Любовь, которую не слышно

Игорь Дикало

Любовь, которую не слышно

Пролог

– При первичном анализе на уровне таламуса и первичных рецепторных полей начинает происходить сложный анализ с привлечением, при необходимости, нейронов других областей сенсорных и ассоциативных полей, – мужской голос из телевизора звучал медитативно. – Вторичные и третичные ассоциативные зоны различных сенсорных систем…

В комнате светло. Свет солнца не оставлял ни единого тёмного пятнышка на полу. Ветер гнал листы бумаги, как перекати-поле. Шуршание бумаги и шум машин с улицы заставляли глохнуть. Сирены скорой, пожарных и полиции сливались в единый гул, заставляли прохожих с недоумением спрашивать у себя самих «А что же там происходит?».

Много полочек на стенах, обои которых несли на себе отпечаток влияния китайской культуры. На каждой полке – множество скульптур без голов. Глиняные тела. Мужские, женские, мифологические, вроде кентавров или русалок.

Ещё множество картин на стенах. Пейзажи: несколько городских, несколько деревенских. Нарисованы с душой, но брошены, как только к ним пропадал интерес. Кажется, их хозяин не знал, чего хочет.

На полу, когда-то в прошлом, выложенным светлым ламинатом, лежал разноцветный ковёр. Круглый, зелёно-жёлтый, он был олицетворением совершеннейшей безвкусицы. Кто бросил его в обитель искусства? Никто уже и не помнил.

Запахи кофе, краски, морилки и пыли. Приют бездомных музыкантов и художников. Нет, в последнее время никто не появлялся, некогда.

На полу – два тела. Женское – худое, почти истощённое, в рабочем синем комбинезоне, заляпанном краской и извёсткой. В сорок лет с хвостиком ей можно было иногда тридцать, а иногда все пятьдесят. Она неумело распоряжалась своим гардеробом и косметикой.

На ногах пушистые носочки с рисунком авокадо. Ногами хозяйка, наверное, гордилась. На них ни одной синей венки. То ли это было природное наследие, то ли искусная рука хирурга.

На голове у женщины – синяя бандана, завязанная на манер бандитской повязки с двойным узлом спереди. лицо женщины уставшее, в уголках губ и глаз – морщинки. Такие обычно бывают от частого смеха или слёз.

Карие глаза с покрасневшими белками глаз смотрели внимательно на вторую пару глаз перед собой. Глаза подростка. Внимательные, цепкие. Зелёные, с рыжими крапинками, будто у тигра.

Плечо уже затекло, но она не попыталась сдвинуться. Женщина показала рукой на свою грудь, потом на девочку. После прикоснулась пальцами к губам и снова к груди. Я тебя люблю.Девочка-подросток, четырнадцати лет, субтильная и хрупкая. Синий жилет на белую блузку, чёрная юбка, белые колготки. Девочка смотрела, читая в глазах той каждое движение мысли. Точнее, пыталась угадать. Женщина лежала без движения, приникнув правым ухом к зелёному ковру, девочка тоже слушала пол правым ухом.

Щёлкнула игла электрофона. Шум за окном медленно перерос в фон для мелодии. Аппарат заработал, подавая музыку в динамики и в устройство в коврике. Автоматически телевизор убавил громкость и теперь на экране, беззвучно шевеля губами говорил пожилой профессор в белом халате.

Девочка скосила глаза на экран. Профессор размахивал руками и выглядел комично. Но первые аккорды мелодии из электрофона заставили её снова улечься на зелёный коврик ухом.

Электрофон был таким только по названию. Бесчисленные провода модернизированного аппарата вели к зелёному коврику, передавая вибрации льющейся из динамиков рядом с ним мелодии на пол.

Из динамика полились звуки органа. Тяжёлые, отрывистые. Переходящие в аккорды. «Токката» Иоганна Себастьяна Баха наполняла студию, будто океан, обрушивающийся штормом на побережье. Девочка знала эти вибрации наизусть, знала исполнителя и смотрела в глаза женщины, пытаясь угадать, какую сегодня загадку та ей загадает.

Женщина улыбнулась, её глаза хитро сощурились. Будто она знала что-то, что девочка не знала. Вибрация изменилась, стало чувствовать сложнее. Будто убавили. Девочка приникла ухом к полу сильнее. Что-то знакомое. Но уже сложнее.

