В нашем СНТ убийца

Игорь Чевелев

В нашем СНТ убийца

Глава 1. Горячий пар и холодный председатель

Горячий пар и холодный председатель

Суббота, 15 августа

Председателя я нашла в десять минут восьмого утра, в натопленной бане, с пробитой головой, и первая моя мысль была совершенно недостойная: ведомость он мне так и не подписал.

Стыдно, да. Но я сорок лет проработала в школе, из них двадцать два завучем, и знаю, что человеческий мозг в беде хватается за самое мелкое и бумажное. Это у него вроде поручня.

Через полчаса меня уже будут подозревать в ограблении сейфа. К обеду моя внучка выложит в интернет мою фотографию в панамке с вишнями. А к вечеру выяснится, что в нашем СНТ кто-то три года воровал воду. Буквально: воду, которой нет. Но давайте по порядку, иначе получится педсовет, а педсовет никому не нужен.

Я встала в половине седьмого. Это не подвиг, это возраст. Организм после шестидесяти четырёх выдаёт будильник сам, и звонит он тем громче, чем позже ты легла. Легла я после полуночи, потому что в пятницу вечером у меня случился разговор, о котором я собиралась подумать, и думала я до тех пор, пока не заныла шея. Ничего не придумала. Решила, что утро вечера мудренее, а утром всё равно пойдёт дождь, и мудрость отложится.

Дождя не было. Было одиннадцать градусов, роса по колено и такой воздух, какой бывает только в августе в Тверской области, когда лето уже собирает вещи, но ещё делает вид, что просто вышло в магазин. Я надела вязаную кофту, налила в термос мятного чаю, водрузила панамку с вишнями (внучка называет её «головным убором с принтом», я называю её панамкой) и взяла папку с ведомостью по взносам. На скважину сдавали все. Ну, почти все. Не сдали четыре участка, и я хотела, чтобы Громов наконец поставил в ведомости подпись и разрешил мне позвонить должникам с чистой совестью и казённым голосом.

- Клякса, - сказала я собаке. - Пойдёшь со мной?

Клякса подняла голову из корзины. Она вся чёрная, кроме одного белого уха, и смотрит так, будто именно это ухо делает её умнее остальных. Потом встала, потянулась и пошла к двери. Моя дворняга ходит за мной на любое дело, где можно что-нибудь найти в траве и съесть. Я эту её философию уважаю.

Алиса, моя внучка, спала на мансарде. Я слышала через потолок её дыхание, ровное, как у человека, которому пятнадцать и которому совершенно нечего бояться. Приехала она вчера, на «практику», как это называется у школы. Практика заключалась в том, что ребёнок два месяца должен был жить на воздухе и получить от меня навыки садоводства. Навыки садоводства она получила вчера вечером: поливала грядку, на которой у меня ничего не растёт. Но об этом потом.

Мышкины вообще люди записочные. Муж мой, покойный Николай, оставлял мне записки, даже когда сидел в соседней комнате: «Зина, чаю». Я отвечала запиской: «Сам встань». Брак держался на бумаге двадцать восемь лет и ни разу не дал течь.

Я оставила на холодильнике записку: «Ушла к Громову, вернусь к завтраку. Яйца в миске, масло там, где всегда, сковорода там, где ты её вчера оставила». Подумала и приписала: «Не снимай меня на видео». Это на всякий случай.

Наше СНТ называется «Васильки». Восемьдесят шесть участков, одна центральная улица Широкая, на которую выходят четыре линии: Первая, Вторая, Третья и Четвёртая. Названия, как видите, придумывал человек, не склонный к поэзии. Сторож Фёдор Ильич с утра пишет в тетрадку номер каждой машины, а потом утверждает, что ничего не слышал, потому что слух у него остался в армии, вместе с половиной зубов. Сто сорок километров от Москвы, пруд-карьер, который мы называем Лужей, будка правления у въезда, шлагбаум и сторож Фёдор Ильич, который этот шлагбаум охраняет от всех, кроме тех, кто громко кричит.

