Закаты и рассветы

Василий Константинович находился в части, когда туда вернулся Гурский. Викторов уже собирался уходить. Агенты озадачены, пристав занят подготовкой опознания убиенного. Вроде бы больше здесь делать нечего, тем более что доктор обещал прислать акт вскрытия только завтра. Чиновник для поручений не особенно надеялся узнать что-то новое. Доктор высказал предположение, что незнакомец задушен между полуночью и пятью часами утра, верёвка накинута на пьяного или опоенного сонным зельем. Что ещё можно узнать? Да ничего, пока не станет известно имя убитого – тогда хотя бы можно будет от чего-то оттолкнуться.

Викторов взглянул на сыскного надзирателя Гурского. Поговаривали, что к нему благоволит нынешний начальник. Недаром же брал его с собою в командировки, когда надо было проводить дознания по распоряжению Департамента полиции.

– Ну, что ты выискал? – Это прозвучало довольно грубо, но Роман Сергеевич не обратил внимания на холодность чиновника для поручений.

– Василий Константинович, прошёлся я по дороге, по которой привезли в поле труп…

– Ну, и?.. – бесцеремонно перебил Викторов, но получилось, будто он выказывает нетерпение.

– И у меня складывается впечатление, что не могли привезти труп издалека. Слишком уж опасно для убийцы или убийц…

– Ты не сомневаешься, что их было несколько? Почему ты так думаешь? – Василию Константиновичу хотелось поставить этого начальского протеже на место, но он сдержался. Если начальник выказывает такое благоволение сыскному надзирателю, то последний может и пожаловаться.

– Скорее всего, – передёрнул плечами Гурский. – Одному слишком тяжело и погрузить, и выбросить из телеги…

– Но всё-таки – мог бы проделать это всё один?

– Конечно, мог. Мы вот решили, – он сказал «мы», чтобы не обидеть чиновника для поручений, – что незнакомец парился в бане. А если он просто помылся и надел чистое бельё, не дожидаясь субботы и имея другой резон? Может быть, он беглый или дезертир?

Викторов хотел отмахнуться от доводов Романа Сергеевича, но сдержался. В словах Гурского присутствовал некоторый, как тот выразился, резон.

– То есть получается, что убиенный проживал в Смоленской слободе…

– Или приехал туда кого-то навестить, – договорил Гурский. – Поэтому убийца и не опасается, что кто-то сможет незнакомца опознать.

– Резон в твоих словах есть, – Викторов сощурил глаза и смотрел куда-то вдаль. – Особенно, – он позволил себе усмехнуться, – если убитый – беглый или дезертир, тогда точно мы никогда его фамилии не узнаем.

Роман Сергеевич на миг задумался.

– И то верно.

– Но мне кажется, ты прав в одном – труп привезли в поля из Смоленской слободы. Отсюда и надо начинать поиски.

7

– Здесь у нас достаточно бывает господ с дамами. Разве всех запомнишь?

Яков Яковлевич не слишком дружелюбным взглядом смерил хозяина ресторана.

– Александр Иванович, я был о вас лучшего мнения. Знающий, имеющий взгляд художника, способный запомнить увиденного единожды господина или даму в своём заведении.

– Это так, но… – Блатов пожал плечами. – Я ведь тоже человек, и не сижу в заведении сутками напролёт, а отъезжаю по делам иной раз.

– Хорошо. Значит, вы не видели описанных мною людей?

– Даму с кукольным лицом и высокого господина?

– Именно.

– Простите, – Александр Иванович поморщился, – но вкусы у нас разные. Для кого-то обычная кокотка из заведения мадам Буиссон кажется куколкой, а кому-то…

– Господин Блатов, я не спорю о вкусах, но если вы не знаете свою публику, то её должны знать ваши официанты – ведь это они подсаживали к одиноким господам эту парочку.

– Что вы говорите?

– Я ещё не начинал. Так вам встречались эти люди, Александр Иванович? Из-за них у вас могут быть большие неприятности. – Коцинг поднялся.

Блатов вскочил вслед за ним.

– Простите, я не ожидал, что… Месяца два-три тому к нам несколько раз заходили высокий господин и, как вы сказали, дама с лицом немецкой фарфоровой куклы. Они действительно просили официантов, чтобы те определили их за стол одиноких, богато одетых мужчин. Но после того официанты почуяли что-то неладное, и я отказал от заведения этой парочке.