Частый дождик из колебаний по всему телу, нарастающий, останавливающийся, потом снова всплесками, одиночными каплями. Девочка тоже улыбнулась, показала язык. Затем взяла блокнот с ковра, написала – «Весна» Вивальди.

Женщина наморщила лоб, кивнула, как только это возможно оказалось сделать лёжа и начала подниматься. Девочка запротестовала, жестикуляцией попыталась сказать, что хочет продолжать. Тем более, следующую мелодию она тоже знала.

Но та уже отвернулась, и не увидела просьбы подростка вернуться к игре. Поднялась, потягиваясь и разминая онемевшие конечности, потом сделала танцевальное «па» под «Элизе» Бетховена. Подняла девочку, поставила на ноги, указала на губы «читай».

– Ли-ка, – медленно, по слогам произнесла женщина. – Нам по-ра до-мой.

Девочка Лика вздохнула, прислушалась к ощущениям из динамика, поймала момент и из третьей позиции вышагнула вперёд, разведя руки. Женщина поймала её и закрутила вокруг себя. Какофония звуков на улице сменилась привычным гулом. Пластинка остановилась. Мир замер, предлагая насладиться покоем.

Лика остановила женщину жестом и показала на окно. Та вечно забывала закрыть окна и студию то заливало дождём, то попадали случайно залетевшие птахи. Махнула рукой, «мол, зачем это», главное – не забыть коробку с электрофоном. Если бы она была ещё из тех советских времён, то вдвоём бы они с девочкой не справились.

Один из знакомых заменил начинку, к тому же приспособил его вывод под современные устройства. Но всё равно, коробка сама по себе была тяжёлой. Уж Лика знала, много раз помогала её нести. Но всё равно, это была нужная вещь.

Женщина всегда была рядом с ней, сколько девочка себя знала. Наверное, потому что она – её мама.

Акт первый. «Июль. Пыль на пластинке». Прелюдия первая. Импульс.

Ветер. Марина никогда до рождения дочери не задумывалась над тем, как звучит ветер. Как скрипят пружины на кровати в её рабочей студии, как капли воды в неплотно закрытом кране стучат по фаянсовой серой раковине дома.

Она начинала слышать это, пыталась уловить каждый момент. Она, но не отец Лики, Сергей Андреевич. Сейчас он слушал аппаратуру, писк приборов, сокращение сердца пациента. От этого зависела судьба другого человека.

Казалось, сосредоточься ещё сильнее и сможешь остановить мир. Сделать его неподвижным и полностью созерцаемым. Кто, как не он, сейчас властитель жизни.

На голове – устройство, на котором закреплены увеличительные стёкла. Одно, второе. Микроскоп, чьи сенсоры сейчас направлены на бьющееся и открытое сердце в груди. Пациент – мужчина тридцати лет, сейчас аппараты дышали за него и гнали кровь по сосудам.

Анестезия общего типа. Сергей иногда шутил, что сон – лучшее лекарство при операциях на сердце.

Довольно молодой парень, значит есть все шансы прожить полноценную жизнь. Артерию взяли с артерии икроножной мышцы. Останется только проложить новый путь и тогда…Пальцы чувствовали паузу между биениями сердца, в голове – пустота. Бисеринки пота на лбу, в операционной – полная тишина, лишь на заднем фоне звуки фортепиано – играла композиция Равеля. Тишина тела.

Собственное дыхание звучит громко, в такт мелодии. Чтобы не сбиться, не дать руке дрогнуть. Чтобы наложить швы под микроскопом, сосредоточение должно было быть идеальным. Никаких мыслей. «Болеро» Равеля идеально ложилось на состояние остановки мира. Помощница промокнула лоб и убрала тампон.

Последний шов. Пальцы не дрогнули. Многие хирурги для того, чтобы приземлить естественное дрожание рук, прибегали к алкоголю, но Сергей использовал для этого тренировки Марины.

– Запускаем, – произнёс он негромко, маска заглушила голос.

Дальше – процесс уже отработанный. Вначале – контроль герметичности швов, затем трубки для откачки жидкости.

Затем легла проволока, стягивая грудину, начался уже отработанный многократно процесс сшивания. Послойно сходились мышцы, фасции, подкожная клетчатка.

– Пошли, – добавил он и выдохнул, когда всё закончилось.

Мир вздохнул и пошёл дальше. Ровная синусоида подтвердила, что всё закончилось хорошо и для пациента и для хирурга. Сейчас хирург становился богом, который заново запускал человеческий мир. Звуки мелодии Равеля сменились «Токката D минор» Баха.

