В нашем СНТ убийца

Тамара снимала всё. Я отметила про себя, что для человека, который «просто так спросила», она очень точно выбрала ракурс.

Над забором появился ещё один зритель: рыжий соседский кот Барсик. Он прошёл по верхней перекладине, как по канату, сел и с видом заслуженного артиста стал смотреть на двор. Барсик принадлежит Степановым с соседнего участка, но живёт, как мне кажется, везде, где происходит что-нибудь интересное.

- Барсик, брысь, - тихо сказала Маргарита Сергеевна, не поворачивая головы.

- Он вам не мешает, - сказала Тамара.

- Он мне нервы мешает.

- А у вас они есть? - вежливо спросила Тамара, не отрываясь от экрана.

Маргарита Сергеевна медленно повернула шляпу в её сторону. Лента на шляпе дрогнула, как флаг перед боем.

- Тамара Ивановна, милая, не надо меня снимать.

- Я снимаю баню.

- Вы снимаете меня в бане, вернее, рядом с баней. Опустите телефон.

- Народу положено знать.

- Народ вчера вечером съел ваш кабачковый рулет и до сих пор лечится, - сказала Маргарита Сергеевна. - Вы бы не про народ.

Я тогда подумала: хорошо, что я не пью, потому что захлебнулась бы. Но Маргарита Сергеевна, надо отдать ей должное, дрожащими руками поправила шляпу и ещё долго стояла прямо, как балерина, которой сказали, что спектакль отменили, но не сказали почему.

Лис за это время ни разу не взглянул на баню. Я заметила это, но объяснила себе просто: человеку тяжело смотреть на дверь, за которой лежит друг. Я бы на его месте тоже смотрела на траву, на небо, на собаку. Клякса, кстати, подошла к нему, понюхала сапог, чихнула (в этом мы с ней похожи) и ушла к Маргарите Сергеевне, чья шляпа, видимо, пахла интереснее.

Мопед затрещал совсем рядом. Через минуту в калитку вошёл Костя.

Константин Баранов, участковый уполномоченный, двадцать девять лет, веснушки по всему лицу, как будто он кормил кур пшеном и они ответили взаимностью. Форма на нём сидела прилично, но пуговица на кармане пришита чужой ниткой, значит, дома им занимается либо мать, либо любовь. На голове у него был мотоциклетный шлем, который он забыл снять, и в этом шлеме он был похож на очень сосредоточенную картошку.

- Всем отойти от бани, - сказал он голосом, который хотел быть строгим. Потом увидел, сколько нас, и поправился: - Пожалуйста, отойти.

- Костя, шлем, - сказала я.

- А? А, да. - Он стянул шлем, и волосы под ним стояли дыбом. Потом шлем пришлось положить на траву, потому что девать его было некуда. Клякса тут же подошла и обнюхала.

Костя подошёл ко мне и тихо, но так, чтобы все слышали, спросил:

- Где?

- Здесь. За дверью. Закрыта изнутри на крючок.

- Вы мне по телефону сказали.

- Сказала. А ещё я должна тебе сказать, что полено...

Он уже шёл. Подошёл к двери, посмотрел на полено, на щель, на скобу, присел на корточки, достал из кармана перочинный ножик с красной ручкой и примерился им к щели, как я объяснила. Я смотрела, как он работает. Руки у него хорошие, не суетливые. Хороший мальчик. Если бы не торопился, был бы вообще замечательный следователь.

- Полено, - сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. - Дверь подпёрта снаружи. А крючок изнутри. Это как?

- Это никак, Костя, - сказала я. - Потому что когда я пришла, полена здесь не было.

Он повернул голову.

- Как не было?

- Я приходила в семь десять. Дёргала дверь. Она подавалась на сантиметр, я видела крючок в щель. Если бы полено стояло, она не подавалась бы вообще. Потом я пошла к крану, а когда вернулась, полено уже стояло.

- Подождите. Вы уходили?

- На пять минут. Мне стало дурно.

