Убежище

В центре на самодельном верстаке из старых паллет лежало Ядро. Пока еще не робот. Не «Дровосек». Его прототип. Скелет.

Они работали по схеме из планшета, но не слепо. Чертежи требовали сплавов, которых не было, чипов, о которых остались лишь названия. Каждую деталь приходилось импровизировать, адаптировать, выпиливать из того, что находили в цехе или тайком проносили со своих рабочих мест.

Центральный процессорный блок, «мозг», был собран из трех разных контроллеров от систем вентиляции, панелей управления и одного уцелевшего узла со старого коммуникационного ретранслятора. Сева потратил три дня, чтобы с помощью планшета (который они приносили сюда только на пару часов, питая от батареи) перепрошить их, стерев старые служебные программы и залив примитивное, но единое ядро операционной системы «Дровосека». Оно уместилось в крошечную долю памяти древних чипов, но умело главное – обрабатывать команды и управлять сервоприводами.

Сервоприводы стали самой большой проблемой. Нужны были мощные, точные и компактные моторы. В конце концов, Лена разобрала несколько завалявшихся в цехе актуаторов от систем аварийного закрытия шлюзов. Они были тяжеленными, медленными и жрали энергию, как дренажные насосы, но зато обладала чудовищным крутящим моментом. «Сначала заставим его двигаться, – сказала она. – Потом придумаем, как сделать быстрее».

Каркас они сварили из обрезков легких сплавов, найденных на одном из конвейеров. Сварка была грубой, швы неровными, но прочными. Получился уродливый, угловатый «таз» с креплениями для шасси и позвоночником, на который можно было навесить «грудь» с процессорным блоком.

Шасси… от идеи гусениц или ног пришлось отказаться сразу – слишком сложно. Нашли четыре старых, но целых шаровых опоры от транспортных тележек. Приделали к ним моторчики от списанных вентиляторов. Получилась примитивная, но маневренная платформа на четырех колесах. Робот будет кататься, как тележка. Но он будет двигаться самостоятельно.

Оптику – камеры и сенсоры – заменили парой фотоэлементов от системы автоматического освещения и ультразвуковым дальномером, снятым с неработающего дозатора удобрений. Он будет видеть мир в пятнах света и тени и ощупывать пространство, как летучая мышь.

И вот теперь, в эту глубокую «ночь» по внутреннему времени Убежища, они собирали все воедино.

Лена, с лицом, испачканным в саже и машинном масле, затягивала последние болты, крепящие корпус процессорного блока к каркасу. Ее руки дрожали от усталости и напряжения. Сева, сидя на корточках, паял финальные соединения в «нервной системе» – жгуте проводов, который должен был связать мозг с мышцами-моторами и органами чувств.

– Контакты на главной шине… проверь еще раз, – хрипло сказал он, не отрываясь от паяльника. – Если замкнет при первом включении, мы спалим все, что паяли две недели.

Лена молча взяла мультиметр. Щупы дрожали в ее пальцах. Она прозванивала каждую линию. «Цепь… цепь… обрыв… черт!» Она нашла плохую пайку, переделала. «Теперь цепь».

– Готово, – наконец выдохнул Сева, откладывая инструмент. Он выглядел изможденным, тени под глазами были фиолетовыми в тусклом свете фонарей. – Все, что можем. Остальное – воля древних инженеров и удача.

Они откатили верстак в центр комнаты. Перед ними стояло Их Творение. Оно было не больше крупной собаки. Угловатое, ржавое в некоторых местах, с торчащими проводами, которые еще не убрали в кабель-каналы. Камеры-фотоэлементы на подвижных кронштейнах напоминали выпученные, слепые глаза. Ничего общего с изящной голограммой из планшета. Это был Франкенштейн из металлолома, собранный в страхе и надежде.

К его «позвоночнику» был подключен единственный, самый мощный аккумулятор, который они смогли унести из резервного фонда энергоцеха, не вызвав подозрений. Времени автономной работы хватило бы минут на двадцать. Не больше.

– Включение, – прошептала Лена, как заклинание.

Сева поднес дрожащую руку к примитивному рубильнику, выведенному на корпус. Это был кусок изоляции с медной пластиной. Примитивнее некуда.

– Протоколы инициализации залиты. Последовательность старта – как в схеме. Если чипы не сгорят в первую секунду…

– Давай уже! – выдохнула Лена, не в силах больше ждать.

