Закаты и рассветы

Городовой, прогуливающийся у входа в полицейский участок, узнал прибывшего начальника сыскной полиции – в прошлом году стоял у трупа Варвары Петровой в охранении, чтобы любопытные обыватели не затоптали следы. Он тотчас подскочил и доложил, что господин пристав распорядились проводить прибывших к месту преступления.

– Веди уж, – вздохнул Шереметевский, – что столбом стал?

Идти не пришлось далеко. Могли бы доехать в экипаже, но если начальник идёт пешком, то и подчинённые послушно следуют за ним.

Между последними домами Смоляной улицы и Торфяным заводом простиралось поле, пока только начавшее покрываться зелёными всходами. На пересечении с Глухозёрской дорогой стояли люди. Именно там и находилось найденное тело, а кроме него – участковый пристав, любопытствующие и полицейские.

– Здравия желаю, ваше высокородие! – приложил руку к козырьку фуражки мужчина лет тридцати, с торчащими под носом прямыми усами.

Шереметевский протянул руку.

– Здравствуйте, – Леонид Алексеевич на мгновение запнулся, но тут же припомнил имя пристава. С ним он встречался и даже неоднократно, когда градоначальник собирал всех полицейских начальников города по разным поводам, – Николай Петрович.

– Я думал, вы меня не помните, Леонид Алексеевич.

– Не буду лукавить, не сразу вспомнил вашу фамилию, Николай Петрович.

– Но вспомнили же? – обрадовано улыбнулся пристав.

– Но, к сожалению, не сразу – и Шереметевский попытался, как не выучивший урока гимназист, оправдаться: – Вы же знаете, весь город за нами, сыскными, да и, если говорить честно, то и вся губерния. Дел невпроворот, вот и у вас… Ладно уж, не будем рассыпаться в комплиментах, мы с вами не дамы. Что тут у вас, дорогой мой, стряслось?

Тот же вопрос произнёс подошедший вслед за Леонидом Алексеевичем доктор Еремеев.

Участковый пристав сразу же помрачнел, будто с него сняли лёгкий налёт хорошего настроения.

– Убийство, – произнёс ротмистр.

– Это, батенька, я и без вас вижу, – пробурчал старший врач полиции.

Николай Петрович передёрнул плечами, хотел, видимо, начать с чего-то, но сбился и теперь только часто моргал ресницами.

Шереметевский подошёл ближе к краю натоптанной дороги.

На дне канавы, шедшей по левую руку от дорожной насыпи, лежал ничком мертвец в чистой верхней рубахе. Из подштанников выглядывали жёлтые пятки, одна рука под телом, вторая вытянута вдоль.

4

После разговора с Репьёвым Яков Яковлевич Коцинг вновь направился на квартиру господина Петькина, не теряя надежды застать последнего дома.

Горничная смутилась и, покраснев до корней волос, отвела взгляд в сторону:

– Семён Иванович ещё не вернулся.

– Тогда я хотел бы поговорить с вашей хозяйкой.

Девушка быстро обернулась, но тут же взяла себя в руки, даже краска начала исчезать с лица.

– Елена Сергеевна не может вас принять.

– Доложите, что дело сугубо важное и очень спешное, иначе я бы не настаивал на аудиенции.

– Но…

– Как вас зовут? – перебил Коцинг, понявший, что хозяин вернулся (или его привезли) не в надлежащем виде.

– Лиза, – тихо промолвила горничная.

– Вот что, Лизонька, доложите Елене Сергеевне, что чиновник для поручений начальника сыскной полиции Яков Яковлевич Коцинг знает, что Семён Иванович сейчас дома, а то, что он, так сказать, не в кондиции, то я не его будущий начальник, и мне не до состояния господина Петькина.

Лиза всё-таки не ушла вновь докладывать хозяйке о том, что сыскной агент настаивает на встрече, а приняла у гостя шляпу и трость. И проводила его в гостиную, где Елена Сергеевна вскочила с кресла, не успев стереть со щеки предательскую слезу. Глаза у женщины покраснели, но она всё же произнесла грудным, довольно певучим голосом:

– Лиза, я же просила…

– Елена Сергеевна, – перебил хозяйку Коцинг, – это моя вина. Ваша горничная не виновата, я настоял, чтобы она провела меня к вам.

Хозяйка зло посмотрела на Лизу и махнула рукой – мол, можешь быть пока свободна.

– Я вас слушаю, – голос её звучал сухо и с некоторой тревогой.