- Зинаида Аркадьевна, это важно. Вы уверены?

- Я бывший завуч, Костя. Я двадцать два года наблюдала, кто в какой момент вышел из класса.

Тут от забора со стороны малины раздался голос Тамары. Она слезла с ящика и подошла ближе.

- Это неправда. Полено было.

- Тамара, вас здесь не было.

- Я с окна видела. Я с семи двадцати снимаю. Вот у меня на видео время. Семь тридцать один. И полено стоит. Я могу показать.

Она протянула телефон Косте. Костя посмотрел. Я подошла сбоку и тоже посмотрела. На экране чуть дрожала серая баня, над ней небо, внизу трава, и, действительно, в углу кадра, у косяка, виднелось полено. Только на видео не было ни меня, ни Кляксы. Видео снимали с другого конца участка, из-за забора, и дверь была видна плохо. Цифры в углу показывали 07:31. Время можно было и поменять. Но я не стала говорить этого вслух. Тамара обиделась бы, а мне ещё жить рядом.

- Тамара Ивановна, а на котором участке вы стояли? - спросил Костя.

- На своём, на девятом. Только я на ящик залезла.

- С девятого участка до бани сто двадцать метров, - сказала я. - Через две теплицы и сарай Лидии. Вы видели полено? Вы видели его с такого расстояния?

- Мне телефон показал!

- Телефон не человек, Тамара. Он снимает то, что вы ему показали.

Тамара заморгала. Ссориться со мной ей не хотелось, а уступать не хотелось ещё больше.

- Я же не говорю, что вы врёте, Зинаида Аркадьевна, - сказала она с тем выражением, с каким говорят именно это.

- Зиночка. - Лис поднялся с табуретки, подошёл и положил мне руку на плечо. Рука была тёплая, твёрдая, надёжная. - Ты пережила ужасное. Ты же первая нашла. Тебе могло показаться, что полена не было, это не стыдно. Любой бы запутался. Ты не подумай, я не говорю, что ты ошибаешься, просто в такую минуту память шутит.

Он сказал это мягко, очень по-доброму. И от этого мне вдруг стало не по себе. Не потому что он был неправ. А потому что его слова было так приятно слушать, и мне на секунду захотелось согласиться.

- Георгий Семёнович, я не путаю, - сказала я. - Я проверила дверь. Я знаю, как она двигалась.

- Хорошо, Зиночка. Хорошо. - Он убрал руку. - Конечно.

Костя смотрел то на меня, то на Тамару, то на полено, и вид у него был как у человека, которому сказали, что в задаче два правильных ответа.

- Так, - сказал он. - Записываю: полено. Фиксирую оба показания. Потом разберёмся. Я сейчас открою. Всех прошу отойти за беседку.

Люди отошли. Не все: Тамара осталась, держа телефон так, что он не опускался ни на секунду. Костя убрал полено, положил его на траву, осторожно, в перчатках, которые достал из кармана. Поддел крючок ножом. Крючок звякнул. Дверь распахнулась, и из бани дохнуло жаром, мёдом и железом.

Костя вошёл в предбанник. Я стояла сзади и видела его спину, видела, как он на секунду замер, как у него дёрнулось плечо. Он в этой жизни, похоже, видел только пьяные драки.

- Господи, - сказал он тихо. - Господи боже мой.

Потом выскочил, прислонился к стене бани и сказал, не поднимая глаз:

- Нужна опергруппа. Ждём из района. Никому не входить.

- А чем? - спросил Лис, стоя за беседкой. - Чем его, Костя?

- Тупым предметом, Георгий Семёнович. Больше я ничего пока не скажу.

- Витя, Витя. - Лис покачал головой. - Из печи ведь, поди, выдернули и по голове... Железо это. Вот горе-то, горе.