Мой участок двадцать третий, участок Громова семнадцатый. Идти недалеко, по Широкой мимо четырёх заборов, но идти надо с достоинством, потому что на Широкой в субботу утром уже все на ногах. Вот у Гришиных на Первой линии вывесили на забор шифер, который собирались менять с мая. Вот у Лидии с девятнадцатого поливают из шланга помидоры, на которых чёрные пятна фитофторы видны с дороги. Вот в сорок втором включили радио, и диктор бодро объявил, что температура в Твери составляет четырнадцать градусов. Мы все подождали, пока он закончит, потому что в СНТ радио слушают как камертон: если сказали, значит, так и есть.

Я шла и думала про пятницу.

В пятницу вечером, около половины девятого, я заходила к Громову домой. Сидели на веранде. Он был не такой, как всегда. Громов, Виктор Анатольевич, пятьдесят восемь лет, тяжёлый, громкий, с лицом человека, который родился уже председателем и потом долго ждал, пока ему выдадут печать. Анекдоты он рассказывал так, что смеялись даже те, кто их слышал в девяносто пятом. Командовал всеми, включая погоду. И вот этот человек сидел на веранде, смотрел в чашку и не рассказывал анекдот.

Он сказал мне: «Зинаида, я такое наделал, что только в петлю». Я тогда ответила что-то вроде «Виктор Анатольевич, не говорите глупостей, у вас давление». Он сказал: «Давление, да. На собрании двадцать третьего всё скажу. Всё. И фамилию назову». Какую фамилию, он не сказал. Я пошла домой, спросила себя, не приснилось ли мне это, и ответила себе, что приснилось бы, если б я спала. Но я не спала.

Об этом я решила никому не рассказывать, пока не пойму, о чём речь. Это тоже педагогическая привычка. Скажешь родителям половину, и они додумают вторую так, что в школу придётся вызывать участкового.

На ведомость он тогда махнул рукой: «Приходи завтра к семи, подпишу, пока жары нет. Я баню протоплю, с утра попаримся». Это было странно: с утра он никогда не парился, парился он по вечерам и обязательно с шумом, с вениками, с песнями. Но я решила, что председатель нервничает и ищет себе процедуры.

- Зинаида Аркадьевна, - окликнули меня с Первой линии, - вы чего такая быстрая? Горит чего?

Это была Тамара Быкова, участок девять. Она стояла у своей калитки в халате в цветочек, поверх которого на всякий случай была надета олимпийка, и с телефоном в руке. Телефон у Тамары как у другого человека рука: она с ним и ест, и спит, и, по слухам, моется.

- Взносы, Тамара. Громов обещал подписать ведомость.

- А, Громов. - Она оживилась так, как оживляются люди, которым дали повод. - Он вчера вечером с Эдиком Глушко орал, слыхали? Мне прямо в чат хотелось писать, да я сдержалась. Триста тысяч какие-то, Эдик говорит, отдам, а Виктор Анатольевич говорит, отдашь, когда рак на горе свистнет. И Серёжа его приезжал, на сером таком, как его... на «Приусе». И Лис свой мёд носил. В общем, весь день не посёлок, а Бразилия.

- Тамара, у вас там чайник кипит.

- Нет у меня чайника!

- Значит, скоро закипит, - сказала я и пошла дальше. Тамара, к слову, в тот момент не сказала мне ничего лишнего. Я проверила это потом, по блокноту. Всё, что она сказала, было правдой, кроме времени и, по-моему, марки машины.

Участок семнадцать. Забор из профнастила цвета кофе с молоком, ворота из того же материала, калитка не заперта. В нашем СНТ вообще мало что заперто, и дело не в доверии, а в том, что воровать у нас нечего. Ну, как выяснилось, не совсем.

- Виктор Анатольевич! - крикнула я с дорожки. - Доброе утро! Я за ведомостью!