– Мне нужно поговорить с Семёном Ивановичем.

Елена Сергеевна сощурила глаза и сквозь зубы процедила:

– Он сейчас не в состоянии с вами разговаривать.

– Я, Елена Сергеевна, простите за настойчивость, не прошу о встрече, а требую её. Дело не в моём желании, а в том, что мне необходимо дальше вести дознание. И кто знает, может быть, в эту минуту, когда мы с вами разговариваем, кто-то попадает в такую же историю, как и ваш муж.

– Я понимаю, но…

– Елена Сергеевна, – настойчиво повторил Яков Яковлевич.

Женщина смутилась, но тут же сказала:

– Подождите, – и скрылась в соседней комнате, прикрыв за собою дверь.

Хозяйка отсутствовала почти с четверть часа. Вернулась со злым выражением лица: губы вытянуты в тонкую ниточку, глаза сверкают, будто на картинах старых мастеров.

– Проходите, – процедила она сквозь зубы.

Оказалось, что дверь вела в кабинет Петькина.

Семён Иванович оперся о столешницу. Не шатался, а, может быть, попросту держался за стол, чтобы не упасть. Но Коцинг заметил, что взгляд у хозяина затуманенный и более всего напоминает взгляд побитой собаки. Видимо, жена нашла такие аргументы, что Петькин сразу же внял её словам.

– Здравствуйте, господин… э, полицейский. Простите, позабыл ваше имя-отчество, да и должность. Не обессудьте, – он помахал растопыренными пальцами свободной руки, – у меня память того.

– Чиновник для поручений Коцинг, – представился Яков Яковлевич. – Веду дознание по вашему делу.

– Да что вы говорите? – в голосе хозяина дома звучало удивление. – По моему делу? А что… – он запнулся, поднёс к губам ладонь и совсем тихо спросил: – А что, я уже нахожусь под следствием?

Вначале чиновник для поручений хотел ответить, но по выражению лица собеседника понял, что тот начинает куражиться.

– Семён Иванович, я вижу, что память всё-таки начала к вам возвращаться и вы уже припомнили, кто вы такой и какую должность занимали. И неужели вам не любопытно взглянуть в глаза вашим обидчикам?

– Прошу меня простить, Яков Яковлевич (Коцинг отметил, что к потерпевшему и в самом деле возвращается память. Но всё равно было видно, что Семён Иванович находится не совсем в тверёзом виде). Садитесь, пожалуйста, – хозяин кабинета указал на стул, а сам обошёл стол и опустился в большое кожаное кресло.

Чиновник для поручений не стал отказываться. Он привык, что во всех домах стулья скрипели, когда на них садишься. А здесь ничего даже не пискнуло, не донеслось ни единого звука.

– Благодарю.

Вслед за сыскным агентом опустился на свой стул и хозяин.

– Простите меня ещё раз за мальчишество. Я право устал от расспросов, а ещё больше – от того, что силюсь что-то вспомнить, но ничего не получается. Только начинает ломить в висках и затылке. Мне проще представать перед людьми и женой беспамятным, нежели… – и он махнул рукой.

– Вы начали что-то вспоминать? – с надеждой в голосе спросил Коцинг.

– Кое-что, да и то такими, как бы вам сказать, сценками, будто в театре. Стена, лицо, лошади… и, вы знаете, бутылка на столе. Я бы сказал – «бездонная». Из неё наливают по рюмкам, а меньше в ней не становится. Бр-р-р! – замотал головой Петькин. – Мистика!

– Семён Иванович, здесь нет никакой мистики и никакого секрета. Пока вас отвлекали, на столе появлялась новая бутылка. Вы попросту не замечали этого, а сейчас вспоминаете как какое-то чудо. Поверьте, наши преступники не научились из воздуха наполнять бутылку водкой. Вы мне лучше скажите: запомнили вы тех «кудесников»? Как они выглядели? Сколько их было?

Хозяин задумался, даже наморщил лоб от натуги, а потом взглянул на чиновника для поручений сияющим взглядом.

– А ведь вы правы, Яков Яковлевич. Вспомнил я их, вспомнил! – Семён Иванович вскочил с кресла и начал быстро ходить по кабинету, размахивая руками. И повторил, почти пропел натужным голосом: – Вспомнил я, вспомнил!

Снова сел в кресло, но уже в ином, радужном настроении. Коцингу показалось, что весь хмель вмиг улетучился из организма пострадавшего.