Он сказал это себе под нос, но рядом с ним оказался Фёдор Ильич, наш сторож, который прибежал от шлагбаума, пыхтя и держа в руках свою знаменитую тетрадку в клеёнчатой обложке. Фёдор глуховат, поэтому Лис повторил погромче, почти прокричав ему в ухо:

- Говорю, из печи, из печи его! Кочергой!

- Кого?! - закричал Фёдор.

- Витю! Громова!

- Что Громова?!

- Мёртвый он, Фёдор Ильич!

Фёдор перекрестился тетрадкой. Я тоже вздрогнула, и не потому, что услышала про смерть. Про кочергу я Косте по телефону сказала, а вот про печь не говорила никому: кочерга лежала на полу, и откуда её взяли, я не знала сама. Костя про печь тоже не говорил ни слова. Но Тамара наверняка рассказывала всем у забора про то, что подсмотрела в окошко. Я тогда подумала именно так: у Тамары глаза как бинокль, а ушей хватит на два посёлка. И записала это в уме. В блокнот записала позже, вместе со всем остальным: «7:52, Г. С. Л. упомянул кочергу и печь. Откуда?» Вопросительный знак поставила карандашом, так, чтобы стереть при необходимости. Стирать не пришлось.

Фёдор Ильич, правда, успел сказать Косте кое-что до того, как мы с ним расстались, и теперь я передаю это с его слов. Костя спросил, не проезжал ли ночью кто чужой. Фёдор приложил ладонь к уху:

- Чего?!

- Машины ночью! Какие были?!

- Записано! У меня всё записано! Каждую!

- Покажите!

- Не покажу!

- Почему?!

- Потому что ты, Костя, молодой, а тетрадь казённая! Сначала бумагу от начальства! А то я, как собака на сене, всю жизнь сторожу, а мне потом говорят, что выдал!

Костя посмотрел на меня жалобно. Я только развела руками. Фёдор Ильич охраняет шлагбаум тридцать один год, и за это время ни один начальник не добрался до его тетрадки. Эту тетрадку он получил от нас на Новый год в 2019-м, когда мы всем СНТ скинулись на канцелярию. Больше ничего ему не нужно: ни премии, ни благодарности. Только бы никто не брал его тетрадь без бумаги от начальства.

Костя повернулся ко мне.

- Зинаида Аркадьевна, мне нужны ваши показания. Подробные. Но не здесь. Давайте... - он огляделся. - Куда можно?

- В будку правления, - сказала я. - Там чайник. И стулья.

- Хорошо. Пока вы идёте, я тут...

- Костя, а ты окно проверил? - спросила я. - Предбанника?

Он повёл плечами.

- Какое окно?

- Маленькое, в предбаннике. Я им воспользовалась. Закрыла рамой, но не на щеколду. Если убийца выходил, то только им. Крючок-то изнутри, значит, дверью никто не выходил.

Костя закрыл глаза.

- Вы лазили в окно, - сказал он. - В баню, где лежит убитый. Вы лазили в окно.

- Два раза. Туда и обратно.

- Зинаида Аркадьевна, я вас очень уважаю. Но если вы мне ещё хоть раз скажете, что вы потрогали или полезли...

- Я тебе варенье привезу, - сказала я.

- Смородиновое?

- С яблоком.

- Ладно, - сказал Костя, и лицо у него смягчилось ровно настолько, насколько дозволяют служебные инструкции. - Идите. Я подойду. Эдуард Николаевич, вы остаётесь здесь. Остальные могут быть свободны, но из посёлка до особого распоряжения не выезжать.

- Это что, мы теперь все под домашним арестом? - громко поинтересовалась Тамара.

- Это просьба, Тамара Ивановна.

- Сформулируйте иначе, а то я напишу, что приказ.

- Не пишите.

Я пошла к воротам. Лис пошёл рядом со мной, чуть сутулясь, и всю дорогу молчал. Только у калитки, когда я собиралась свернуть налево, к Широкой, он остановил меня.

- Зина. Я бы хотел тебе кое-что сказать.

- Слушаю.

