В нашем СНТ убийца

- Тамара ему видео прислала, - сказал Костя. - Быстрая.

- Тамара всегда быстрая. Вопрос в том, чему она служит.

- Зинаида Аркадьевна, вы думаете, это Глушко?

- Я думаю, что Эдик вчера сказал Громову, что желает ему смерти, а сегодня стоял у бани белый как простыня. Люди, которые убивают, не стоят у бани белыми. Они приходят румяными и говорят, что жара.

Костя помолчал.

- Это ненаучно.

- Это двадцать два года в завучах. Дети, которые разбили окно, приходят красными и громко возмущаются. Те, которые не разбили, бледнеют. Хотя нет, наоборот, бывает по-разному. Забудь. Я не специалист.

Костя убрал телефон в карман и несколько секунд молчал. Потом сказал тихо, глядя на пол:

- Мне сегодня с утра ничего не лезет в горло. А вы чай пили?

- Мятный. Хочешь? - Я достала из сумки термос и вторую крышку, которую всегда ношу с собой, потому что никогда не знаешь, кому понадобится утешение. - С мёдом не предлагаю, мёд у нас сегодня не в почёте.

- А варенье?

- Яблочного в сумке нет. Только сушки.

- Давайте сушки.

Кстати, о Рябове. Я не люблю судить по голосу, но по голосу майор был похож на человека, который всю жизнь ждёт обеда и очень боится опоздать. Говорят, раскрываемость у него отличная: он закрывает дела по первому подходящему кандидату, а подходящий кандидат у него всегда ближайший. Это называется оптимизацией.

Костя пил чай, держа крышку двумя руками, как ребёнок, и мне было его жалко. Хорошая работа участковым в таком посёлке, как наш: два пьяных, одна кража лопаты, один спор про забор. А потом вдруг убийство, майор Рябов и Зинаида Аркадьевна с блокнотом.

- Костя, - сказала я. - Можно, я скажу тебе то, что думаю? Не как свидетель.

- Говорите.

- Ты не должен делать то, что тебе велит Рябов, пока сам не убедишься. Если ты увезёшь Эдика сегодня, а убил не он, настоящий убийца будет тебе очень благодарен. Он выспится.

- Вы так говорите, будто я могу ему возразить.

- Можешь. Один раз. Один раз всем можно.

Костя усмехнулся и откусил сушку. Звук получился такой, будто сломался маленький стул.

Он потёр лоб.

- Мне надо знать про папку. Что в ней было?

И вот тут я поняла, что говорить придётся много, а знаю я очень мало.

- Папка «Скважина», - сказала я. - Договор с фирмой «АкваПрофи», акты выполненных работ, паспорт скважины, технические условия, смета. Всё, что касается бурения. Громов хранил её в сейфе и никому не показывал, ссылался на то, что документы дорогие, надо беречь. Я видела её дважды, оба раза издалека.

- Издалека?

- Он мне её не давал. Говорил, не обременяй себя бумагами, Зинаида, тебе деньги считать. Я принимала взносы и вела книгу прихода. А что куда уходило, платил он как председатель, по актам. Акты подписывала ревизионная комиссия, а потом они отправлялись в папку.

- Кто в комиссии?

- Громов туда не входил, он председатель. Лис, Георгий Семёнович. Ещё Нина Васильевна Горохова, которая уехала в позапрошлом году к дочери в Ярославль. Теперь Лис один.

- Лис, пчеловод?

- Он самый. Добрейший человек.

Костя записал. Потом положил ручку, сложил руки на столе, как делают, когда решаются спросить главное.

- Зинаида Аркадьевна. Скажите честно. Был у Громова какой-нибудь разговор с вами, предчувствие, жалоба, что-нибудь странное в последние дни?

Я посмотрела на его веснушки. На котёнка на обложке тетради. На его ручку, которой он, кажется, ни разу не написал ничего неправильного.

- Он хотел отчитаться по скважине на собрании двадцать третьего, - сказала я. - Сказал, что будет серьёзный разговор. Больше ничего.

Это была не вся правда. Но уж точно не ложь.

- Отчитаться о чём?

- Не знаю. Скважину мы бурили три года. Он собирался подвести итог.

- То есть вода уже идёт?

И вот на этом вопросе я остановилась. Просто остановилась, как останавливаются в дверях, когда забыли, зачем зашли.

Скважина у нас, по официальной версии, была пробурена в июне прошлого года. Громов тогда торжественно сообщил на собрании, что «работы завершены, осталась обвязка и пуск». Мы похлопали. Он показал фотографию: серая бетонная крышка среди сосен, рядом люди в оранжевых жилетах, один из них показывал большой палец. С тех пор мы платили на обвязку, на насос, на пуск, на пуск ещё раз. Каждое лето по поводу воды мы вели себя как верующие по поводу дождя.

Три года я записывала в кассовую книгу строчку «скважина». Три года вносила сумму. Три года Громов говорил: «Вот-вот, Зинаида, ещё чуть-чуть».

Я вдруг поняла, что ни разу в жизни не видела воды из этой скважины. Ни стакана. Ни капли. Ни даже мокрой тряпки.

- Зинаида Аркадьевна? - окликнул Костя.

- Я не знаю, Костя, - сказала я медленно. - Если честно, я не знаю, есть ли у нас вообще скважина.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом взял ручку, перевернул её правильной стороной и очень аккуратно написал в тетради слово «скважина». И подчеркнул два раза.