Сева перевел рубильник.

Раздался тихий, высокочастотный писк – звук подачи питания на чипы. Фотоэлементы-«глаза» тускло вспыхнули красными точками. Прошла секунда молчания. Потом еще одна. Лена уже приготовилась к разочарованию, к тихому шипению дыма из-под корпуса…

И вдруг раздался щелчок. Потом еще один. Это сработали реле в самодельном блоке управления. Красные точки на «глазах» замигали, сменились на желтые.

Из динамика, снятого с интеркома и впаянного в схему, послышался скрежещущий, цифровой звук. Не голос. Просто тональный сигнал: низкий-высокий-низкий.

Затем колеса на шаровых опорах дернулись, провернулись на месте. Робот сдвинулся с места на сантиметр, остановился. Его «голова» – блок с камерами – повернулась с резким жужжанием сервопривода, сканируя комнату. Ультразвуковой дальномер щелкал, как невидимый язык.

Он был слеп, глух и примитивен. Но он двигался. По своей воле. По заложенной в него программе.

– Диагностика… среды… – бормотал Сева, глядя на показания подключенного к отладочному порту монитора (старого, лампового). – Определяет препятствия… строит карту… Боже, он пытается сориентироваться. Примитивно, но…

Робот, покачиваясь на своем нелепом шасси, медленно покатился вперед, к стене. За метр до нее он остановился, издал тот же тональный сигнал, развернулся на девяносто градусов (колеса скрипели по пыльному полу) и поехал вдоль стены.

Лена не могла говорить. Она смотрела на эту кучку мусора, которая ожила и теперь ползала по заброшенному цеху, и чувствовала, как по ее лицу катятся слезы, оставляя чистые полосы на грязной коже. Это были не слезы радости. Это было что-то большее. Это было чудо. Первое чудо за время ее жизни. Чудо, рожденное не молитвой к стенам Убежища, а знанием, трудом и непокорством.

Он был уродлив. Он был беспомощен. Но он был первым. Искрой, из которой, они верили, может разгореться пламя, способное разжечь остывшие сердца и починить сломанный мир.

Они не заметили, как в дверном проеме, скрытом глубокой тенью от развалин конвейера, на мгновение мелькнул и исчез слабый луч карманного фонарика. И пара внимательных, холодных глаз, которые все это видели.

Глава 9. Первенец

Создание прототипа было одним делом. Заставить его делать что-то полезное – совсем другим. Месяц ушел на бесконечные доработки, срываемый сон и паранойю, достигшую такого накала, что они слышали шаги патруля в каждом скрипе старого цеха. Их творение, которого они в шутку назвали «Кроха», каталось по испытательному боксу, тупо объезжая препятствия и издавая тональные сигналы. Он был жив, но бесполезен, как новорожденный щенок.

Они кормили его данными с планшета, загружая элементарные алгоритмы: «следуй по линии», «объезжай препятствие», «ищи источник электромагнитного излучения». Но без сложных сенсоров и точных приводов он был слеп и неуклюж. Нужен был качественный скачок. Рискованный.

– В центральном машинном зале, – сказала как-то Лена, глядя на схему «Дровосека», – есть старый серворедуктор от системы ориентации главной антенны. Он точный. И мощный. Если мы заменим им один из наших грубых актуаторов на «руке»…

– Машинный зал под круглосуточным наблюдением, – мрачно возразил Сева. – И тот редуктор, если он еще цел, весит полсотни килограммов. Его не пронести незаметно.

– Нам не нужно проносить. Нам нужно, чтобы «Кроха» принес его сам.

Сева посмотрел на нее, как на безумную. «Кроха» с трудом тащил свой собственный аккумулятор.

– У него не хватит мощности, – заявил он.

– Хватит, если мы дадим ему внешнее питание. И маршрут.

План был безумным. Машинный зал, сердце энергосистемы Убежища, соединялся с их заброшенным цехом старым кабельным каналом, проложенным еще при строительстве. Он был тесным, заваленным хламом, но проходимым для небольшого робота. Лена неделю тайком изучала его, рискуя быть раздавленной обвалом или пойманной с поличным.

Они модифицировали «Кроху», прицепив к нему катушку с тонким силовым кабелем и простейший манипулятор-клешню, сваренную из обрезков. Цель: добраться по каналу до машинного зала, найти списанный, но, по слухам, целый редуктор в заднем закутке, отцепить его от креплений и тащить обратно, разматывая кабель, который одновременно подает энергию и служит пуповиной, связывающей его с ними.