- Витя... он последнее время сам не свой был. Ты, наверное, тоже заметила? Я его спрашивал, но он отмахивался. Я теперь думаю, что надо было настоять. Мы же с ним сорок лет, я бы мог.

- Георгий Семёнович, - сказала я. - Никто не мог.

Он кивнул. Глаза у него были мокрые. Он погладил меня по руке, как гладит человек, у которого полностью в порядке совесть. Мне и в голову не пришло подумать другое.

Я пошла по Широкой. Солнце уже поднялось над соснами, роса высохла, и от земли шёл тёплый запах пыли и укропа. В окнах стояли лица. На каждой калитке висел кто-то в халате, и все они тихо смотрели мне вслед. Сегодня утром мы все узнали, что в нашем СНТ есть тёмная сторона, а у кого-то из нас она, по всей видимости, очень сильно болит.

Шла я, надо признать, быстрее, чем позволяют суставы. В голове у меня вертелись три вещи. Первая: полено. Вторая: Лис, который сказал про печь. Третья: что в сейфе правления лежали четыреста десять тысяч наличными, и я, как казначей, получалась человеком, которому первому придётся объяснять, куда они делись, если они делись.

Метров за сто до будки правления меня догнал крик.

- Зинаида Аркадьевна! Зинаида Аркадьевна! Вы ключи не теряли?!

Фёдор Ильич бежал за мной по обочине, держа тетрадку над головой, как флаг. Он остановился, упёрся руками в колени и, не отдышавшись, прокричал на всю улицу, так что Клякса залаяла в ответ:

- Там дверь! Правления! Настежь! И сейф... сейф открытый стоит, пустой!

Глава 3. Четыреста десять тысяч и один честный сейф

Четыреста десять тысяч и один честный сейф

Суббота, 15 августа

Правление нашего СНТ помещается в будке два на три метра, которую в девяносто четвёртом году привезли из ближайшего колхоза «Заря» вместе со сторожем, и сторож, говорят, до сих пор считает, что она ему должна.

Стоит будка у самого въезда, слева от шлагбаума. Крыша зелёная, шиферная, стены обшиты вагонкой, которую красили три раза и каждый раз в другой зелёный. На двери висит табличка «Правление» и ниже, фломастером, добавлено «Стучать». Это было моё предложение, ещё при прошлом председателе, и оно до сих пор не работает: стучат только дети, а взрослые заходят так.

Дверь была открыта. Не распахнута настежь, как кричал Фёдор Ильич, а приоткрыта на ладонь, как оставляют, когда вышли на минуту. Замок целый, ни царапин, ни вывернутых петель. Я остановилась на пороге и не стала входить. Три года я говорила себе, что если когда-нибудь у нас что-нибудь случится, я буду вести себя разумно: ничего не трогать, не топтать, не лапать. Утром я нарушила это правило дважды, влезая в окно, и решила хотя бы теперь исправиться.

Фёдор Ильич стоял сзади, дышал, как кузнечные меха, и тетрадку прижимал к груди.

- Фёдор Ильич, вы заходили?

- Чего?

- Заходили, говорю?

- Нет! - Он замотал головой. - Я только дверь увидел. Вышел на крыльцо, а она открыта. Я не входил. Я Громова любил, но нельзя же трогать!

- Хорошо. Постойте тут.

Я заглянула внутрь.

Сначала в глаза бросается стенд. На одной стене у нас висит фанерный щит с объявлениями, и на нём всё: «Взносы до 1 июля», «Собаки на цепи, а не на людях», «Нашему СНТ 39 лет!» с воздушным шариком, нарисованным детской рукой, и график откачки септиков, составленный Тамарой, хотя септики к её компетенции отношения не имеют. Под стендом стол, на столе электрический чайник и две кружки, на подоконнике засохший алоэ, на стене календарь за 2019 год с тремя котятами. Календарь Громов не снимал из принципа: «Год хороший был, не трогай».

А в углу, справа от двери, стоял сейф.