Дальше предстояло работать анестезиологам. Выходя из операционной, он пытался восстановить дыхание и отпустить напряжение. Наверное, это – главный враг любого хирурга.

Умылся, снял стерильный халат, маску, перчатки, слегка помассировал виски. Только сейчас понял, что мучает головная боль. Вернулся в кабинет, сел на диванчик, закрыл глаза. Чуть-чуть потерпит и выпьет спазмолитик. В дверь кабинета негромко постучали.

Сергей Андреевич открыл глаза. Терпеть не мог, когда прерывали отдых после операции. Как и на операции, так и после неё нужно было дать глазам и нервам перестать колебаться в стрессовом ритме.

Кабинет его предстал в своём обычном виде, белый стол с белым же пластиковым стулом, кушетка, два шкафа, на столе – лампа с зелёным абажуром. Бумаги, бумаги. Истории болезней, отписки для министерства здравоохранения, просто корреспонденция.

Всё рассортировано в несколько отдельных секций в пластиковом держателе. Пахло хлоркой и системой обеззараживания. Мужчина включал аппарат по графику, стараясь в этот момент прогуляться по парку и подышать воздухом.

Хирург поднялся, пытаясь унять нарастающее раздражение.

– Да, да. Войдите, – произнёс он, присаживаясь за стол.

Это было ритуалом дистанции. Когда сидишь на диване, любой человек может сесть рядом и будет прав. Тогда не разделить отношение к нему и профессиональный взгляд. А стол – явная граница для того, чтобы остановить это нарушение дистанции.

Дверь открылась медленно, и в комнате появилась медсестра. Фигуристая, рыженькая, очень симпатичная. Халат с бейджем – "Александра Милишина".

– Здравствуйте, Саша, – произнёс хирург доброжелательно и указал рукой на стул посетителя. – У пациента всё хорошо?

– Конечно, конечно, Сергей Андреич, – затараторила медсестра. – Я хотела узнать, а мы…

– Саша, не сегодня, – прервал её мягко мужчина. – Операция тяжёлая. Хотел бы отдохнуть.

– Могу вас немного размять, если хотите, – медсестра показала глазами на кушетку.

Хирург засомневался, хотел пораньше уйти домой, жена хотела вместе с детьми провести выходной. Но мучила мигрень, предательски ныла спина, и он согласился. Мог себе позволить после успешного возвращения пациента в мир живых.

…

За столом сидели трое. Женщина, девочка – подросток и молодой человек. Они собирались так раньше всё время, но в последнее время, когда Макс поступил в институт, встречались реже. А уж о том, чтобы поужинать вчетвером, так и вообще речи не шло. Сергей постоянно пропадал на работе, появляясь поздно вечером, вымотанный и неразговорчивый. Почти сразу ложился спать после позднего ужина.

– Отец сегодня придёт? – спросил Максим, ковыряя спагетти с соусом из кусочков свинины и ананасов вилкой. – Он обещал, что в пятницу будет дома.

– Серёжа занят, – Марина посмотрела на часы и вздохнула. – Сегодня, наверное, снова к десяти придёт. Шунтирование.

– Аха, знаю я его шунтирование, – Макс отодвинул тарелку. – Тебе самой не надоело его покрывать?

– Максим, это твой отец, – устало проговорила женщина. – Не мне его осуждать. Он помогает и тебе и нам. Хватит.

– Я не голоден, – он отодвинул тарелку и поднялся. – Сегодня ночую в общаге.

– Макс! – Марина поднялась, пытаясь сделать неловкую попытку и остановить сына.

Но он уже накинул куртку и слышно было только как хлопнула дверь.

Лика видела напряжение между родными. Вибрации разговора она ощущала пальцами, даже не смотря на губы матери и брата. Деревянная поверхность резонировала, отражая эмоции. Всё резонировало, главное было почувствовать.

Мама коснулась руки дочери.

– Хо-чешь по-гу-лять? – медленно произнесла она, когда Лика посмотрела на её лицо.

Потом Марина указала на девочку, на себя и добавила.

– Вме-сте про-тив всех.

Девочка улыбнулась, подняла руки на уровень груди и показала, что хочет.

Вечер оказался прохладным. Ветер. Он обтекал руку Лики, которая пыталась подставить руку, сжимала пальцы, ловя потоки воздуха в кулак, снова ловила.

