Убежище

– Что в нем может быть? – не удержалась Лена.

– Все, – коротко бросил Кирилл. – И ничего. Инженерные журналы. Схемы систем жизнеобеспечения, которые мы латаем вслепую. Карты звездных маршрутов, которые нам уже не нужны. Или… инструкции по эксплуатации.

– Эксплуатации чего?

Кирилл усмехнулся, но в улыбке не было веселья. – Ты же веришь, что мы в бункере, девочка? В убежище, закопанном в землю, которое пережило Катаклизм?

Лена кивнула, но в ее кивке уже не было прежней уверенности.

– А почему тогда у нас искусственная гравитация? – спросил он тихо. – Не центробежная, не линейное ускорение. Стабильная, однородная, на всех палубах. Технология, которая ушла со Старой Земли еще до строительства первых кораблей. И почему, когда отказывают щиты на внешних датчиках, мы видим не каменные породы, а… статистический шум? Белый шум вакуума.

Он говорил тихо, но каждое слово било, как молоток.

– Отец мой был в команде, которая пыталась починить главный коммуникационный массив после Аварии, – продолжал Кирилл, глядя куда-то поверх ее головы, в прошлое. – Они не нашли антенн, уходящих в грунт. Они нашли искаженные, но рабочие лазерные эмиттеры, предназначенные для связи в открытом космосе. И навигационные звездные карты, зашитые в память резервных систем. Стёртые, но читаемые.

Лена чувствовала, как у нее холодеют руки. Она слышала эти слухи. Шепотом. Их называли «ересью технического цеха». Но из уст Кирилла это звучало не как ересь, а как… констатация поломки.

– Что вы пытаетесь сказать? – прошептала она.

– Я ничего не пытаюсь сказать. Я задаю вопросы. Убежище, которое дает приказ «держаться», но не говорит – от чего. Технологии, которые не имеют смысла для бункера. Архивы, которые «утеряны», но, возможно, просто закрыты. – Он снова посмотрел на нее. – Твое устройство… если это планшет ККЗ, в нем может быть системная диагностика. Инженерный доступ. Или бортовой журнал. Он может ответить на самый главный вопрос.

– Какой?

– Где мы на самом деле? – Кирилл произнес это с ледяной четкостью. – И куда, черт побери, мы летим?

Слово «летим» повисло в воздухе, как электрический разряд. Лена почувствовала легкое головокружение. Это было не просто открытие. Это была трещина в самой реальности. Стены Убежища, которые казались вечными и нерушимыми, вдруг закачались, оказавшись не скалой, а декорацией.

– Но… зачем скрывать? – выдавила она.

– Страх, – пожал плечами Кирилл. – Паника. Представь: люди думают, что они в безопасной норе. А им говорят, что они в консервной банке, несущейся через космос, и все системы вот-вот откажут. Что они сделают? Сломают все в истерике. Возможно, те, кто выжил после Аварии, решили, что неведение – лучший щит. А потом… щит стал удобной клеткой. Для власти.

Он указал на банку с грибами. – Это за факты. А вот за совет: будь осторожна. Если в твоем планшете есть правда, она опаснее любой бомбы. Она может спасти всех. Или разрушить то немногое, что у нас есть. И скажи своему другу, технику по биосистемам… – Лена вздрогнула, не ожидая, что он знает и о Севе. – …чтобы он искал не только способы зарядки. Искал порты экспорта данных. Возможно, там, где логотип. Иногда ККЗ делала скрытые физические интерфейсы для аварийного копирования.

Он снова взял паяльник, явно давая понять, что разговор окончен.

Лена вышла из его лабиринта, и холодный, сырой воздух нижнего яруса показался ей теперь другим. Он был не просто воздухом убежища. Он был воздухом корабля. Тюрьмы. Или ковчега.

Сомнения, которые до этого были лишь легким туманом на окраинах сознания, теперь обрели форму, вес и ледяные голубые глаза Кирилла. Они впились в нее и не отпускали.

Она шла по коридору, и привычный гул Убежища звучал теперь не как дыхание дома, а как шум двигателей. Глухих, далеких, неумолимо ведущих их куда-то во тьму.

Глава 5. Догма Глеба

Центральный зал был сакральным пространством Убежища. Не потому, что здесь было красиво – здесь было пусто и функционально. Огромное цилиндрическое помещение, уходящее ввысь на тридцать метров, опоясанное круговыми балконами. Его мощные, голые стены из грубого пористого бетона, пронизанные арматурой, никогда не красили. В самом центре, на низком постаменте, стоял единственный объект внимания: массивный рельефный барельеф.