Знаете, есть вещи, которые видишь каждый день и перестаёшь замечать. Сейф у нас зелёный, высотой по пояс, тяжеленный, с кодовым замком и ручкой, как у холодильника. Достался от бывшего завхоза колхоза «Заря», и, по-моему, его просто не сумели вынести, поэтому оставили. Я помнила его закрытым. Он всегда был закрыт.

Сейчас дверца была приоткрыта, чуть-чуть, как рот у человека, который собирался что-то сказать и передумал.

Внутри было три полки. На верхней обычно лежали печать и штампы. Печать на месте. На средней должны были лежать деньги в серой полотняной сумке, которую шила Надежда Петровна Лис на заказ, с двумя ручками и пуговицей. Сумки не было. На нижней стояла плотная картонная папка с завязками, синяя, подписанная Громовым от руки: «Скважина». Папки тоже не было. На её месте остался только чистый прямоугольник на пыльном дне.

Я постояла. Потом вынула из кармана платок, оттянула им рукав, чтобы не прикасаться кожей, и сделала то, что делала всегда, когда что-то происходило в школе: посчитала.

Четыреста десять тысяч рублей. Я могла бы назвать их с закрытыми глазами и с температурой тридцать девять. Мы сдавали на скважину три года по шесть тысяч с участка в год. Но это были деньги, которые уходили подрядчику по актам, платил их Громов как председатель, я только записывала в кассовую книгу. А в этом году, весной, на собрании в мае он сказал: нужен добор, пять тысяч с участка, на обвязку, на насос, на пуск. Сдали восемьдесят два участка из восьмидесяти шести. Восемьдесят два на пять. Четыреста десять. Эти деньги принимала я, выписывала квитанции с копией и клала в серую сумку, а сумку несла в сейф и записывала в журнал. Потому что Громов сказал: «Положишь в сейф, а я потом сам в банк снесу после собрания, там всё официально оформим». Банк сказал бы то же самое, но Громов любил слово «официально», как другие любят слово «шашлык».

- Деньги не мои, - сказала я вслух. Не для Фёдора и не для себя. Для мира.

- Чего?! - откликнулся Фёдор.

- Говорю, ничего, Фёдор Ильич. Стойте, пожалуйста, на месте.

Я отошла от сейфа и села на стул у входа, на тот, на котором сидят приходящие с жалобами. Стул шатается. Я это знаю, потому что семнадцать лет назад сама просила Громова его починить.

Прошло минут двадцать. Фёдор рассказал мне, не дожидаясь вопроса, что вчера вечером у шлагбаума стояла «белая "Лада"», потом «мусоровоз», потом «какая-то серая иностранная»; и ещё что у него вчера сильно болел зуб, и он принял на ночь настойку, поэтому ничего не может утверждать. Я записала это в блокнот, потому что записываю всё. Блокнот у меня клетчатый, на обложке надпись «Для протокола», купленный весной в «Канцтоварах» на Первомайской и ещё почти не исписанный: я им пользуюсь только для особых случаев. Это был особый случай.

Костя пришёл в десять минут десятого. Один, без шлема, с планшетом и красным лицом. Сказал, что из района выехала опергруппа, будет через сорок минут; труп пока охраняют двое из добровольной дружины («Дмитрич и этот, Серёжа»), и он успеет опросить свидетелей до их приезда. Увидел сейф. Остановился. Закрыл глаза, открыл.

- Ничего не трогали?

- Только стул. Я на нём сижу.

- Хорошо. - Он осторожно подошёл к сейфу, посветил телефоном внутрь, ничего не сказал. Записал что-то в планшет. Потом вышел, попросил Фёдора Ильича постоять у шлагбаума и никого не пускать («Никого, понимаете? Даже если с хлебом!»), и вернулся.

- Присядьте, пожалуйста, - сказал Костя.

- Я сижу.

- Тогда сидите.

Он поставил второй стул напротив. Сел. Достал листы бумаги, потом передумал и достал обычную школьную тетрадь с котёнком на обложке (подарок племянницы, пояснил он, заметив мой взгляд). Взял ручку. Перевернул ручку. Взял другую.