Ночь «Х» наступила во время плановой ротации охраны, когда бдительность была чуть ниже. Они запустили «Кроху» в черную пасть кабельного канала. На самодельном мониторе, подключенном к камере робота, плыли стены, покрытые вековой пылью и паутиной. Лена, сжав кулаки до боли, вела его, отдавая команды через планшет. Сева следил за подачей энергии и показаниями сенсоров.

Путь занял два часа. «Кроха» застревал, терял ориентацию, его клешня бессильно скребла по кабелям. Каждый раз, когда на мониторе возникало движение – тень крысы или просто игра пыли в свете его фонарика, – их сердца замирали.

И вот он выбрался в служебную нишу машинного зала. На экране замелькали громадные, гудящие турбогенераторы, ряды щитов с мигающими лампочками. Здесь, в углу, среди кучи списанного железа, лежала их цель – серворедуктор, покрытый пылью, но выглядевший целым.

«Кроха» подкатился, неуклюже развернулся. Его клешня, дрожа, потянулась к крепежным болтам. Первый… не поддавался. Второй… Лена, обливаясь потом, вручную скорректировала алгоритм, увеличив усилие. Раздался противный скрип – болт сдвинулся. Еще три. Казалось, прошла вечность.

И вот редуктор, с грохотом, который им показался оглушительным, сорвался с места и рухнул на пол. «Кроха» отпрянул. Лена заставила его подъехать снова, зацепить клешней за монтажную проушину.

– Тащи! – прошептала она, не помня себя.

«Кроха» рванул. Моторы взвыли на пределе. Кабель натянулся, как струна. На мониторе редуктор с скрежетом пополз по полу, оставляя борозду в пыли. Они боялись, что звук привлечет внимание, но грохот генераторов поглощал все.

Обратный путь был адом. Таща за собой неподъемную ношу, «Кроха» постоянно застревал. Один раз редуктор намертво заклинило в узком месте. Лена, рыдая от бессилия, отдавала команды на разворот, на сброс, на новую попытку. Казалось, все потеряно.

И тогда случилось нечто. «Кроха», будто осознав тупик, на секунду замер. А затем… сделал нечто, чего не было в его программе. Он не стал пятиться. Он уперся, наклонил весь корпус, использовав его как рычаг, и рванул не прямо, а под углом, задействовав не только мощный привод, но и всю конструкцию шасси. Металл скрипел, провода трещали, но редуктор сдвинулся, перевалился через препятствие и покатился дальше.

Лена и Сева переглянулись. Этого не должно было быть. Это была… смекалка? Эволюция алгоритма в реальном времени? Или просто ошибка, которую они приняли за разум?

Когда «Кроха», израненный и исцарапанный, выполз из канала обратно в цех, таща за собой трофей, они молча смотрели на него. Он подкатил к ним, издал свой привычный тональный сигнал (низкий-высокий-низкий) и замер, будто ожидая оценки.

Это был уже не прототип, а первенец. Существо, которое не только выполнило задачу, но, возможно, научилось чему-то. Он был уродлив, собран из хлама, но в нем теплилась искра чего-то большего. Искра потенциала.

Они молча принялись отсоединять кабель, осматривая повреждения. Но мысли их были уже далеко. Если «Кроха» смог это, что он сможет с новым, точным редуктором на борту? Смог бы он… починить что-то? Не по приказу, а по пониманию?

Они не знали, что в этот самый момент, в другом конце Убежища, в каморке Марка, тихо пищал монитор, показывающий скачок энергопотребления в давно заброшенном кабельном канале. И что тонкая, безжалостная улыбка тронула его губы. Рыба клюнула. И поплавок дернулся.

Глава 10. Цепная реакция.

Новый серворедуктор стал ключом к настоящей руке. Не клешне, а к трехпалому манипулятору, сконструированному по схемам «Дровосека» из остатков титановых распорок. Теперь «Кроха» мог не только толкать и тащить, но и брать, поворачивать, нажимать. Он походил на уродливого, но ужасно старательного младенца, впервые обнаружившего свои пальцы.

Следующей целью была энергосистема. А точнее – аварийный распределительный щит на стыке секторов «Дельта» и «Эхо». Согласно плану из планшета, там находился законсервированный узел автономного управления, способный взять на себя часть нагрузки и перераспределить энергию, сняв напряжение с древних, перегруженных линий. Но для его активации нужен был физический доступ к сервисному порту и ввод 24-значного кода, который они нашли в бортовом журнале.