Тишина. В кустах жимолости что-то зашуршало, и Клякса стремительно туда нырнула. Дом стоял с закрытыми ставнями, на крыльце лежали две пары домашних тапок и жёлтая лейка. Я постучала. Никто не вышел. Лидия Павловна, жена Громова, на даче бывала редко и в пятницу уехала к сестре в Тверь, это я знала от Тамары, а Тамара знает всё, вопрос только в том, что именно из этого правда.

Я обошла дом.

Баня стоит у Громова в дальнем углу участка, за беседкой. Сруб из лиственницы, который он ставил сам и которым гордился больше, чем сыном. Предбанник, парилка, в предбаннике окно размером с форточку, в парилке окна нет, зато есть печь-каменка, дверца которой выходит в парилку. Всё это я знала, потому что бывала в этой бане: однажды зимой ремонтировали у неё крышу, и я принимала работы, как казначей, глядя на смету с лицом человека, который готов заплатить, но хочет увидеть, за что.

Из-под двери тянуло теплом. Я это отметила сразу, потому что утро было свежее, а у порога, где обычно сыро, было сухо и тепло. Выходит, баню топили. Топили поздно, раз за ночь не остыла.

- Виктор Анатольевич, это Зинаида! Вы там?

Я дёрнула дверь. Она открывается наружу, на себя. Дверь подалась на сантиметр и встала. Я заглянула в щель. С той стороны блестел крючок. Обычный, дверной, на петле, продетый в кольцо. Закрыто изнутри. Значит, хозяин там, а не ушёл. И не отвечает.

Тут мне надо сказать две вещи. Первая: я человек не паникующий. Я пережила выпускные экзамены, две проверки из РОНО и ремонт школьной крыши в 2009 году, после которого наш директор лечился в санатории. Вторая: мне было страшно, и страх этот был не театральный, а хозяйственный, как перед сметой, в которой не сходятся цифры. Просто страх у меня работает так, что сначала я начинаю действовать, а потом, когда всё закончится, мне разрешено бояться.

Клякса подошла к двери, понюхала порог и села. Села прямо, ровно, как сидит собака, которая получила команду и не будет её нарушать. Она не скулила. Она просто смотрела на дверь и не хотела идти дальше. Вот это меня и насторожило больше всего.

Я посмотрела по сторонам. Порог чистый, перед ним ведро с ковшом, у стены аккуратно сложены дрова. Больше ничего. Чистая дорожка, влажная трава. И приоткрытое оконце предбанника, на уровне моей груди.

Я подошла и толкнула раму. Она открылась внутрь, свободно, на одной петле. Оконце с книжку шириной, сантиметров сорок на пятьдесят. Я заглянула.

В предбаннике было полутемно. Скамейка, вешалка с банными халатами, венички под потолком, в углу сложенный стул. Внутренняя дверь в парилку стояла нараспашку. И в проёме, на полу, лежали ноги. Босые, большие, белые, с опухшими венами на щиколотках. Лежали они неподвижно и так неправильно, что я перестала дышать, а потом вспомнила, что надо дышать.

- Виктор Анатольевич, - сказала я тихо, но уже понимала, что тихо не надо.

Дальше я сделала то, за что мне потом попало от одного молодого человека, но о чём не жалею. Я подтащила от стены чурбак, на котором Громов колол щепу, поставила его под окно, взобралась, подтянулась и пролезла внутрь. Не смейтесь. Я худая, мне шестьдесят четыре, я полвека ходила по лестницам школы, а летом лазаю по смородине. Окно с книжку шириной, но у меня размер сорок шестой, а не пятидесятый. Панамка упала внутрь раньше меня.

Внутри было жарко и пахло дровяным дымом, берёзовым веником и ещё чем-то сладким и густым. Мёд, сообразила я. И какая-то трава. Мята? Нет, не мята, мята у меня в термосе. Что-то другое, душистое, летнее. Я стояла на скамье, держась за стену, и пахло так, будто здесь только что заварили чай и забыли выпить.

