной к другой, сверяясь с картой, и постепенно погружался в странное, почти медитативное состояние. Тишина здесь была особенной — не просто отсутствием звуков, а чем-то плотным, осязаемым. Она давила на уши, как вода на глубине. Даже птицы не пели. Только иногда, где-то далеко, кричала невидимая выпь — протяжно, глухо, по-коровьи.

Часа через три гать кончилась. Я вышел на небольшую возвышенность — островок среди болота, заросший кривыми берёзами и папоротником в человеческий рост. Под ногами, наконец, захлюпала не вода, а твёрдая земля. Я остановился перевести дух и тут заметил дым.

Он поднимался из-за деревьев — тонкая белая струйка, почти невидимая в сером воздухе. Землянка. Я двинулся на дым и вскоре увидел её — вросшую в склон холма, с дерновой крышей и трубой, сложенной из ржавых бочек. Перед входом висели на верёвках связки сушёных трав и кореньев. Рядом, на кривом шесте, сидело чучело филина — из настоящих перьев, с жёлтыми стеклянными глазами. У его лап была привязана жестянка с чем-то пахучим, вокруг которой вились ошалевшие от сырости осы.

— Эй! Есть кто? — крикнул я негромко.

Тишина. Я сделал шаг к землянке, и тут же из травы, метрах в трёх, поднялась фигура. Я не заметил её, хотя прошёл почти вплотную — так неподвижно она сидела.

Человек был высок, худ до прозрачности и одет во что-то невообразимое: военную плащ-палатку, поверх которой были нашиты лоскуты мешковины, мха и бересты. Маскировочный костюм, доведённый до абсурда. Он сливался с лесом так, что глаз отказывался признавать в нём человека. Лицо — заросшее седой бородой, обветренное до коричневого цвета, с сеткой морщин, расходящихся от глаз, как трещины на старом дереве. Глаза — светлые, почти бесцветные, птичьи. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть левее моего плеча.

— Здравствуйте, — сказал я, чувствуя себя неуютно под этим невидящим взглядом. — Меня дядя Коля прислал. Из Горелова.

Филин моргнул — впервые за полминуты. Потом повернулся и, не сказав ни слова, пошёл к землянке. Я двинулся за ним.

Внутри было темно и сухо. Пахло дымом, сушёными грибами и чем-то ещё — терпким, травяным, аптекарским. У стены стояла печка-буржуйка, на ней грелся закопчённый чайник. В углу — топчан, застеленный шкурами. На полках теснились банки с кореньями, пучки трав, свёртки бересты. А над топчаном висела карта — не бумажная, а вырезанная на доске, прожжённая по дереву. Карта здешних лесов. И на ней, красной тушью, были отмечены места, которых не было ни на одной официальной схеме.

Филин сел на топчан, сложил руки на коленях и только после этого заговорил. Голос у него оказался неожиданно глубоким, с хрипотцой, но не старческой, а какой-то... звериной. Как будто говорил не человек, а медведь, научившийся человеческой речи.

— Коля сказал — ты должник, — произнёс он. — Покажи.

Я достал монеты и выложил на стол. Филин посмотрел на них своим странным, скользящим взглядом, потом взял одну — ту, что с Екатериной и кровавой каплей — поднёс к глазам. Его лицо не изменилось, но пальцы заметно дрогнули.

— Давно не видел, — сказал он тихо. — Очень давно. Семь лет.

— Вы знаете эту легенду? Про Белозёрова?

— Знаю. И легенду знаю, и тех, кто её рассказывает. И тех, кто молчит. И тех, кто ищет. — Филин положил монету обратно. — Они были здесь.

— Кто — они?

— Люди из N-ска. Третьего дня. Прочёсывали лес. С собаками, с вертолётом. Я их видел с вышки — старой пожарной каланчи, она тут недалеко, километра два на север. Они искали кого-то. Тебя?

— Меня, — подтвердил я. — Я бежал от них позавчера.

— Бежал, — повторил Филин, и в его голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Значит, живучий. Это хорошо. Мёртвому должнику долг не уплатить.

Он встал, подошёл к полке и достал глиняный горшочек с какой-то мазью.

— Покажи руки.

Я протянул ладони — содранные, в занозах, с синяками от верёвок. Филин молча намазал их резко пахнущей субстанцией. Кожу тут же защипало, потом потеплело, и боль начала отступать.

— Спасибо.

— Не благодари. Мне нужно, чтобы ты мог держать оружие.

— Оружие? — я насторожился.

— Люди из N-ска вернутся. Они знают лес хуже меня, но их много. Если ты хочешь найти тайник Белозёрова, тебе придётся идти через их кордоны. Без оружия — не пройдёшь.

Филин снял со стены старую тульскую двустволку, проверил механизм, кивнул и прислонил к столу.

— Это моя. Дарю.