Он изображал планету, охваченную огненными вихрями. От нее укрывалась вниз, в геометричную твердь, группа стилизованных человеческих фигур. Над ними простерла защитную длань другая фигура – в шлеме и с инструментом в руке, Инженер-Спаситель. Под композицией, глубоко врезанными в камень, шли слова: «В ЕДИНСТВЕ – ЖИЗНЬ. В ПОРЯДКЕ – СПАСЕНИЕ. В ПОСЛУШАНИИ – БУДУЩЕЕ».

Эти слова, по легенде, произнес первый Старейшина сразу после Аварии, когда тьма поглотила экраны, а паника – сердца.

Сегодня здесь, у подножия барельефа, стоял Командор Глеб. Вся вертикаль зала была заполнена людьми. Тишина стояла такая, что слышалось шипение вентиляции на верхних балконах и далекий, вездесущий гул. Лена стояла в толпе на первом уровне, плечом к плечу с другими механиками жизнеобеспечения. Сева был где-то слева. Она искала глазами Кирилла, но его, конечно, здесь не было. Он не признавал ритуалов.

Глеб не был высоким, но держался с такой прямой, несгибаемой осанкой, что казался монолитом. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту выжженной земли. Голос, когда он заговорил, не нуждался в усилителе. Он был низким, резонирующим, заполняющим зал естественной силой убежденности.

– Братья и сестры. Обитатели Убежища. – Он обвел взглядом толпу, и каждому показалось, что этот взгляд задержался именно на нем. – Мы подошли к концу цикла очистки фильтров первичного контура. Работа выполнена. Система дышит ровнее.

Он сделал паузу, дав этому факту укрепиться в сознании как доказательству правильности их пути.

– Но я вижу, как вместе с чистой водой в наши трубы просачиваются иные, чуждые течения. Шепоты. Вопросы, рожденные не жаждой понимания, а червоточиной сомнения.

Лена почувствовала, как у нее слегка свело живот.

– Нам передали из поколения в поколение незыблемую истину, – продолжил Глеб, и его рука жестом, отработанным до автоматизма, указала на барельеф. – Там – смерть. Хаос, порожденный безудержной гордыней, стремлением знать то, что человеку знать не положено, создавать то, что создавать не должен. Они, наши предки, возомнили себя богами. И боги покарали их, превратив их мир в пепел.

Он говорил о «них» с холодным, нелицеприятным презрением. О тех, кто был до Аварии.

– Здесь – жизнь. Хрупкая, выстраданная, оплаченная кровью и слезами тех, кто запечатал шлюзы. Наш мир ограничен, но он наш. Он защищает нас. Он кормит нас. Он дает нам смысл: поддерживать его, чтобы он поддерживал нас. Это – священный цикл. Это – Закон Убежища.

Голос его загремел, ударяясь о стены:

– Но Закон этот ныне некоторые пытаются поставить под вопрос! Под предлогом «ремонта», под маской «любопытства»! Они копаются в темных шахтах прошлого, вытаскивая на свет обломки той самой гордыни, что погубила мир! Они шепчутся о «забытых технологиях», о «чудесах», которые будто бы решат все наши проблемы!

Он ударил кулаком по открытой ладони. Звук был сухим и громким, как выстрел.

– Чудес не бывает! Есть лишь работа! Есть долг! Есть порядок! Каждый винтик, каждое семя, каждый шаг по графику – это кирпич в стене, что стоит между нами и гибелью! А что такое эти «технологии»? Это хаос в обличье искушения! Это обещание легкости там, где должна быть тяжесть труда! Это ключ от двери, которую открывать НЕЛЬЗЯ!

Лена смотрела на лица вокруг. На многих читался страх и праведный гнев. Они кивали. Шептали: «Верно… Так и есть…». Они верили. Им было комфортно в этой картине мира. Она давала простые ответы и четкие враги: хаос снаружи, гордыня внутри.

– Я знаю, – смягчил тон Глеб, но в нем не появилось тепла, лишь стратегическая снисходительность, – молодым свойственно стремиться к большему. Но «большее» для нас – не в том, чтобы разбить наш кувшин в погоне за миражем реки! «Большее» – в том, чтобы наш кувшин не дал трещины! Чтобы вода в нем оставалась чистой! Чтобы его хватило на наших детей!