– Стало быть, вы с ними даже разговаривали?

Блатов покраснел, будто варёный рак.

– Да, мне пришлось с ними побеседовать.

– Только из подозрений?

Хозяин ресторана скривился, словно обжёгся по неосторожности.

– Отнюдь. У меня служит официантом Иван Тимофеев из Псковской губернии. Расторопный малый, лет тридцати. – Александр Иванович взглянул на Коцинга и сразу же поспешил продолжить рассказ. – Он мне поведал, что этот длинный никакой не барин, а обычный босяк, не имеющий за душой лишней копейки…

– Но откуда тогда весь лоск? – не удержавшись, перебил Яков Яковлевич.

– Я сразу почуял какой-то нехороший душок, – Блатов вновь скривился, – поэтому постарался сразу же проверить этого господина. Направил за ним одного своего человечка, который мне потом доложил, что парочка, обчистив карманы господина, с коим провела вечер, отправила бедолагу домой на извозчике.

– И вы никому ничего не сказали?

– Зачем? Господин остался жив и здоров, правда, без денег, золотых цепей и перстней.

– Вы так спокойно об этом говорите!

Александр Иванович пожал плечами.

– Господин-то и впрямь не пострадал.

– Не пострадал. – Но тут же Коцинг ухватился за некую мысль. – А ваш человечек проследил за парочкой до их дома?

– Увы, – с сожалением произнёс Блатов, – то ли моего оболтуса заметили, то ли парочка слишком ушлая. Они будто испарились около Апраксина двора.

– Потом они появлялись у вас?

– Увы, нет. Наверное, почувствовали мой интерес к ним, поэтому перестали бывать в моей ресторации.

– Понятно, – разочарованно произнёс теперь уже Яков Яковлевич. – Но, надеюсь, официант Иван Тимофеев продолжает служить у вас? Он здесь?

– Конечно, здесь. Где ж ему быть! Толковыми работниками я разбрасываться не привык.

– Александр Иванович, не сочтите за труд привести сюда Тимофеева. Уж очень эта парочка мне нужна. – И Коцинг добавил совсем тихо: – Даже не представляете, до какой степени.

Блатов сразу не сообразил, почему подчиняется этому господину. Да, должен был приехать один человечек, с которым нужно решить вопрос по «беспошлинной» доставке из Швеции некоторых товаров. А здесь какая-то парочка! При чём здесь она? Уже потом, когда отослал Тимофеева в беседку, начал здраво размышлять. А ведь Ивану сказал, чтобы оказывал всяческое содействие прибывшему незнакомцу.

Иван Тимофеев более походил на артиста Александринского театра, чем на официанта: смазливой, скорее слащавой наружности, с голубыми глазами и появляющимися при улыбке ямочками на щеках. Он подошёл до того неслышно, что Яков Яковлевич не сразу его заметил. А когда заметил, вздрогнул от неожиданности, но сразу же взял себя в руки. Окинул прибывшего взглядом с головы до ног и обратно, улыбнулся правой половиной лица.

– Стало быть, ты и есть Иван Тимофеев из Псковской губернии?

Малый промолчал, только улыбнулся, отчего лицо его показалось открытым и совсем детским.

– Ну и как тебе, Ваня, служится?

Тимофеев не выказал удивления такому вопросу.

– Хорошо-с, – и чуть ли не затанцевал на цыпочках.

– Ты не суетись. – Яков Яковлевич опять смерил его взглядом, но на сей раз тяжёлым и с недобрым прищуром. – Садись.

– Я-с…

– Садись, – голос Коцинга прозвучал тихо, но повелительно.

Тимофеев сел на край скамейки.

– Вот что, Ваня. Тебе Александр Иванович сказал, кто я такой?

– Нет-с.

– Так вот, – Коцинг погрозил ему пальцем, – тебе и не следует знать. Сказал тебе он, что ты должен отвечать, как на духу?

– Так точно-с.

– Вот теперь, Ваня, и говори как на духу. Некоторое время тому здесь появился твой приятель…

Тимофеев встрепенулся, даже хотел вскочить, но чиновник для поручений взглядом будто прибил собеседника большим гвоздём к скамейке. Официант только заёрзал, но всё-таки нашёл силы спросить:

– Какой приятель?