– Поехал я в тот день в ресторацию «Вена», не в ту, что в городе, а в ту, что на Шлиссельбургском. Вы можете задать резонный вопрос: зачем меня туда понесло? А я отвечу. Во-первых, там кухня приличная, да и напитки очень-таки ничего. Коньячок, ром… я подозреваю, хозяин контрабандой промышляет, но тс-с-с, – он приложил палец к губам, – я вам этого не говорил. Так вот, пусть это заведение и находится почти за городом, но там не встретишь никого из знакомых – ни своих, ни жены, никого, и можно даже, – он понизил голос, при этом покосившись на дверь, – время с дамой провести, и никто ничего не спросит. – Ии опять приложил палец к губам. – Но об этом никому ни слова.

– Семён Иванович, я – могила. – Яков Яковлевич принял правила игры хозяина. Ведь главное – докопаться до истины, а с кем там ездит за город Петькин, с кем проводит время, пусть перед женой отсчитывается, если она, конечно, узнает. – Вы туда на извозчике прибыли?

Хозяин утвердительно кивнул.

– На извозчике.

– Вы его отпустили?

– Ну да. Там подле ресторации всегда есть другие.

– Вы приехали один?

Семён Иванович вновь покосился на дверь и скривился.

– С приятелями или в одиночестве?

– В одиночестве, – хозяин облегчённо вздохнул. – Настроение, да и самочувствие было неважное. Вот я и решил проветриться за городом.

– Вы сидели за столом тоже в одиночестве?

После некоторой заминки Петькин начал говорить медленнее, будто подбирал слова для ответов.

– Сперва один, а потом ко мне подсели господин с дамой.

– Вы можете описать господина?

– Не знаю, – нахмурился собеседник. – Но постараюсь. Росту высокого, наверное, повыше меня будет…

– А каков ваш рост?

– Семь с половиной вершков.

– Значит, восемь-девять у господина?

– Я думаю, да. Волосы чёрные, прямые, – Семён Иванович сощурил глаза, – короткая бородка, нос прямой такой, греческий. Излишне худощав. Одет в дорогой костюм – поверьте, в этом я разбираюсь. Да, меня поразили его пальцы, длинные, будто у скрипичного музыканта. На обеих руках по перстню. Вот их я не помню, но мне кажется, с зелёными камнями, будто братья-близнецы. Что ещё?..

– Он вам представился?

Хозяин опять нахмурился и сжал до белизны губы. Но потом вскинул брови.

– Николай Капитонович. Он сказал, что его зовут Николай Капитонович, и приехал он… приехал он… – Семён Иванович постукивал указательным пальцем по губам, – а приехал он, да, точно, из Ярославля за какими-то покупками.

– Стало быть, Николай Капитонович. Росту высокого, худощавый, пальцы на руках тонкие и длинные, черноволосый и с бородой. Так? – повторил Яков Яковлевич.

– Совершенно верно, – Петькин восседал в кресле, будто на троне, и было видно невооруженным взглядом, что любовался в эту минуту самим собой.

– Вы даму рассмотрели?

Лицо Семёна Ивановича покрылось густой алой краской, словно бы он чего-то устыдился.

– А как же, – ответил он с печальным вздохом.

– Стало быть, её запомнили тоже?

– Да.

Петькин замолчал.

– И?.. – спросил Коцинг.

Собеседник мечтательно посмотрел в окно. Казалось, он ничего не слышит, а пребывает в сей момент только в ему одному ведомых эмпиреях.

– Семён Иванович! – повысил голос чиновник для поручений.

– Простите. Что вы сказали?

– Вы запомнили, как выглядела дама?

– Да, – чмокнул губами Петькин. – Росту невысокого. Не знаю, но я так помню, что чуть выше плеча спутника. Молода, лет восемнадцати-двадцати. Мне так показалось, не знаю, возможно, и больше, но что не почудится человеку в том состоянии, в котором я тогда пребывал?

– Что ещё вы заметили? – о памяти Коцинг упоминать не стал. Вдруг и этого снова ударит обухом.

– Мила, – хозяин тяжело вздохнул, – чертовски мила. Но вот голоса её я не помню. Кудрявые волосы, кажется, русые. Губки такие… – покачал головой, – сладенькие, сахарные.

Яков Яковлевич с удивлением посмотрел на собеседника, но не решился ни о чём спросить. Однако сам хозяин развеял его сомнения.

– Мне так представилось.