«Кроха» был идеальным курьером. Маленький, тихий, способный пролезть в вентиляцию, ведущую прямиком к щиту. На его «спину» установили импровизированный терминал – тот самый планшет в защитном корпусе, с выведенным наружу разъемом.

Ночь снова стала их союзником. Запустив робота в вентшахту, они замерли у монитора в своем убежище. На экране плыли знакомые уже стены, но теперь путь был иным – в самое сердце инфраструктуры Убежища. Они видели через камеру «Крохи» то, что не видел годами никто: состояние труб, скопления пыли в критических узлах, тусклое мерцание аварийной индикации на забытых панелях.

«Кроха» добрался до цели. Его манипулятор, дрожа от напряжения, подключил планшет к пыльному порту на щите. Лена, затаив дыхание, ввела код с клавиатуры планшета, управляя им удаленно.

Первая секунда – тишина. Вторая – тихий щелчок реле внутри щита. Потом еще один. И еще.

И затем – началось.

Сначала в их убежище погас свет. На секунду. И зажегся снова, но уже не тускло-желтым светом аварийных ламп, а ярким, холодным белым светом потолочных светильников, которые не горели со времен детства Лены. Они замигали, вышли на стабильный режим.

Из динамика донесся не гул, а ровное, здоровое гудение трансформаторов.

– Что… – начала Лена, но ее перебил Сева.

– Смотри!

На мониторе, где была картинка с камеры «Крохи», начали вспыхивать индикаторы на щите. Не два-три, а десятки. Зеленые, ровные огоньки. Полосы за полосами. И они не останавливались. По камере, смотрящей из вентшахты в коридор, они увидели, как дальше по коридору, одна за другой, загораются панели освещения. Не везде, но там, где целы цепи.

Но это был только цветочек.

Где-то далеко, в глубинах Убежища, раздался глубокий, мощный гул, которого раньше не было. Звук включившихся, спавших десятилетиями, насосов высокого давления.

Прямо у них в цехе, в углу, где лежала куча хлама, вдруг ожил и замигал красным светом старый, заваленный пылью терминал. На его экране поползли строки: «Система диагностики цеха №4: онлайн. Запуск самотестирования конвейерных линий».

Заскрежетали моторы где-то за стеной. Не громко, будто прочищая горло после долгого сна.

«Кроха», выполнив задание, пополз обратно, но его камера зафиксировала нечто невероятное. В одном из служебных коридоров старая, считавшаяся мертвой панель управления дверьми шлюза вдруг осветилась голубой подсветкой. И тяжелая, неподвижная много лет дверь с скрипом, с шипением гидравлики, сдвинулась на сантиметр, будто пытаясь открыться.

Цепная реакция.

Лена и Сева выбежали из цеха в основной зал. То, что они увидели, заставило их сердца бешено колотиться. По длинному-длинному конвейеру, тянувшемуся через весь цех, побежала бегущая дорожка зеленых огоньков – индикаторов готовности. Где-то в вышине, под потолком, с шипением заработала система пылеудаления, втягивая вековые залежи пыли. Свет стал ярче, четче, выхватывая из тьмы детали, которые раньше были скрыты.

Это был не локальный ремонт. Это было пробуждение. Система, десятилетиями прозябавшая в анабиозе, поддерживаемая на минимальном уровне ручным трудом, получила толчок. И, как спящий гигант, начала открывать глаза, шевелить конечностями.

Они стояли, оглушенные, в центре этого тихого, но неумолимого оживления. Звуки были негромкими, но их было много. Новых звуков. Гудений, щелчков, шипений. Звуков работающей, а не дышащей на ладан, техники.

Их триумф был омрачен леденящим ужасом. Они не просто починили один щит. Они разбудили что-то огромное. Что-то, что могло быть неподконтрольным. Что-то, о чем они не имели ни малейшего понятия.

И это «что-то» теперь проявляло себя по всему Убежищу. Они слышали далекие, приглушенные крики удивления, переходящие в панику, доносящиеся из вентиляции. Видели, как вдалеке, в проходе на верхний уровень, метнулись тени людей с фонарями.

Лена посмотрела на Сева. На его лице не было торжества. Был ужас. Они обменялись всего одним взглядом, но поняли друг друга без слов.