– Тот, что с дамой тут был.

– Васька?

– Да, Васька.

– Какой же он мне приятель? – теперь из речи Тимофеева исчезло ненавистное Коцингу «–с». – В одной деревне проживали, и всё. Иной раз кулаками махались, а чтобы дружить… до этого дело не дошло.

– Вот, – указательный палец Коцинга почти впился в официанта, – если не приятель, то тебе и скрывать о нём нечего. Кто он, ну и так далее. Давай, говори, я тебя слушаю.

– Васька Тимофеев…

У чиновника для поручений поползли вверх брови, и в глазах появился новый вопрос, но Иван его опередил.

– У нас в деревне все Тимофеевы, только левая половина – потомки Фёдора, а правая – Флора. Но это давно было, они тогда чуть ли друг друга не поубивали. Вот с тех пор между половинами дружбы нет. Нас они федоряками называют, мы их – флоряками. Из обеих половин никогда богатеев не было, а тут приходит Васька в обновках, будто барин какой, и краля с ним. Ей-богу, глаз не отвести. Красивая. Я тогда и сообразил, что дело тут нечисто, тем более я бы услышал от земляков, что кто-то из флоряков в баре выбился.

– А это не так?

– Да куда им со свиным рылом!.. Я сразу к Александру Ивановичу – мы ж хоть люди сирые, но понимаем, что неприятности хозяина на нас отразятся.

– Что дальше было?

– Не знаю, – пожал плечами Иван. – Наше дело – хозяина предупредить, а дале – его забота.

– Хорошо, Ваня. Много у тебя родственников в деревне?

– Хватает, – осклабился Тимофеев.

– И в столице есть?

– А как же! Не без этого.

– И флоряков хватает?

– Я не интересовался, но хватает.

– И твой приятель мог бы у них остановиться?

– Никакой он мне не приятель! – Тимофеев даже обиделся. – Жулик он!

– Откуда ты знаешь, что он жулик? – насторожился Яков Яковлевич.

– Как откуда? Все флоряки испокон веку жулики и тунеядцы, всегда хотят на чужом горбу в рай въехать.

– Значит, где мог найти ночлег Васька, ты не знаешь?

– Не знаю, – покачал головой официант.

– Как его отца зовут?

– Звали Петром, но помер он давно.

– То бишь он Василий Петров Тимофеев?

– Точно так.

III

1

Николай Васильевич Клейгельс, потомок древнего шотландского рода, 6 декабря 1895 года был назначен Санкт-Петербургским градоначальником. Генерал-майор имел некоторый опыт полицейской службы: он был переведён на новое место с должности варшавского обер-полицмейстера, где приходилось надзирать не только за жизнью города, но и за появившимися в последнее время возмутителями спокойствия мирных обывателей, противниками царской власти.

Адъютант градоначальника вышел из кабинета начальника и только пожал плечами, когда Шереметевский попросил доложить о его приходе – мол, придётся подождать.

Ожидание затянулось на полчаса. Леонид Алексеевич с нетерпением поглядывал на стрелки напольных часов, издевательски медленно ползущие по циферблату. Попытка выведать у Григория Андреевича цель вызова не увенчалась успехом. Адъютант сказал, что не знает, но во взгляде читалось нечто нехорошее.

Наконец раздался звонок, и капитан Васенко произнёс:

– Прошу следовать за мной.

Открыл дверь, пропустил полицейского чиновника и тут же притворил её со всей осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора.

Николай Васильевич, по своему обыкновению, не сидел в кресле за столом, а стоял возле окна, поворотившись лицом к вошедшему. Генерал был высокого росту, статный, с прямой спиной (сказывалась кавалергардская выучка, обрётенная в бытность в училище). Серые глаза не выражали никаких чувств, только с интересом взирали на сыскного чиновника.

– Леонид Алексеевич, – певучий голос градоначальника звучал в кабинете, будто со сцены, приятным слуху тенором. У Шереметевского по спине прокатилась волна холода. Если генерал начинает не с банального приветствия, а с имени-отчества, то жди беды, или, по крайней мере, больших неприятностей. – Вы ведаете, что творится в столице?

Начальник сыскной полиции не нашёлся, что ответить на простой вроде бы вопрос, только моргнул, даже не открыв рта.