– Что было дальше?

– Сидели, беседовали. Я, видимо, жаловался на жизнь. Дама смотрела на меня такими глазами, что я готов был всё бросить к её ногам.

– Но ведь это милое создание может быть причастным к вашим несчастьям последних месяцев?

Петькин смерил Коцинга презрительным взглядом.

– Господин полицейский, вам не понять!

– Но ведь они банально обчистили ваши карманы?

– Я же говорю, вам этого не понять. Вы – приземлённый человек, господин чиновник для поручений. Ради таких глаз не жалко всех денег империи! – И Петькин махнул рукой – мол, бесполезно что-то говорить чёрствому сыскному агенту, который разделяет людей на хороших и плохих, на потерпевших и преступников.

– Семён Иванович, – Яков Яковлевич нашёл в себе силы, чтобы улыбнуться, хотя в душе его пылал костёр из сухой берёзы, – пока вы предаётесь воспоминаниям, эта парочка подливает в рюмку очередного порядочного господина зелье, чтобы попросту ограбить его. Вот я, в отличие от вас, жажду встретиться с ними лицом к лицу, чтобы взглянуть в их глаза и понять, как они пали так низко, что посмели опоить и обобрать до нитки тридцать человек.

Чиновник для поручений намеренно превысил число пострадавших, чтобы сбить налёт романтизма с господина, который сейчас мечтательно возвёл очи к потолку.

– Сколько? – у собеседника уже читался вполне осмысленный взгляд, и брови поползли на лоб.

– Тридцать, – спокойным голосом повторил Коцинг.

– Тридцать? Но мне сказали в прошлый раз…

– Уже тридцать, – не стал более ничего дополнять чиновник для поручений.

– Тридцать? – Петькин, если бы стоял, то обессилено опустился бы в кресло, а сейчас, казалось, стал даже ростом меньше, и плечи вмиг обмякли. С надеждой он полувопросительно произнёс: – Скажите, что вы пошутили, Яков Яковлевич?

– Увы, мне не до шуток.

Семён Иванович помассировал пальцами виски и начал медленно говорить, выдавливая из себя по слову.

– Дама, как я сказал, лет восемнадцати-двадцати. Ну, это мне так показалось. Возможно, я так… Красивая, личико такое, как у немецких фарфоровых кукол, простите за тавтологию, но такое кукольное личико. Хочешь взгляд отвести – и не можешь, хочется вновь на неё посмотреть. Волосы… ну такие, вьющиеся. Что ещё?.. Глаза – вот их я не припомню.

– На руках у неё кольца были, или приметная брошь на одежде, или колье? – последнее слово Яков Яковлевич произнёс по слогам и с французским прононсом.

– Кольца были, да и брошь, но какие, я не приметил. Больше на её лицо смотрел.

– Что было после того, как вы покинули ресторацию?

– Здесь я помочь вам ничем не могу. Далее передо мною стоит чёрная стена без единого просвета и трещинки.

5

– Здесь, на перекрёстке Смоляной и Глухозёрского шоссе, мало кто ездит или ходит. Хотя на моём участке двести пятьдесят домов, а в них больше десяти тысяч жителей, с десяток фабрик и, не поверите, почти сотня питейных заведений, – то ли жаловался, то ли искал оправдания пристав. – Так вот, сажать ещё рано на этих полях, погода не та. А дома, как видите, вон там, – ротмистр указал рукой в сторону здания участка, – и там, – уже в сторону царствующей над окружающими домами церкви Смоленской иконы Божией Матери. – Хорошо, что хоть сейчас труп обнаружили, не то с полмесяца, а может быть, и целый месяц никто бы тут не появился.

Шереметевский слушал молча, только поигрывал желваками на скулах. Так вот всегда – произойдёт кража у помощника министра или, не дай бог, у какого-нибудь великого князя, и вся полиция бегает по городу в поисках злоумышленника, покусившегося на имущество высокородного господина. А когда находят обычного горожанина, то и дела до него нет. Только спросит градоначальник: что там с убийством этого, как его там? Пупкина-Тяпкина? И всё.

– И кто обнаружил тело? – перебил словоохотливого ротмистра Леонид Алексеевич.

– Дети, – прервал свою речь пристав. – Они же тут везде рыщут…

– А вы говорите «месяц», – снова перебил Николая Петровича начальник сыскной полиции.