Он снова обвел зал взглядом, и теперь в этом взгляде была отеческая, но строгая забота.

– Будем бдительны. Не к чужим знаниям надо тянуться, а к отточенному мастерству в своих. Не к мертвым артефактам, а к живым корням в наших капсулах. Архив тщательно изучает все находки. Доверьтесь опыту Старейшин. Доверьтесь системе. И тогда – у нас есть будущее.

Он не сказал «спасибо» или «свободны». Он просто повернулся и медленной, уверенной походкой направился к выходу за барельеф, где находились его покои. Аудитория замерла на несколько секунд, а затем тихо, почти благоговейно, начала расходиться.

Лена стояла, чувствуя, как слова Глеба, тяжелые и увесистые, как свинцовые плиты, ложатся на ее плечи. «Гордыня». «Ключ от двери, которую открывать нельзя». «Хаос в обличье искушения». Он говорил прямо о них. О ней и Севе. О планшете. Было ли это общее предостережение, или у Валерии уже есть доносчики?

Она увидела, как к ней пробивается Сева. Его лицо было бледным.

– Ты слышал? – прошептала она, когда он подошел.

– Слышал, – кивнул он, глядя в спину уходящего командора. – Он описал наш планшет точнее, чем мы сами. И объявил его вне закона.

Они молча пошли вместе с толпой, но чувствовали себя отделенными от нее невидимой стеной. Догма Глеба висела в воздухе, плотная и удушающая. Она не оставляла места для сомнений, для вопросов Кирилла, для мерцающей Звезды на черном экране.

Теперь их маленькое открытие стало не просто технической задачей. Оно стало мятежом.

Глава 6. Искра

Страх, посеянный проповедью Глеба, был силен, но жажда оказалась сильнее. Она горела в Лене теперь не только любопытством, а чем-то вроде одержимости. Каждое слово Кирилла, каждое «нельзя» Глеба превращали планшет из артефакта в символ. В вызов.

Их «лаборатория» в нише Севы стала больше походить на партизанскую базу. Они завесили вход старым брезентом, заглушающим звуки, и поставили самодельный анализатор воздушных потоков у вентиляции – вдруг кто-то решит применить газ для усмирения «гордецов». Паранойя становилась их второй натурой.

Планшет, заряжавшийся уже неделю от стабилизированного источника, вел себя странно. Белая Звезда погасла. Вместо нее экран иногда, раз в несколько часов, вспыхивал на долю секунды бледно-голубым свечением, будто устройство пыталось загрузиться, не хватало мощности и откатывалось назад в спячку. Это было мучительно.

– Ему нужен импульс, – сказал как-то вечером Сева, наблюдая за очередной неудачной вспышкой. – Не просто стабильное питание. Контроллеры ККЗ, если верить обрывкам из учебников, имели защиту от медленной разрядки. Что-то вроде энергетического барьера. Нужно преодолеть порог.

– И как это сделать? Устроить короткое замыкание? – саркастически спросила Лена, протирая экран мягкой тканью. Прикосновение к гладкой, холодной поверхности успокаивало.

– Нет. Но… возможно, сигналом. Физическим подключением к правильному порту. Кирилл говорил про скрытый интерфейс. Дай-ка сюда.

Сева взял планшет и пристально, под разными углами, стал рассматривать его под сильной лупой. Он водил по краям, по логотипу на задней крышке.

– Логотип… планета, кольцо, стрелы. Стрелы направлены вверх, вправо и влево… Держи фонарь.

Под ярким лучом стало видно то, что невозможно было разглядеть невооруженным глазом. Тончайшие, волосяные линии, прочерченные в материале корпуса. Они шли от кончиков стрел и терялись в краях устройства.

– Это не украшение, – прошептал Сева, и в его голосе зазвучала та самая одержимость, что жила в Лене. – Это проводники. Контактные дорожки. Видишь? Кончик верхней стрелы чуть приподнят, это микролифт.

Он взял тончайший пинцет, тот, что использовал для монтажа микросхем в контроллерах капсул, и осторожно надавил на изображение планеты в центре логотипа.

Раздался едва слышный, удовлетворяющий щелчок.

Крошечный, размером с ноготь, сегмент задней панели с логотипом отъехал в сторону, открыв углубление. В нем сияли три аккуратных, идеально чистых контакта из не тускнеющего металла. И над ними – миниатюрная, выгравированная надпись: «EMERGENCY DATA RETRIEVAL. 5V IN».