Ветер приносил запах сдобных булочек, мокрого асфальта и смога. Надо же, всякую гадость тащит. Девочка смешно сморщилась, чихнула, и увидела, как мама засмеялась. Как она хорошо смеялась. Морщинки в её глазах сразу собирались в кучу, там начинали обитать маленькие "смешинки", как их называл папа.

Лика переживала за родителей. Это из-за неё они ругались, не в силах найти общий язык. Видимо, ругались уже очень давно, и вот в какой-то миг пропасть разрослась настолько, что папа стал пахнуть чужими духами.

Но Лика чувствовала не только это. Мама тоже стала пахнуть чужими мужскими духами. Девочка не говорила об этом никому, ни Максиму, ни подруге, с которой разговаривала лишь с помощью чата в соцсети. Дружить она ни с кем не научилась. Ей было комфортно с мамой и музыкой, которая колебалась в самодельных ковриках под электрофон.

Женщина купила мороженое в одном из продуктовых магазинов. Лика всегда любила обычное белое с изюмом, Марина – пломбир с шоколадом. Долго сидели на качелях на берегу, ветер поскрипывал в разболтанных креплениях. Потом перебрались на скамейку. Долго смотрели в угасающие сумерки и пытались разговаривать. Лика почувствовала вибрацию. Телефон.

– Здравствуй, Марина, – голос Сергея, усталый и виноватый. – Я освободился. Скоро буду дома.

– Хорошо, – женщина подняла голову и грустно улыбнулась. – Ужин в холодильнике, на столе – шарлотка. Мы с Ликой гуляем.

– Как она?

– Хорошо, – повторила женщина, качнув головой в такт мыслям. – Мы сегодня слушали электрофон.

– Снова? Зачем её учить этому? Я нашёл клинику в Швейцарии. Ещё полгода, скоро заработаю денег достаточно и сделаем операцию.

– Тридцать процентов успеха, Серёж. А если нарушите кровоснабжение? У неё уже внутри месиво. Сколько можно уже резать? Может быть, пора смириться с тем, что она не услышит никогда?

– Всегда есть шанс на успех, – упрямо ответил муж, оседлав свою любимую лошадку в разговоре. – Если не пытаться.

Марина промолчала, понимая, что всё восстановить в жизни при желании невозможно. Склеенная чашка уже никогда не сможет хранить в себе чай. Почему всё так? Когда всё пошло на разлад?

Любила ли она мужа? Любила. Несмотря на всю ложь между ними, пыталась сохранить остатки семьи. Врала себе. Врала детям. Врала подругам и друзьям.

В глазах общества она была мученицей, потому что все всё понимали. Но в силу своей слабости и экспрессивности, она не могла признаться в том, что и сама виновата в разладе. Молодой технарь из тусовки "маргиналов", как их называл собственный муж, стал её символом греха.

Лика и старый аппарат стали инструментами манипуляции. Системой разлада, неправильного звучания. Сергей пытался наладить поломанный звук в девочке, Марина – пыталась научить ту чувствовать вибрации в мире и семье. Слушать и различать ложь, чтобы никто никогда не смог её обмануть.

Девочка почувствовала, как мама уходит далеко в мысли и попыталась обнять её. Марина почувствовала, как девочка дрожит и обняла ту, закрыв своей курткой. Запах духов, тепло тела. Лика почувствовала, будто сейчас в безопасности.

Долго шли домой, наблюдали за прохожими. Ветер снова трепал волосы девочки, ласково гладил по щеке. Через сандалии улавливалась вибрация едущей по мостовой поливальной машины. А ещё, как бьются волны в стены канала. А ещё. Много чего ещё. Каждый шаг – счастье, пока его чувствуешь.

Она вспомнила колебания мелодии на коврике и решила, что самая её любимая вибрация – "Весенний вальс"Шопена. Снова зазвонил телефон у мамы в кармане, засветился белым, наверное, папа потерял. Какие они оба глупые.

Любят друг друга, но пытаются убедить себя в том, что любят кого-то ещё. Наверное, это закончится плохо. Лика вздохнула. Макс очень из-за этого злится. На себя, на отца и на мать. Он не говорит об этом прямо, но всегда напряжён, в глазах скрыты сожаление и гнев.

Все его друзья тоже глупые. Наряжаются в кожаные куртки, играют на набережной с такими серьёзными лицами, будто у них нет ничего на свете важнее. А у брата даже девчонки нет. Может, это потому что он проводит всё время с ней?

Дом. Дверь. Знакомый запах квартиры.

Прелюдия вторая. Мазок света.