– Но это, если бы…

– Николай Петрович, вы имени убитого пока не узнали? – Шереметевский чувствовал, что раздражён, но ничего с этим раздражением поделать не мог. До него дошли слухи, что сам градоначальник недоволен сыскной полицией, хотя открытые в производство дела завершались поимкой преступников. Но бывали неприятные моменты, когда не за что было ухватиться, и злодеяния оставались без должного внимания. На то были свои причины. Сыскная полиция – не маги и кудесники, чтобы по одному виду убиенного, ограбленного или обворованного сказать, кто же является злоумышленником.

– Леонид Алексеевич, я же сказал вам, что в Смоленской слободе более десяти тысяч жителей, а если точнее, то тринадцать тысяч четыреста двадцать восемь. Это только по карточкам, а ведь каждый день кто-то прибывает, кто-то убывает, да и питейные заведения посещают не только местные жители, но и со всего города едут…

Шереметевский скривился.

– Хорошо, хорошо, я вас понял.

Иван Васильевич сперва остановился у ног мертвеца. Посмотрел, наклоняя голову то к правому плечу, то к левому. Обошёл вокруг.

– Крови не вижу, – тихо произнёс старший врач полиции, будто бы самому себе, но адресовал сие и начальнику сыскной полиции, и участковому приставу. – Видимо, только помылся в бане, – доктор поднял взгляд на Шереметевского, прищурив глаза, – и принял бедолага свою смерть.

После чего Еремеев опустился на корточки и провёл рукой по волосам трупа, освобождая шею от плена.

– Я так и думал, – покачал головой доктор и поправил на переносице очки. – Вашего незнакомца вначале, дорогой Леонид Алексеевич, задушили. Нет, не так. Ему дали одеться после парной, а уж потом накинули на шею удавку.

II

1

Яков Яковлевич покинул господина Петькина в крайне раздражённом настроении. Да, сведений получено немало, но смог ли Семён Иванович сейчас всё это вспомнить после стольких дней потери памяти – или выдавал свои домыслы за реальность? Уж больно много подробностей для человека, ещё несколько дней тому назад не имевшего возможности даже произнести адрес, по которому проживает.

Хотя, как гласит народная мудрость, и чёрт, и Всевышний любят над людьми пошутить, особенно, когда у обоих хорошее настроение. Вполне может быть такое чудо. Чтобы удостовериться в правдивости слов драгоценного свидетеля, стоит поехать в названную ресторацию, посмотреть на обстановочку, заодно расспросить официантов, прислугу, швейцаров о столь примечательной парочке – высоком господине и молодой девице. Если она такова, как описывает Семён Иванович, то непременно кто-то должен был обратить на неё внимание. Да и два одинаковых перстня на пальцах рук (видимо, либо на средних, либо на безымянных) тоже, между прочим, являются узнаваемыми приметами – не все носят братьев-близнецов на разных руках. А кукольное личико дамы!..

Репьёв тоже говорил о парочке незнакомцев, и, между прочим, там тоже фигурировала особа женского пола. И здесь, и там Шлиссельбурский проспект. Возможно, наши злодеи промышляют в той части города. Однако в этом есть определённый риск. А вдруг господин, которого опоили, начнёт что-то вспоминать раньше, чем рассчитывали злоумышленники, и будет искать парочку по заведениям, расположенным вдоль проспекта? Хотя какое там «искать»! В тех краях питейных заведений без счёта, особенно в Смоленской и Фарфоровой слободах. Но, с другой стороны, то питейные для простого люда, у которого в кармане вошь на аркане, а более респектабельных – раз-два и обчёлся. Вот эти-то и надо проверять. Так решил для себя Яков Яковлевич и для начала направился в ресторацию, где «отдыхал» от трудов праведных, жены и полюбовницы господин Репьёв.

Ресторация господина Холенкова отличалась от окрестных зданий большими размерами. Деревянное строение в три этажа, с расположенными симметрично двумя входами: один для господ, купцов, чиновников, в общем, публики побогаче, второй – для простого люда, пришедшего поклониться и отмолить грехи земные в юдоли Всевышнего града Святого Петра.

Две половины существенно отличались предназначением. В чистой, кроме большого зала, где на столах лежали накрахмаленные скатерти и стояли уже приборы, были и отдельные кабинеты – там богатые паломники могли уединиться не только в собственной компании, чтобы замолить старые грехи, но и с дамой, чтобы сотворить новые. Здесь не стоял запах пережаренного лука, перемешанного с ароматом нагретой квашеной капусты, идущей в щи.