- Костя, - сказала я, - ты волнуешься.

- Я не волнуюсь.

- У тебя ручка не той стороной.

- Я вообще-то... - он посмотрел на ручку, на меня и тихо вздохнул. - Это мой первый убитый. Я в институте проходил, но там были фотографии. Простите.

- Здесь не за что извиняться. У меня тоже первый.

- Но вы ведь... вы же казначей. Вы должны...

- Я должна подсчитывать. Убитых я не подсчитываю.

Он улыбнулся. На секунду. Потом лицо снова стало служебным.

- Зинаида Аркадьевна. Мне надо задать вам ряд вопросов. Протокол. Вы давно знаете Виктора Анатольевича?

- Шесть лет как казначей, девятнадцать лет как соседка. Он ввёл меня в правление в двадцатом году, когда прежний казначей уехал в Краснодар вместе с кассой.

- С кассой?

- С нашей кассой, Костя. У нас это принято. Не волнуйся, при мне ни рубля не пропало. До сегодняшнего дня.

- Когда вы видели Виктора Анатольевича последний раз?

Вот. Этот вопрос я ждала с самого утра, и, кажется, ждала зря: я надеялась, что смогу сказать правду. Но правда состояла в том, что в пятницу вечером я сидела на веранде у Громова, пила чай, слушала странные слова, и ни Костя, ни кто другой этих слов от меня пока не услышит. Не потому что я хочу что-то скрыть. Потому что я не знаю, что они значат. А что значит слово, надо знать, прежде чем отдавать его полиции. Сорок лет в школе выучили меня: сказал половину родителям, а они досочиняли остальное, и ты потом разбираешься с последствиями.

- В пятницу, около шести, - сказала я. - Здесь. В будке. Он забирал папку с квитанциями, а я сдавала последние взносы.

Это была правда, кроме слова «последний». Последний раз был в половине девятого, на веранде. Но про шесть вечера я не соврала, мы с Громовым правда заходили в будку. Так что мой педагогический принцип сработал: не надо лгать, достаточно не договорить. Мне не по себе стало ровно настолько, насколько становится не по себе, когда не отвечаешь на вопрос, которого не задавали.

- В шесть. - Костя записал. - Как он выглядел?

- Как всегда. Громко.

- Вы ссорились?

- Мы с Виктором Анатольевичем не ссорились. Мы спорили о запятых в протоколах. Это в нашем СНТ считается нежной дружбой.

Костя снова записал и снова чуть улыбнулся. Потом поднял глаза.

- А сейф. Когда вы его закрыли в последний раз?

- В среду. Я сложила в сумку последние взносы, сорок тысяч, это были опоздавшие. Положила в сейф, закрыла. Код набирала я.

- Кто знает код?

- Я и Громов.

- Больше никто?

- Больше никто.

Тут Костя опустил глаза в тетрадь. Мне не понравилось, как он это сделал. Это было то выражение, с каким хороший ученик собирается сказать учителю неприятное.

- А код какой?

Я вздохнула.

- Двенадцать, ноль пять, восемьдесят семь. Дата первого собрания СНТ. Громов считал, что это романтично. И, Костя, это висит на стенде. «Нашему СНТ 39 лет, основано двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят седьмого». Вон, под шариком. Любой, кто умеет читать и хоть раз заходил в будку, мог догадаться.

- То есть код знали все?

- Не все знали, что это код. Но все могли догадаться, если им в голову приходило.

- А ключ от будки?

- У меня и у Громова. Запасной висит на гвозде у окна, под жестяной банкой из-под леденцов «Взлётные». Это знают, по-моему, все, включая кота Барсика.

Костя посмотрел на окно. На гвозде под банкой висел ключ.

- Висит, - сказал он.

- Значит, вор им не пользовался. Или повесил обратно.

- Или у него был свой, - сказал Костя. - Или дверь была не заперта.