– Бинго, – выдохнул Сева. Его руки дрожали. – Аварийный порт для считывания данных. Пять вольт. Ровно столько, сколько дает наш источник. Но ему нужен не питающий, а сигнальный контакт. Физическое подтверждение, что к нему подключились не случайно.

Они работали всю ночь. Из запасов Севы нашлись коннекторы от древних оптоволоконных линий. Их пришлось перепиливать, стачивать, чтобы добиться идеального совпадения. Паяли под лупой, почти не дыша. Получилась нелепая на вид, но точная вилка на трех тончайших иглах.

Подключение было похоже на ритуал. В полной тишине, нарушаемой лишь вечным гулом, Сева поднес вилку к порту. Иглы вошли мягко, с едва ощутимым сопротивлением. Он кивнул Лене.

Та, сжав кулаки, медленно повернула регулятор их самодельного блока питания, выводя напряжение на отметку 5.0V.

Сначала ничего не произошло.

Потом экран планшета не просто вспыхнул – он ожил. Голубое свечение заполнило его изнутри, вытеснив черноту, и на секунду замелькали непонятные иероглифы – строки кода, быстро пробегающие сверху вниз. Воздух вокруг затрещал от статики.

– Он загружает ядро… – пробормотал Сева, завороженно глядя на дисплей.

Мелькание прекратилось. Экран стал гладким полем мягкого голубого света. И в его центре материализовался символ. Не точка. Четкий, геометричный значок: стилизованная рука, держащая шестеренку. Под ним на чистом, понятном языке (языке Старой Земли, но интуитивно понятном) высветилось меню:

>Аварийный инженерный доступ (только чтение)

> Диагностика основных систем

>Архив базовых технических схем

>Журналы обслуживания (последние записи)

Лена протянула палец, но экран не реагировал на прикосновение. Внизу мигал курсор, ожидая ввода.

– Управление, должно быть, через порт, – догадался Сева. – Нужно послать сигнал выборки. Какой-то простой код… Попробуем стрелки? Навигация в меню.

Он осторожно замкнул на вилке два контакта, соответствующих, как он предположил, «вверх» и «ввод».

Экран отозвался. Курсор переместился на строку «Архив базовых технических схем». Еще одно нажатие – и голубое поле сменилось списком. Колонки с номерами, названиями, датами. Лена, затаив дыхание, читала:

Схема 001-А: Контур терморегуляции, магистраль первичная.

Схема 045-G: Система рециркуляции воздуха, фильтр HEPA-III.

Схема 112-J: Роботизированный манипулятор серии «Дровосек», базовое шасси.

Она застыла. «Дровосек». Легендарная серия универсальных обслуживающих роботов. Те самые руки, что когда-то делали всю работу.

– Прокручивай вниз, – прошептала она. – Ищи «Дровосека».

Сева, с трудом сдерживая дрожь в пальцах, подавал сигналы. Список бежал. И вот оно:

Схема 112-J-1: Роботизированный манипулятор серии «Дровосек» – ПОЛНЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ ПАКЕТ. Чертежи, спецификации, ПО, алгоритмы самодиагностики.

– Выбирай, – сказала Лена, и голос ее звучал хрипло от напряжения.

Сева нажал «ввод».

Экран потемнел на секунду, а затем залился сложной, невероятно детализированной трехмерной схемой. Вращающаяся голограмма базового шасси «Дровосека»: рама, шарниры, места крепления инструментов, оптические сенсоры. По краям ползли столбцы спецификаций: марки сплавов, типы подшипников, мощности сервоприводов. Все. Каждый винтик. Каждый алгоритм балансировки.

Это была не легенда. Это была инструкция.

Лена смотрела на мерцающую в воздухе голограмму (отраженную от экрана, но такую живую), и в ее груди вспыхнуло чувство, которого она никогда не знала. Это была не радость. Это было торжество. Торжество вопреки. Вопреки Глебу, вопреки догме, вопреки вечному гулу и страху. Они нашли не просто информацию. Они нашли знание. Силу.

Сева осторожно тронул ее за локоть.

– Мы не можем это распечатать. Не на чем. Мы должны запомнить. Или… перерисовать. Но это займет недели.