Яков Яковлевич сразу же направился в чистую половину, резонно предположив, что чиновник Репьёв не стал бы заходить в залу, предназначенную для простого люда. Тем более бедные паломники не потребляли водку, не стремились ввести себя во искушение, а дух – в противоречие с молитвами.

Стоящий у входа вышибала, завидев одетого в элегантный костюм господина, услужливо открыл дверь и улыбнулся. Видно, вышколены господином Холенковым.

Встретил Коцинга метрдотель во фраке, с той же улыбкой, что и у вышибалы, но глаза смотрели устало и в них явно читалось: «Как вы все надоели!». Мужчине было лет под пятьдесят, но выглядел он довольно молодо и браво. Профессорская бородка клинышком, на голове ни единого седого волоска, нос прямой, а вот уши его чиновник для поручений сразу не увидел: они были прижаты к отведённым природой местам так плотно, что казались отсутствующими напрочь.

– Добрый день! Изволите покушать, или… – это «или» было произнесено вроде бы невзначай, между делом, но говорило о многом. Интонация выдавала.

Яков Яковлевич снял шляпу и теперь держал её в руке, не отдавая, а небрежно опустив вниз и помахивая.

– Любезный, – чиновник для поручений сощурил глаза, – я не нуждаюсь в обеде, ибо пришёл с иной целью.

– Вы желаете отдельный кабинет и… – всё-таки метрдотель смерил взглядом Коцинга, после чего произнёс: – Пригасить даму?

– Пожалуй, да. – Яков Яковлевич понял, что если он сейчас достанет полицейскую карточку, то не получит ни одного ответа на возникшие у него вопросы.

Чиновник для поручений не успел и глазом моргнуть, как рядом оказался разбитной малый лет двадцати пяти с пробором посредине головы и напомаженными волосами.

– Ваня, проводи господина в десятый нумер. – Уголки губ метрдотеля едва приподнялись в слегка презрительной улыбке: мол, знаем, что вам, господам, в паломничестве надо.

Перила лестницы оказались покрыты лаком, а ступени – красным ворсистым ковром, скрадывающим звуки шагов.

Официант открыл дверь, пропуская вперёд Якова Яковлевича.

Два стула стояли напротив друг друга, разделённые столом. Слева ширма делила помещение на две части: одна для отдохновения духовного, вторая – телесного. Из-за неё выглядывал угол кровати.

«Мы занимаемся преступниками, а здесь, рядом со святым местом, творятся непотребства», – мелькнуло в голове Коцинга, но он ничего не сказал, а только бросил шляпу и трость на стоявший у двери небольшой столик.

– Вот что, братец, будь любезен, позови метрдотеля, как там его?..

– Василий Кузьмич, – подсказал малый.

– Да-да, именно его, – сказал Коцинг, остановясь у окна, выходившего на лавру.

2

Шереметевский сощурил глаза, словно пребывал в задумчивости. Потом поворотил голову в сторону чиновника для поручений Викторова, будто обращался к нему одному.

– Незнакомца задушили, когда он переоделся после бани, значит, парился с кем-то знакомым или знакомыми в отдельной бане. В общественных банях такое случиться не могло, хотя, возможно, парилась компания поздно ночью, когда все заведения закрыты. И для них открыли. Хотя тогда бы мы имели не один труп, а несколько. Среди них – банщика, он же мог стать невольным свидетелем. Василий Константинович, вы как мыслите?

Чиновник для поручений наморщил лоб.

– Леонид Алексеевич, здесь я с вами не соглашусь. Если компания пошла в баню на ночь глядя, то незнакомцы могли подхватить за руки убиенного и вынести его на улицу под видом сильно охмелевшего.

– Здесь вы правы, Василий Константинович. Но банщик всё равно бы вспомнил саму компанию незнакомцев и мог бы нам на них указать.

– Мог.

– Вот именно.

– Но…

– Василий Константинович, мы могли бы обнаружить баню в слободе? – И, обратившись к участковому приставу, спросил: – Николай Петрович, сколько в слободе бань?

– Двадцать девять, – мгновенно ответил ротмистр.

– Видите, Василий Константинович, двадцать девять. Мы их проверили бы за день и выяснили, кто любитель ночных парилен. А если там пропал банщик, то нам и карты в руки.

– Леонид Алексеевич, а если кто-то дома баню затопил? Господин Барач сказал, что здесь почти четверть тысячи домов. Эдак нам никогда баню не найти.