- Дверь была заперта. Я лично запирала её в пятницу вечером, когда уходила от Громова. Нет, - поправилась я. - Громов запирал. Я просто стояла рядом и смотрела.

Так. Я только что сказала «когда уходила от Громова», и это было проколом, которого Костя мог и не заметить. Он не заметил. Он писал.

- Хорошо. Зинаида Аркадьевна, скажите, сколько денег было в сейфе?

- Четыреста десять тысяч рублей.

- Откуда вы знаете точно?

Я достала из сумки папку. Обычную, прозрачную, с резинкой. Вынула оттуда лист ведомости. Тот самый. Тот, который мне надо было подписать у Громова.

- Вот. Здесь по участкам. Восемьдесят два сдали по пять тысяч. Четыре не сдали: тридцать седьмой, пятьдесят первый, шестьдесят пятый и семьдесят девятый. Итого четыреста десять тысяч. Все квитанции выписаны с копией, копии у меня дома в коробке из-под обуви. Он собирался подписать ведомость и принять деньги по акту до собрания. Двадцать третьего августа общее собрание.

- Он хотел принять... но в сейфе-то они лежали? У вас?

- У нас. В сейфе правления. Деньги при мне были бы нехорошо, он сам настоял.

Костя поднял бровь.

- То есть Виктор Анатольевич настоял, чтобы деньги хранились не у казначея, а в сейфе, к которому знают код двое: он и вы?

Я посмотрела на него. Вот он, подумала я, момент, когда мальчик перестал быть мальчиком.

- Костя, ты меня подозреваешь?

- Нет. - Он покраснел и стал похож на помидор с веснушками. - То есть я обязан... Зинаида Аркадьевна, я правда не думаю. Но мне же потом объяснять. Я должен спросить.

- Спроси. - Я откинулась на спинку стула, и стул скрипнул. - Могу рассказать, что у меня в школе за двадцать два года пропало три микроскопа и я нашла все три, и что если бы я собиралась украсть четыреста десять тысяч, то не пошла бы к трупу первой, не звонила бы тебе из-за забора, и уж точно не принесла бы ведомость с точной суммой.

- Вы правы.

- Я всегда права, это моя профессиональная болезнь.

Тут у Кости зазвонил телефон. На экране горело: «Майор Рябов». Он поморщился, приложил палец к губам, я кивнула, и Костя включил громкую связь. Рябова я знала по голосу: он выступал на нашем собрании пять лет назад по вопросу квадроциклов, и это были лучшие сорок минут в жизни собрания, потому что он ни разу не сказал ничего по делу.

- Баранов, - сказал голос. Говорил майор так, будто жевал. - Доложи обстановку.

- Товарищ майор, убийство, баня, председатель СНТ Громов, голова пробита кочергой, найден в 7:10 гражданкой Мышкиной, дверь...

- Глушко.

- Что, товарищ майор?

- Глушко Эдуард. Мне уже Быкова написала. Ругались вчера. Должен он ему был. Бери его.

- Товарищ майор, ещё не выяснено, ещё нужно...

- Баранов, что тебе выяснять? Глушко дрался с ним в пятницу, у меня три свидетеля, Быкова мне в мессенджер даже видео выслала. Приезжай, я тебе завтра пришлю следователя, а сегодня вези этого Глушко в район. Сам не справишься, возьми Дмитрича.

- Это ещё не...

- Баранов, Дмитрич надёжный мужик.

- Товарищ майор, пропали деньги из сейфа. И документы.

Пауза.

- Сколько?

- Четыреста десять тысяч.

- Тем более, - сказал Рябов. - У Глушко долг. Он за деньгами и пришёл. Дело ясное. Всё, отбой. Я пообедаю и подъеду.

Костя положил телефон на стол. Стало слышно, как в чайнике остывает вода и как за стеной, у шлагбаума, Фёдор Ильич кричит кому-то: «Нельзя! Закрыто! Даже с хлебом нельзя!»