Утро. Комната. Вибрация от проходящей тяжёлой машины. Лика потянулась и запустила электрофон. В её комнате, как в маминой студии не стояли колонки. Резонировал пол, шкаф, письменный стол, на котором чуть подпрыгивали ручки. Снова Шопен.

С кухни на первом этаже уже неслись запахи омлета и кофе. Макса сегодня не будет, но папа вчера вечером появился. Лика быстро оделась, почистила зубы и выскользнула на лестницу.

Мокрые капли, которые она так и не вытерла полотенцем, холодили кожу. Сегодня воскресенье. Занятий не будет, если только они снова не уедут с мамой в студию.

Подкралась, обхватила сидящего на стуле отца. Он что-то говорил, но она слышала лишь колебания голоса, отражённые в груди. Утреннее солнце светлыми красками касалось всего, до чего могло дотянуться. В его лучах иногда перебегали пушинки пыли, словно пешеходы, торопящиеся успеть пересечь переход.

Сергей Андреевич развернул дочь к себе, чтобы она видела его губы.

– Доб-рое утро, Ли-ка, – произнёс он сухо и очень чётко, но девочка уже перестала смотреть.

Он так и не хотел запомнить, что она его слышит без того, чтобы смотреть. Он слишком занят для того, чтобы признаться в своём нежелании принять это.

Уже четырнадцать лет мучается, не в силах принять её глухоту. Наверное, для мужчины это сложно, принять, что твой ребёнок – несовершенный. Маме легче, у них есть другая связь.

– Серёжа, нам нужно поговорить, – не оборачиваясь от плиты, сказала Марина, её плечи напряглись, пальцы сжались на ручке кофейника.

Ну вот опять. Мама попытается отцу что-то сказать. А он сбежит.

– Марина, мне надо бежать. Сама знаешь, месяц тяжёлый. Давай потом.

Он понимал, что за разговор хочет предложить жена. И она это понимала. Как будто два человека на поле боя с мечами сошлись насмерть: удар, уход, контратака, уход, блок.

Но он не контратаковал. Оторвался от мыслей и увидел конверт, который до того оставался для мужчины незамеченным. Странно, бывает вот так. Погрузишься в мысли, а перед тобой целый мир может проходить мимо.

Хирург схватил письмо за уголок, медленно подтянул к себе. Шорох письма по столу Лике показался тяжёлым, как будто тяжёлую плиту волокли по земле. Деревянное покрытие стола пыталось остановить лёгкое письмо в конверте.

Надорванный край, шелест бумаги. Тревожное тремоло скрипок, вибрация напряжения. Лика изо всех сил вцепилась в стол, глядя в лицо отца. Она знала, что письма отцу приходили часто, но мама не откладывала их вот так, на видном месте, чтобы показать. Это письмо касается её…особенности.

Девочка вдруг вспомнила современного композитора, Рафаэля Крукса. «Dramatic Baroque Violin Concerto» как нельзя кстати подходило к данной ситуации.

– Это письмо из клиники, – с облегчением произнёс мужчина, откладывая бумажный листок рядом. – У них есть места.

– Об этом я и хотела поговорить, – Марина развернулась к нему, выключив комфорку с закипающим кофейником, в лице её появилось упрямое выражение. Тремоло скрипок, вибрация марша. Как пружина, готовая распрямиться.

Взгляды пересеклись, будто рапиры, готовые к парированию и уколу. Судья здесь, ради судьи они и бились. Лика жадно глотала каждый жест, каждую вибрацию.

– Будешь настаивать на том, что ей это не нужно? – сжатый кулак лежал на салфетке, лицо подалось чуть вперёд. Классическая поза для нападения.

– Да! – на лице матери упрямое выражение, губы сжаты в щёлочку, в глазах – неисчислимые искорки гнева.

– Я же для всех стараюсь! – отец ещё чуть наклонился вперёд, кулаки сжаты с силой, так, что побелели. – Конечно, лучше играться с этой машинкой и делать вид, что ей лучше! Я на работу!

Крещендо. Затишье. Несколько минут молчания, вибрация от хлопнувшей двери. Сегодня даже тише слегка. Тишина. Мама за столом обхватила голову руками. Последняя мелодия скрипки разбивается о тишину.

Всё по кругу. Женщина взяла её за руку. Пульс бился часто-часто. Сердечный ритм всегда выдаёт людей в минуты волнения. Ей же не всё равно, даже если мама пыталась показать, что она – колючая и отстранённая.