Генерал, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету. Сапоги мягкой кожи не издавали ни звука. Остановившись, градоначальник посмотрел поверх головы подчинённого, словно бы ждал ответа. Но пока ответом была лишь тишина. Только за окном слышались отдалённые негромкие голоса.

– У вас сколько дел в производстве? – Вопрос прозвучал, как удар хлыстом. Леонид Алексеевич не успел ответить. – Понимаю, – генерал не дал сказать ни слова, – что много. Но, дорогой господин Шереметевский, дело делу рознь. Вы меня понимаете?

– Так точно, – машинально произнёс начальник сыскной полиции.

– Понимаете, стало быть. – Николай Васильевич снова остановился и оперся правой рукой о стол. – И чем вы были заняты с утра?

– Сегодня поступили сведения от пристава Шлиссельбургского участка о нахождении мужского трупа в селе Смоленском…

– Вы там были?

– Да.

– И ваше присутствие там было столь необходимым?

– Ваше превосходительство, мне как начальнику сыскной полиции необходимо бывать на местах особо тяжких преступлений, и поэтому…

– Вы сочли необходимым там побывать?

– Абсолютно верно.

Генерал потеребил левой рукой длинный бакенбард.

– Село Смоленское – это рабочая слобода, где находятся с десяток, если не ошибаюсь, крупных фабрик и заводов. И там обитают в основном работники этих предприятий?

– Так точно.

– И там постоянно происходят столкновения местных обывателей, и причиной их, как мне известно, становятся пьяные ссоры.

– Да, Николай Васильевич, в самой слободе больше ста питейных заведений, вот и…

– Значит, ваше присутствие там было не совсем уместным. С делом справятся ваши чиновники для поручений, не так ли?

– Так, но…

– Леонид Алексеевич, вашему попечению предоставлен весь город, и дело, с которым справятся ваши чиновники, не должно отвлекать вас от более важных.

Шереметевский нахмурился, вспоминая, какие более важные преступления он пропустил. Но так и не припомнил. В Петербурге больше никто не пролил ничью кровь, по крайней мере, в центральной части города.

– Я не совсем понимаю… – начал было начальник сыскной полиции.

Генерал поморщился. Как всякий человек, проведший на военной службе не один год, он привык к тому, что подчинённые понимали его с полуслова. Если будет дан государем срок, то и штафирки привыкнут к такому положению вещей.

– Леонид Алексеевич, – Николай Васильевич указал рукой на стул, – садитесь.

– Благодарю, – Шереметевский не стал отказываться.

– Леонид Алексеевич, – Клейгельс, хотя и направился к креслу, но не сел, а остановился, будто собираясь с мыслями. – Я не буду вас спрашивать, сколько рабочих районов в столице. Это не столь важно. И там, как мне докладывают, постоянно творятся всяческие непотребства. Падшие женщины, пьянство, поножовщина… Я не сгущаю краски?

– Отнюдь.

Генерал поднял руку, показывая, что ещё не настало время ответа сыскного чиновника.

– Леонид Алексеевич, сколько в этом году по весне, как только сошёл снег, обнаружено… – генерал не нашёл ничего лучшего, как после некоторой паузы произнести: – бесхозных тел? Десятки?

– Десятки, – согласился начальник сыскной полиции.

– А сколько, простите, утопленников, – лицо Клейгельса передёрнулось от брезгливости, – нашли после вскрытия Невы и каналов ото льда?

– Ну, я полагаю…

– Тоже десятки? И так каждый год. Не подумайте, что я вас призываю оставлять эти преступления без должного внимания, но у вас есть чиновники для поручений, сыскные надзиратели, наконец. А вы должны уделять внимание более образованным кругам нашей столицы. И не оставлять без внимания именно такие нарушения закона. Вы меня понимаете?

Шереметевский не первый год пребывал на полицейской службе, поэтому не только понимал, к чему клонит генерал, но знал наперёд, о чём пойдёт дальнейшая беседа. Это было и при прежних начальниках сыскной полиции – и при Путилине, и при Вощинине – и теперь вот при Клейгельсе. Жители города делятся на категории. Есть те, кто занимает высокие посты и находится ближе к государю и его большой семье. Здесь каждый на виду, и даже малозначительное происшествие раздувается до вселенских масштабов, будь то кража, побег девицы с каким-нибудь смазливым офицером или нежелательная беременность, которую следует скрыть. А есть те, кто трудится целыми сутками, либо состоя в услужении у первой категории, либо работая на заводах и фабриках, и кого зовут обычно не по имени, а небрежно окликают: «Эй, человек!».