– У нас есть недели, – ответила Лена, не отрывая глаз от схемы. В ее голове уже складывались образы: вот здесь можно использовать сплав из старого каркаса вентилятора… вот этот привод похож на мотор от подъемника в аварийном шлюзе…

– Лена, – голос Севы стал серьезным. – Ты понимаешь, что это? Это не просто ремонт. Это… создание. Первого за поколения. Если Глеб или Марк узнают…

– Они не узнают, – перебила она его. Ее глаза, отражавшие голубое сияние схемы, горели решимостью. – Мы будем делать это там, где никто не ходит. В старом отсеке по производству ботов. Он заброшен. Там есть останки… запчасти.

Она посмотрела на схему, на идеальные линии, на обещание порядка, рожденного не из страха, а из разума. Это была искра. Не та, случайная, от планшета. Искра нового начала.

Искра, от которой могло заняться пламя возрождения. Или пожара, который спалит их хрупкий мир дотла.

– Мы построим его, Сева, – сказала она, и это была уже не просьба, не мечта. Это был обет. – Мы построим «Дровосека».

Глава 7. Бдительность Марка

Марк привык нюхать проблемы. Не в переносном, а почти в буквальном смысле. Его пост начальника службы безопасности Убежища располагался в узком, как гильза, помещении, вмурованном между центральным хабом связи и главным вентиляционным стояком. Оттуда он знал все: по изменению тона гула понимал о неполадках в генераторе раньше инженеров, по малейшему сквозняку – о незакрытом шлюзе. Но главный его инструмент – слух. В прямом и переносном смысле. Сеть осведомителей, доносы, шепот в очередях за пайком, нервный смех в уборной после смены. Все это стекалось к нему, как вода в дренажную трубу.

Последнее время вода пахла странно. Металлической озоной, которой не должно было быть в жилых секторах. И перегоревшей изоляцией.

Первым звоночком стал доклад одного из его людей с нижней палубы: старая крыса Кирилл стал вести себя еще более отстранено, но при этом у него появились посетители. Не только старые механики с поломанной диковинкой, а молодые. Механик из сектора «Дельта», девчонка, Лена. И техник по биосистемам, Сева. Марк знал их в лицо. Талантливые, незаменимые, тихие. Слишком тихие.

Вторым звоночком была сама Валерия. Архивариус, обычно холодная и недоступная, как ее запечатанные хранилища, сама пришла к нему, что было событием из ряда вон.

«Механик Лена, – сказала она, усаживаясь на единственный чистый стул в его каморке, не касаясь спинки, – трижды за последнюю неделю задерживалась в отсеке C-12 после окончания смены. По ее словам, забывала инструменты. По данным энергопотребления сектора, в тот же вечер наблюдался кратковременный, на три-четыре минуты, всплеск нагрузки на цепь вентиляции. Ничтожный, в пределах нормы, но… не в то время и не на том оборудовании».

Марк кивнул, не выражая удивления. Он уже знал о задержках. Но данные по энергии – это уже факт, а не слух. Факт пахнет паленым.

«Вы думаете, она что-то… подключает?» – спросил он, хотя вопрос был риторическим.

«Я думаю, что она нарушает протокол, – поправила его Валерия. – А нарушение протокола в системе жизнеобеспечения – это либо глупость, либо намерение. Глупой Лена не является. Наведите справки, Марк. Меня беспокоит атмосфера. После выступления Командора некоторые, кажется, решили, что догмы – это просто слова».

Она ушла, оставив после себя запах старой бумаги и чего-то едкого, вроде консерванта. Марк сидел, обдумывая. Валерия боялась за свои архивы, за монополию на знание. Он же боялся за порядок. Любое несанкционированное действие – шаг к хаосу. А хаос – это его профессиональная неудача. И, что важнее, упущенная возможность. Глеб держался на догмах и страхе перед прошлым. Марк же видел в прошлом не только угрозу, но и инструмент. Тот, кто контролирует забытые технологии, контролирует будущее. Если эта девчонка что-то нашла… это должно было попасть в его руки, а не кучке любопытных технарей.

Он начал действовать тихо. Поставил слежку за Леной и Севой. Доклады были скучными: работа, столовая, каморки. Слишком скучными. Люди, у которых на уме только работа, не выглядят так… озабоченно. Они не перешептываются уголками рта в столовой, не замолкают при приближении патруля.

Затем последовал третий звоночек. Самый тревожный. Его человек в инженерном пуле сообщил, что Сева под расписку взял со склада несколько специфических вещей: высоко очищенный припой, которого почти не осталось, микросхемы с контроллеров жизнеобеспечения (списанные, но все еще рабочие) и, что самое подозрительное, – сверхпрочный полимерный трос, который использовали только для работ в главном вентиляционном колодце. Такие запчасти не берут для планового ремонта капсулы с грибами.