Я слезла на пол. Подняла панамку. Прошла к двери в парилку.

Громов лежал на боку, лицом к печи, в простыне, которая сбилась и обнажила одно плечо. Волосы у него были мокрые. Рядом на досках расплылось тёмное пятно, не такое большое, как показывают в кино, но достаточное. Затылок был неправильной формы. Не буду описывать. Скажу только, что я давно не видела ничего, что бы так резко превращало человека в предмет.

Я присела на корточки, дотронулась до его запястья двумя пальцами. Он был тёплым. Вот это, пожалуй, самое страшное во всём утре: тёплый, как пирог, который вынули из духовки, но уже не живой. Баня натоплена, доски горячие, тело горячее, и разобраться, остыл он или нет, мог бы только врач. Я не врач. Я завуч.

Пульса не было. Я подержала пальцы ещё немного, глупо, но по-другому не получалось, и убрала руку.

Тут я огляделась. Это тоже привычка: когда в классе что-то случилось, сначала смотришь, кто где сидит, а потом уже разбираешься, кто виноват.

Парилка небольшая, два на два с половиной. Полки в два яруса, у стены лавка. Справа печь с распахнутой на ладонь чугунной дверцей, в топке тлели угли, красные, ленивые, подёрнутые серым. В полутьме они отдавали жаром мне прямо в лицо. На верхней полке стояла чашка.

Простая, толстая, белая, с синим ободком и отколотой ручкой. Я её узнала, у Громова таких было три, он любил пить в бане чай. На дне чашки засахарилась густая тёмная масса, в которой плавали какие-то мелкие листочки. Рядом лежала ложка. Мёд. Мёд и трава. Вот откуда запах.

Чая в чашке не было. Не было и молока, которое Громов, говорят, добавлял во всё, включая борщ. Только мёд с травкой, ложкой, как лекарство. Я подумала: странно, зачем есть мёд ложкой в бане? А потом подумала: это не моё дело, и сама себе не поверила.

На полу, у правой руки Громова, лежала кочерга.

Чугунная, чёрная, метровая, с кованым кольцом на конце. Таких теперь не делают, такие достаются от дедов и стоят у печи, как икона. Конец у неё был испачкан. Я не стала смотреть, чем. Я наклонилась, чтобы разглядеть ручку, и в нос мне ударила пыльца.

Я не знаю, как объяснить человеку, у которого нет аллергии, что это такое. У меня аллергия на пыльцу полыни и, как выяснилось с годами, на много всякого другого. Чихаю я не по-дамски, не в платочек, а так, что дребезжат стёкла. Я чихнула первый раз, и на кочергу брызнуло мелкое. Чихнула второй раз и стукнулась носом о колено. На третий раз я зажала нос рукавом и отшатнулась, потому что поняла: я сейчас чихаю на место преступления. Я, бывший завуч, которая сорок лет объясняла детям, что на месте происшествия ничего нельзя трогать.

Ладно. Спокойно. Это от веников, решила я. Над головой, в предбаннике, висело штук двадцать веников, и половина из них, насколько я помню, были полынными: Громов считал, что полынь отгоняет мух и недоброжелателей. Пыльца оттуда, понятно. Просто у кочерги она почему-то сильнее. Это всё, что мне пришло в голову, и я приняла эту мысль, как принимают таблетку: не потому что вкусно, а потому что надо.

Я встала. Колени хрустнули. И тут я заметила ещё одну вещь, которая тогда ничего для меня не значила, но которую я, конечно, записала в голове аккуратным почерком: простыня, в которую был завёрнут Громов, была сухой. Волосы мокрые, а простыня сухая. Человек, который лёг париться с утра, обычно мокрый весь. А тут как будто он вышел из парилки, вытерся, потом вернулся. Или его кто-то перетащил. Или я придумываю.

Я не стала придумывать. Я вылезла обратно тем же путём, только хуже: на этот раз зацепилась кофтой за гвоздь. Приземлилась на чурбак, чурбак поехал, и я села на траву в позе, которую не оценил бы ни один фотограф. Клякса подошла, понюхала мою щёку и вздохнула с таким видом, будто я ей снова испортила утро.