— А вы?

— Я, — Филин впервые за разговор посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел в его зрачках что-то древнее, как сам этот лес, — я своё отходил. Теперь твоя очередь.

Он снова сел на топчан, скрестил ноги и замолчал. Тишина длилась минуту, две, три. Я уже начал думать, что разговор окончен, но тут Филин заговорил снова — тихо, размеренно, как будто читая невидимую книгу.

— Тайник Белозёрова — это не просто яма с золотом. Это место силы. Я был там один раз, много лет назад. Не по своей воле. Заблудился в зимнем лесу, провалился под лёд, и меня вынесло течением к старой штольне. Это заброшенный рудник, его рыли ещё при Петре. Там, в глубине, Белозёров и спрятал обоз. Я пробыл внутри всего несколько минут, но мне хватило.

— Что вы видели?

— Золото. Его там много. Ящики, сундуки, просто россыпи монет на полу. Свечи, которые горели без огня. И... — Филин запнулся.

— И?

— И её. Она была там. Хранительница. Стояла в темноте и смотрела на меня. Я думал — всё, конец. Но она не тронула меня. Просто показала выход.

— Почему?

— Потому что я не брал золота. Я понял это потом, когда выбрался. Она убивает только тех, кто берёт монеты без права. Или тех, кто приходит за ними с дурным умыслом. А я просто заблудился.

Я переваривал услышанное. Свечи, которые горели без огня. Штольня, забитая золотом. И Хранительница, стоящая в темноте. Картинка складывалась всё более сюрреалистичная.

— Вы можете показать мне дорогу? — спросил я.

— Могу. Но не пойду с тобой. — Филин покачал головой. — Второй раз она может и не отпустить. Я дам тебе карту. И скажу, как обойти кордоны. Дальше — сам. Но прежде, чем ты пойдёшь, ответь мне на один вопрос.

— Какой?

— Ты готов платить?

Я молчал. Филин смотрел на меня не мигая, и его птичьи глаза требовали правды — не слов, а той правды, которая живёт где-то под сердцем и редко проговаривается вслух.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Я не знаю, что значит «платить». Не знаю, кому и чем. Но я знаю, что назад дороги нет. Монеты у меня. Хранительница меня отпустила. И люди из N-ска будут искать меня, пока не найдут. Так что у меня два пути: либо сдохнуть, либо идти до конца.

Филин выслушал, кивнул и вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка у него была странная: не добрая и не злая, а какая-то понимающая. Так улыбается человек, который когда-то стоял перед таким же выбором.

— Хорошо, — сказал он. — Это правильный ответ. Оставайся на ночь. Завтра на рассвете выйдешь. А пока я расскажу тебе про знаки, которые Белозёров оставил в лесу. Без них ты не найдёшь вход в штольню, даже если прорвёшься через кордоны.

Он подошёл к деревянной карте на стене и начал объяснять. Я слушал, запоминал, задавал вопросы. Дождь за стенами землянки усилился, забарабанил по дерновой крыше. В печке потрескивали дрова. Чайник на буржуйке запел тонким голосом.

Где-то далеко, за пеленой дождя, по лесу шли люди с автоматами. Где-то ещё дальше, в темноте заброшенной штольни, ждала Хранительница. А здесь, в землянке, пахнущей травами и дымом, я впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. Даже зная, что завтра иду в самое сердце кошмара.

Потому что иногда единственный способ проснуться — это нырнуть в сон ещё глубже.

---

Глава 6. Мёртвая зона

Филин разбудил меня затемно. За стенами землянки ещё стояла густая предрассветная синева, в которую были вписаны чёрные силуэты сосен. Дождь кончился, но воздух оставался влажным и холодным — он забирался под одежду, лип к коже, заставляя ёжиться.

— Пора, — сказал Филин, протягивая мне кружку с горячим травяным взваром. — До рассвета нужно пройти болото. Днём там туман поднимается — густой, как молоко. В двух шагах ничего не видно. А тебе нужны глаза.

Я молча выпил взвар — горький, пахнущий чабрецом и ещё чем-то незнакомым — и проверил снаряжение. Двустволка, которую дал Филин, висела за спиной на самодельном ремне. Патронташ с дюжиной зарядов оттягивал пояс. Карта, вырезанная на бересте, лежала во внутреннем кармане — Филин сделал её ночью, пока я спал: маленькую, но точную, с отметками кордонов, ловушек и главное — со знаками Белозёрова, которые должны вывести к штольне.

— Помни главное, — сказал Филин, провожая меня до края своей поляны. — Иди только по знакам. Не отклоняйся. В этом лесу есть места, где реальность истончается. Там заклятие Белозёрова всё ещё живо — сильнее, чем где-либо. Если собьёшься с пути, можешь выйти не туда.

— Куда — не туда?