Начальство обычно спрашивает за раскрытие тех преступлений, которые дают возможность получать награды и отличия по службе от господ из первой категории. Второй, конечно, тоже интересуется, но уже не так живо. Ну, убили Васю с Путиловского завода, положим, или Петю с фабрики Паля, – ничего серьёзного. Хозяин нового работника наймёт, а полицейские арестуют какого-нибудь беспаспортного и сдадут дело в архив. А вот если у начальника департамента уделов украдут брошь, то вынь и положь преступника.

Шереметевский всегда протестовал, когда начальники посылали его дознавать дела господ из первой категории, но вот теперь сам примеряет начальственную роль и начинает понимать, почему его прежние начальники так нервически относились к подобным случаям.

– Понимаю.

– Тогда расскажите, как продолжается следствие о краже в доме герцога Лейхтенбергского.

– Преступник обнаружен. Им оказался кухонный мужик Смоленской губернии Вяземского уезда Афанасий Петров.

– Почему я об этом узнаю последним? – генерал сверкнул глазами.

– Ваше превосходительство, я как раз собирался вам об этом докладывать.

Николай Васильевич натужно засопел. Его только сегодня спрашивал об этой краже министр внутренних дел.

Дознание оказалось несложным, но пришлось потратить на него несколько дней и отвлечь десяток сотрудников сыскной полиции.

Герцог Лейхтенбергский положил в ящик письменного стола 1700 рублей, чтобы отдать карточный долг. Но случилась оказия – денег на месте не оказалось. Пришлось герцогу посетить банк, чтобы снять нужную сумму.

Хозяин не обратил особого внимания на пропажу, но всё же пожаловался кому-то из приятелей: «Что за страна, не то, что у нас в Европе. Будет бумажник на улице лежать – никому в голову не придёт его поднять, пока владелец не хватится. А здесь чуть ли не из кармана вытаскивают. Не страна, а…» – и окончил фразу площадными русскими словами. Слухи – а они распространяются быстрее пожара в африканской саванне – долетели до кабинета министра внутренних дел, который попросил генерала Клейгельса разобраться в ситуации.

Вор попытался с самого начала отвести от себя подозрения. При исследовании замка в кабинете выяснилось, что дверь отперта не подобранным ключом, а «родным». Хотя преступник очень расстарался. После этого установили негласное наблюдение за некоторыми слугами. Кухонный мужик в их число первоначально не входил. При проверке знакомых и родственников слуг выяснили, что в дни, предшествующие и последующие краже, никто никуда не отлучался, только Афанасий. Он имел знакомого швейцара-земляка из дома № 12 по Большой Конюшенной, с ним встречался нечасто, но несколько раз просил его отнести какие-то узлы в дом, расположенный в 4-м участке Литейной части. Провели обыск и нашли вещи, ранее украденные у герцога. Петрова взяли под стражу и предъявили краденое. Кухонный мужик отпираться не стал, а сознался в содеянном и даже показал тайник, куда спрятал те злосчастные 1700 рублей. Хранил их в герцогском доме за досками шкафа, стоявшего на чёрной лестнице.

– А сегодняшний безобразный случай?

Шереметевский напряг память, но ничего подходящего припомнить не смог. Возможно, не очень внимательно ознакомился с донесениями от частных приставов.

– Николай Васильевич…

Генерал кривился, но на лице читалось не неудовольствие, а скорее скрытое удовлетворение, что сумел удивить начальника сыскной полиции.

– Леонид Алексеевич, сегодня почти в полдень, это среди белого дня, в четвёртом участке Литейной части злоумышленник ворвался в квартиру великобританского подданного мистера Умбаха, зарезал его жену, ранил служанку, ограбил квартиру и испарился, будто призрак. А вы, господин Шереметевский, посчитали, что пьяное мордобитие рабочих важнее скандала, который может случиться у нас с английской короной?

– Но я…

– Леонид Алексеевич, займитесь самолично столь возмутительным преступлением. Нас и так считают в Европе варварским государством, а тут… Возмутительно!