Биение пульса сейчас – маленькое тремоло. Бьётся так, чтобы перенести реакцию на события. Гнев. Много гнева. Не на Лику, не на отца, на себя. Хотела выбраться из собственного круга неприятия себя самой. Пыталась разобраться.

Лика тронула маму за руку и указала на руку, будто показывая на часы. За всеми этими моментами родители забывали, что есть и жизнь за пределами семьи.

Марина коснулась виска Лики и вопросительно посмотрела на дочь. Лика сделала кружочек из указательного и большого пальца. Голова сегодня почти не болела. Не настолько, чтобы лишиться целого дня. Девочка подняла голову, за окном прямо на подоконнике сидела маленькая птица. Крохотная. Воробей.

Его увидел Сергей Андреевич, который уже спустился на первый этаж и вышел на улицу. Железная дверь пропиликала противной мелодией, открывая доступ наружу.

Ассоциации от работы оказались несколько менее приятными. Хирургу нужно было дать несколько дней отдыха голове и заняться бумагами. Вовремя поставленный диагноз и найденная патология – процентов девяносто успеха.

Он завёл свою отреставрированную «Волгу». Мотор басовито рыкнул. Пожалуй, единственное, что осталось от постсоветского производства в этой машине – кузов.

Всё остальное, от двигателя до шин – уже давно произведённое другими странами. Пришлось провести много времени в ГИБДД, добиться разрешения на рестайлинг.

Шум города. Жужжание трансформатора. Звук промышленного перфоратора. Всё смешалось, сводя его с ума. Навалилась мигрень, неприятие мира, какая-то малопонятная злость, но разом отсеклась дверью с водительской стороны. Лишь негромкое гудение печки, гонявшей холодный воздух по салону заставляло нервы звучать менее напряжённо.

Письмо. Письмо. Как же убедить жену?

– Для начала, ей нужно рассказать, – зло процедил он. – Она ничего не знает. И…Я – дурак. Нужно перестать общаться с Александрой. Нужно лишь сказать ей. И…тогда…тогда я смогу…

Сергей Андреевич пообещал это самому себе, чувствуя, как силы возвращаются, как он снова становится верен себе и семье.

Закрутил ручкой радио.

– …дии Яна Липовская. Здравствуйте, Яна.

– И я рада вас приветствовать (женщина кашлянула).

– Хочу напомнить, в эфире передача – "Семейный криз", и я – её ведущий, Дмитрий Песковский. Сегодня наша тема – дети – манипуляторы.

– Ох уж верно. Маленькие дети совершенно не стесняются помыкать родителями.

– Боюсь, вы ещё не вырастили подростка (женщина засмеялась). Эти точно смогут свести Вас с ума.

– Ну, маленькие дети прощупывают почву для того, чтобы получить требуемое. Топают ногами, ломают что-то, слёзы, истерики. А как быть с подростками? Может, им не хватает в семье любви?

– Дмитрий, ну вы же взрослый человек. Любой из нас знает, что любовь – чувство, при котором принимаешь любимого человека таким, какой он есть. Пример. Маленькая девочка из детдома, прожившая там до восемнадцати лет, она может быть манипулятором?

– Ну…наверное да. Недостаток любви к себе будет компенсироваться за счёт других.

– Нет, эта девочка уже любит человека, который с недостатками и ничего не может ей дать. Кроме той жизни, в которой она живёт. Маму. Которая не могла справиться с её воспитанием и обучением.

– Или не хотела… – перебил ведущий.

– Или не хотела. Но это не меняет главного. Девочка будет требовать от всех, кроме своей мамы. Будет добиваться способами, которыми она научилась в интернате: от предательств, слёз, манипуляциями, шантажом до банального попрошайничества…

Сергей Андреевич резко вжал педаль тормоза, чувствуя тремоло пульса. Визг тормозов. Адреналин ударил в голову, заставил организм среагировать. На дорогу перед машиной выскочила девчонка, совсем мелкая, за мячом. Еле успел.

Выбрался наружу, плотной подушкой навалилась духота. Шум. Сигналы полиции вдалеке, люди, разговаривающие на улице. Шорох шин по асфальту.

Жара.

Запахи смога, выхлопы газов. Голова кружилась, будто он сейчас вот-вот упадёт в обморок. Тренировка жены, дыхание, снова, снова. Контроль. Нельзя сейчас, сегодня на работе есть два тяжёлых случая. И ему нужна свежая голова. Неужели это всё из-за письма?