— В Мёртвую зону. Так я называю это место. Там время идёт по-другому. Там бродят тени тех, кто погиб в этом лесу. И Хранительница там не одна.

Он замолчал, давая мне осмыслить услышанное. Я вспомнил слова дяди Коли: «Она не мстит, она только охраняет». Но что именно она охраняет в Мёртвой зоне?

— Филин, вы сказали, что были внутри штольни. Вы видели... что-то ещё? Кроме золота?

Старик долго смотрел на меня, и в его птичьих глазах промелькнула тень — та самая, которую я уже видел вчера, когда он упомянул Хранительницу.

— Я видел его, — сказал он наконец. — Белозёрова.

Внутри у меня всё оборвалось.

— Он... жив?

— Не знаю. Я видел фигуру. Человек в офицерской форме, старой, ещё царской. Сидел за столом, спиной ко мне. Перед ним горела свеча. Он что-то писал — я слышал скрип пера по бумаге. А потом свеча погасла, и я побежал. Не знаю, был ли это призрак, или тело, или что-то третье. Но я знаю одно: он до сих пор там. И он ждёт.

— Ждёт чего?

— Того, кто уплатит долг.

Филин отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я поправил ремень двустволки, проверил, на месте ли монеты, и шагнул в лес.

Болото встретило меня запахом гнили и тишиной. Не той тишиной, что была вчера, — сегодня она казалась глубже, плотнее. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. Я шёл по узкой тропе, которую Филин обозначил на карте пунктиром, и сверялся с зарубками на деревьях. Знаки Белозёрова — не те кресты в круге, что резал Филин. Это были другие метки: старые, почти заросшие корой, но всё ещё различимые. Двуглавый орёл, вырезанный грубо, но узнаваемо. Под ним — стрела, указывающая направление. И цифра: римская единица, двойка, тройка. Я шёл по порядку, как учил Филин. Сначала I, потом II. Третья метка должна была привести к выходу из болота.

Но четвёртой метки не было.

Я стоял перед старой сосной с вырезанным орлом и цифрой III, а дальше — ничего. Ни зарубок, ни стрел, ни указателей. Только мох, папоротник и бесконечная стена леса. Я достал карту, но она не помогала — на ней был показан маршрут до IV метки, но в реальности её не существовало. Кора на сосне была гладкой, нетронутой. Либо дерево за сто лет выросло и поглотило знак, либо...

Либо я уже в Мёртвой зоне.

Я прислушался. Тишина. Даже комары не звенели. Даже ветер не шумел в кронах. Я сделал несколько шагов в сторону от тропы, и мир изменился. Не сразу — постепенно, как будто кто-то медленно поворачивал линзу объектива. Краски поблекли. Звуки исчезли окончательно. Воздух стал плотным, вязким, как кисель. Я попытался вернуться на тропу, но не смог её найти. Сосна с орлом исчезла.

— Чёрт, — выдохнул я и не услышал собственного голоса.

В лесу что-то изменилось. Я не сразу понял, что именно, а когда понял — по спине побежали мурашки. Деревья стояли мёртвые. Не зимние, не осенние — мёртвые. С чёрной корой, без единого листка или иголки. Земля под ногами была пепельно-серой, покрытой сеткой глубоких трещин, как пересохшее русло реки. И запах — сладковатый, тошнотворный, как от разлагающейся плоти.

Я вытащил двустволку из-за спины, взвёл курки. Руки дрожали, но не от страха — от холода. Здесь было градусов на десять холоднее, чем на болоте. Изо рта вырывался пар.

Я пошёл вперёд — просто потому, что стоять на месте было ещё страшнее. Через пару десятков шагов я увидел их.

Тени.

Они стояли между мёртвыми соснами — человеческие фигуры, сотканные из серого тумана. Неподвижные, безликие, но смотревшие. Я чувствовал их взгляды затылком, лопатками, позвоночником. Их было много — десятка два, может, три. Они просто стояли и смотрели, не приближаясь. Я прошёл сквозь их строй, сжимая приклад до побелевших костяшек, и только когда последняя тень осталась за спиной, понял, что задержал дыхание.

А потом я увидел свет.

Впереди, среди мёртвого леса, горел огонёк. Маленький, жёлтый, живой — свеча или керосиновая лампа. Я двинулся на него, потому что больше идти было некуда. По мере приближения из темноты проступил силуэт — деревянный дом, старый, покосившийся, но явно обитаемый. Из трубы шёл дым. В окне горел тот самый огонёк.

Я подошёл ближе и замер. На крыльце стояла женщина. Обычная женщина — в длинной юбке, в белой блузе с высоким воротником, с убранными в пучок волосами. Она смотрела на меня спокойно, без страха и без угрозы. Только в глазах её читалась бесконечная, нечеловеческая усталость.

И тут я узнал её.