– Я приму меры к скорейшему разысканию преступника. – Всё же Шереметевский не сдержался и добавил: – Но, судя по газетным публикациям, у них там не меньше происходит преступлений, и не менее кровавых.

Но в глубине души начальник сыскной полиции был весьма раздосадован, что пропустил такое преступление. Как так – градоначальник о нём знает, а сыскную полицию даже не известили!.. Или он сам попросту не обратил внимания на столь приметный случай?

– Разрешите откланяться?

– Пожалуйста, я вас более не задерживаю.

Уже у самой двери, когда Шереметевский взялся за бронзовую ручку, Клейгельс счёл нужным добавить:

– Леонид Алексеевич, не вините себя за то, что пропустили это преступление. Мне сразу же по обнаружении донёс полицеймейстер Первого отделения… э-э… – Николай Васильевич нахмурил лоб. Иной раз бывает, когда человек не может вспомнить имя известного господина, вот и сейчас у генерала вылетела из памяти фамилия.

– Генерал-майор Есипов, – подсказал начальник сыскной полиции.

– Да-да, Владимир Николаевич, – Клейгельс с улыбкой произнёс имя и отчество, показывая тем самым, что он ничего не забывает.

Леонид Алексеевич наклонил голову и вышел.

– Ну, Владимир Николаевич!.. – прошептал Шереметевский.

Кабинет полицеймейстера находился в здании Казанской части, там же, где распологалось и сыскное отделение столицы. Тот мог сразу поставить Шереметевского в известность, но нет – побежал к градоначальнику, чтобы как можно скорее сбросить груз ответственности со своих плеч. А вдруг преступник не будет отыскан? В таком случае подстелить соломки не помешает.

Адрес, где совершено было нападение на жену мистера Умбаха, генерал не сказал. Пришлось Леониду Алексеевичу возвращаться на Казанскую. Шереметевский мог бы получить сведения у дежурного чиновника, но предпочёл услышать из первых уст, то есть от генерала-майора Есипова.

Владимир Николаевич в столь неурочный час находился в кабинете – явно ждал начальника сыскной полиции. Когда адъютант доложил о его приходе, генерал вышел из-за стола навстречу Шереметевскому.

– Леонид Алексеевич, а я вас уже заждался. Тут такое дело у нас… – Есипов тряс протянутую руку и никак не хотел отпускать. – Тут такое дело, я даже не знаю, с чего начать…

Шереметевский хмуро посмотрел на хозяина кабинета.

– Николай Васильевич меня поставил в известность.

Фраза резанула генерала не отсутствием в ней упоминания должности, которую, по мнению Есипова, должен был назвать его гость, а именем-отчеством, будто господин Шереметевский на короткой ноге с градоначальником.

– Вы понимаете, вас не оказалось на месте. Мне сказали, что вы отлучились для дознания убийства, и мне ничего не оставалось, как рассказать всё его высокопревосходительству господину Клейгельсу. Если бы кого из наших ножом покромсали, то невелика беда, а здесь – жену английского мистера. А они, эти англичане, вы же знаете, очень уж… – генерал-майор не сдержался и выразился площадной бранью.

– Владимир Николаевич, я не за сочувствием к вам пришёл. Вы мне лучше адрес скажите, где произошло преступление.

– Леонид Алексеевич, так я вам провожатого определю. – И генерал быстро добавил: – Обеих в больницу отвезли…

– Жена мистера Умбаха жива?

– Была бы жива, – горько улыбнулся полицеймейстер, – над ней бы сейчас наши эскулапы колдовали. Да вот не сумели спасти…

– Свидетелей нападения нет?

– Есть, служанка. Вот с ней, простите, не помню её имени, можно поговорить. Она хоть сильно порезана, но разговаривать может.

– Её тоже порезали?

– Да, её первую – она открыла дверь, а на пороге какой-то господин в приличной одежде. Он сперва набросился на служанку, а потом прошёл в комнаты, из которых на шум вышла хозяйка. Тогда и она получила свою порцию ударов.

– Как же служанка осталась жива?

– Леонид Алексеевич, вам лучше поговорить с ней. Здесь я вам не помощник, – генерал-майор прикусил губу и раздул ноздри, будто обозлился на себя за словоохотливость.

– Кто вам сообщил о преступлении?

– Пристав четвёртого участка ротмистр Галле.

– Владислав Францевич? Он до сих пор ходит с приставкой «ид»?