Марк решил проверить лично. Он выбрал время глубокой ночной смены, когда активность была минимальна, и отправился в сектор «Дельта». Он не надел форму, а переоделся в потертый комбинезон дежурного сантехника – лучшая маскировка в Убежище. Сантехников никто не замечает.

Отсек C-12 был погружен в привычный полумрак, мерцали только фиолетовые и красные огоньки капсул. Марк прошел внутрь, делая вид, что проверяет соединения труб. Его глаза, привыкшие замечать несоответствия, искали следы. И нашел.

У вентиляционной шахты, той самой, что вела в старые коммуникации, болты на решетке были затянуты… но не до конца. На серой пыли на полу у ее подножия были следы. Нечеткие, стертые, но следы. Кто-то недавно снимал эту решетку.

Он прикоснулся к металлу. Холодный. Но не ледяной, как все вокруг. Словно его недавно держали в руках.

Запах. Он принюхался. Помимо влаги, почвы и масла – слабый, едва уловимый запах канифоли и перегретого металла. Запах пайки. Здесь, в отсеке жизнеобеспечения, где все соединения были обжаты или сварены поколения назад.

Марк не стал вскрывать решетку. Это было бы заметно. Вместо этого он прошелся по отсеку, якобы проверяя датчики. Его взгляд упал на главную панель управления, ту самую, с мертвым экраном и кустарными тумблерами. Все выглядело как обычно. Но… блок распределения питания для цепи вентиляции. На его корпусе, обычно покрытом равномерным слоем пыли, проступили свежие, чуть более темные полосы – отпечатки пальцев. Кто-то недавно вскрывал его.

Он присел на корточки, зажег карманный фонарик. Внизу, в щели между панелью и полом, валялась крошечная, не больше рисового зерна, капля застывшего припоя. Серебристая, свежая.

Значит, здесь, – подумал Марк, и на его лице, обычно каменном, промелькнула тонкая улыбка. – Здесь они что-то заряжали. Или питали. Украдкой.

Он поднялся, стряхнул пыль с колен. Картина складывалась. Любопытная механика, ее осторожный друг, визиты к старому еретику Кириллу, несанкционированные работы, расход специфических запчастей и вот это – тайный источник питания в отсеке, за которым она закреплена.

Они что-то нашли. И теперь пытаются это использовать.

Марк почувствовал не гнев, а азарт. Опасность, да. Но и возможность. Если они справятся и создадут что-то рабочее… это будет доказательство несостоятельности догм Глеба. Доказательство, которое можно будет обратить против самого Глеба. А новую силу, технологическую, взять под свой контроль.

Но для этого нужно было дать им почву под ногами… а потом выбить ее. Пусть покажут, на что способны. Пусть сделают всю опасную, еретическую работу. А он будет наблюдать. И ждать своего часа.

Он вышел из отсека, растворившись в полутьме коридора. Теперь у него был запах. Конкретный, осязаемый запах измены и тайны. И он знал, что источник этого запаха – не просто бунт. Это – ключ.

Осталось лишь понять, к какой двери он подходит. И быть готовым вырвать его из чужих рук в нужный момент.

Глава 8. Сборка в темноте

Старый сборочный цех, вернее, то, что от него осталось, был самой идеальной тюрьмой для призраков прошлого. Расположенный на самой дальней от жилых секторов палубе, он выглядел как окаменевший позвоночник гигантского зверя. Пустые конвейерные ленты, покрытые вековой пылью, тянулись в темноту, словно застывшие реки. На них кое-где ржавели недостроенные остова – части шасси, клешни манипуляторов, словно археологические находки из эпохи машин. Воздух был неподвижным, холодным и пах железной стружкой, тлением изоляции и абсолютным забвением. Сюда, согласно строжайшему приказу, не ступала нога человека со времен Великой Аварии. «Место проклято», – говорили старики. «Место, где рождались демоны, которые нас и предали».

Именно здесь, под сенью этого проклятия, Лена и Сева чувствовали себя в относительной безопасности. Никто не приходил сюда. Никто.

Их убежищем стал заброшенный испытательный бокс – помещение с толстыми стенами, некогда изолированное от шума и вибраций. Теперь здесь царила мертвая тишина, нарушаемая только их шагами и скудным светом от пары аварийных фонарей, подключенных к переносной батарее.