Те же черты лица, что у Хранительницы. Те же широкие скулы, тот же тяжёлый подбородок. Только здесь, в этом призрачном доме посреди Мёртвой зоны, она была человеком. Той, кем была до того, как стала чудовищем.

— Вы... — начал я и осёкся.

— Я — жена Белозёрова, — сказала женщина тихим, но ясным голосом. — Марья Дмитриевна. Проходи. Ты пришёл раньше, чем я ожидала.

— Раньше? — я не двигался с места.

— Седьмой проходил этот путь месяц. Восьмой — три дня. Ты торопишься. Это хорошо. Значит, у тебя есть причина жить.

Она повернулась и вошла в дом, оставив дверь открытой. Я секунду колебался, потом перекрестился — сам не знаю зачем, никогда не был верующим — и шагнул через порог.

Внутри было тепло. Потрескивала печь. На столе горела керосиновая лампа, освещая скромную обстановку: стол, два стула, шкаф с посудой, икону в углу. Марья Дмитриевна сидела за столом и жестом пригласила меня сесть напротив.

— Ты видел Хранительницу? — спросила она без предисловий.

— Да.

— Она отпустила тебя. Это значит, что монеты признали кровь. Ты знаешь, чья она?

— Нет. Я вообще ничего не знаю о своих предках.

Марья Дмитриевна посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и впервые за разговор в её глазах промелькнуло что-то похожее на интерес.

— Твой прадед служил в обозе, — сказала она. — Иван Сергеевич. Он был не офицером — простым возницей. Но когда обоз попал в засаду, он не предал. Он пытался спасти раненого Белозёрова и погиб вместе с ним. Моя... другая часть, — она сделала паузу, — помнит это. Помнит, как он закрыл собой прапорщика от штыка. Кровь твоего прадеда смешалась с кровью Белозёрова. И монеты запомнили это.

Я сидел оглушённый. Прадед-возница. Закрыл собой офицера. И сто лет спустя эта давно забытая жертва вытащила меня из рабства.

— Что я должен сделать? — спросил я наконец. — Как уплатить долг?

Марья Дмитриевна встала, подошла к шкафу и достала оттуда пожелтевший конверт. Протянула мне.

— Это письмо Белозёрова. Он написал его перед смертью. Здесь сказано всё, что ты должен знать. Но запомни главное: долг — это не деньги. Долг — это дело. Белозёров спрятал золото не для того, чтобы оно лежало в земле. Он хотел, чтобы оно послужило России после того, как Гражданская война кончится. Он верил, что придёт время, и страна воспрянет, и тогда золото должно вернуться людям.

— Но Гражданская кончилась сто лет назад.

— Кончилась ли? — Марья Дмитриевна грустно улыбнулась. — Ты сам бежал из рабства. В твоей стране, говоришь, кончилась гражданская война?

Крыть было нечем.

— Что я должен сделать конкретно?

— Построить храм. Или школу. Или больницу. Что-то, что послужит людям. Не на все деньги, но на значительную их часть. Золото должно быть употреблено на доброе дело. Только тогда заклятие спадёт.

— А если я просто раздам его бедным?

— Можно и так. Главное — чтобы оно не осело в твоих карманах. Белозёров не был святым. Он понимал, что человек, нашедший клад, захочет оставить часть себе. Это не запрещено. Но большая часть должна уйти на дело. Иначе...

— Иначе что?

— Ты знаешь. Ты видел её.

Я вспомнил Бабу-Мужика, стоящую в дверном проёме. Да, я видел.

— Остальное золото, — продолжала Марья Дмитриевна, — находится в штольне. Вход в неё запечатан. Чтобы открыть его, нужны три монеты — те, что у тебя в кармане. Но просто приложить их недостаточно. Нужно знать слово.

— Какое слово?

— Слово — это имя. Имя человека, чья кровь была пролита вместе с кровью Белозёрова. Твоего прадеда.

— Иван, — сказал я. — Иван Сергеевич.

Марья Дмитриевна кивнула.

— Ты скажешь это имя, когда придёшь к воротам штольни. И они откроются.

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Я тоже поднялся, пряча конверт за пазуху.

— Как мне выйти отсюда? Из Мёртвой зоны?

— Закрой глаза и скажи: «Я помню». Тени — это те, кого забыли. Если ты их вспомнишь, они отпустят тебя.

Я кивнул и направился к двери, но на пороге обернулся.

— Вы тоже тень? Или призрак? Или...

— Я — то, что осталось, — сказала Марья Дмитриевна тихо. — Та часть души, которую Белозёров не смог забрать с собой в смерть. Я здесь, чтобы помогать должникам. Она, — женщина неопределённо махнула рукой куда-то в сторону леса, — чтобы наказывать. Две стороны одной монеты. Прощай, восьмой. Уплати долг. И возвращайся к жизни.