- Знаю, - сказала я. - Сама знаю.

Руки тряслись. Я вытащила из кармана кнопочный телефон, потому что смартфон мне подарили на юбилей, а я им так и не овладела. Номер участкового у меня был на быстром наборе, под цифрой три. Под единицей сын, который в Новосибирске, под двойкой аптека.

Костя взял трубку на шестом гудке.

- Мм, - сказал он. - Да.

- Костя, это Зинаида Аркадьевна Мышкина.

- А, Зинаида Аркадьевна. Доброе утро. Мм. А что, уже... полвосьмого?

- Десять минут восьмого. Костя, у нас труп.

Пауза. Слышно было, как он садится на кровати и как что-то падает, кажется, будильник.

- Какой труп?

- Громов.

- Он... умер?

- Костя, он не решил полежать. Он умер. У него голова пробита, и лежит рядом кочерга. Я проверила пульс. Нет пульса.

- Вы... вы проверили? Вы что, туда заходили?

- Через окно.

- Зинаида Аркадьевна! - Костя сказал это таким голосом, будто я призналась, что съела вещественное доказательство. - Я же всегда... нельзя же... ничего не трогайте!

- Я уже потрогала, Костя. Запястье. И чашку, нет, чашку не трогала. Кочергу не трогала. Я чихала.

- Вы чихали?

- У меня аллергия.

Он издал звук, который у молодого человека двадцати девяти лет означает глубокое страдание.

- Я сейчас. Мне минут двадцать, у меня «Рено» не заводится, я на Любином мопеде. Звоню в район. Вы на участке? Никого не пускайте. Закройте калитку, стойте у бани. Никого. Слышите?

- Слышу, Костя.

- И Зинаида Аркадьевна. Ничего больше не трогайте.

- Я не трогаю, Костя. Я стою. Я вообще очень статичный человек.

Он что-то ещё сказал, но связь у нас в СНТ работает как настроение, и его слова ушли в шипение. Я положила трубку.

Калитку я закрыла. Клякса осталась у бани, села на прежнее место и стала смотреть на дверь. Я вернулась и осмотрела дверь снаружи, ещё раз, внимательно. Порог чистый, мокрая трава у ступеньки примята только моим следом и собачьим. Рядом с дверью, справа, стопка поленьев, ровная, берёзовая, аккуратная, как корешки подписки на «Роман-газету». Слева ведро. Больше ничего. Дверь висела на петлях, и между ней и косяком светилась щель, в которой поблёскивал металл крючка.

Это я запомнила. Я потом много раз возвращалась к этой щели.

Мне стало плохо. Не от вида, нет. От тишины. Вокруг пели птицы, где-то в соседнем саду гремел ведром Витька с Третьей линии, и среди всего этого утра у меня в голове стоял один вопрос: кто? Потому что Громов был громкий, тяжёлый, неудобный, но чтобы кочергой, чтобы так...

Ноги подгибались. Я решила дойти до дома, до крана, который у Громова стоит с задней стороны, под навесом. Попить воды. Просто попить воды и посидеть на ступеньке, пока не придёт Костя. Баня никуда не денется, дверь закрыта, окно закрыто мной, я успела захлопнуть раму.

Я пошла через беседку. Вышла к задней стороне дома, нашла кран под навесом, умылась, напилась прямо из ладоней, потому что чашка была бы уже лишней в моей жизни. Села на ступеньку. Достала из кармана платок, вытерла лицо, высморкалась. Над забором, в соседнем саду, мелькнула шапка из синей ткани. Тамара, подумала я. Ну конечно. Тамара Ивановна Быкова, участок девять, ведёт чат «Васильки Онлайн» и спит, как мне кажется, с телефоном под подушкой на случай, если в посёлке что-то случится без неё.

Я посидела минуты три, может, четыре. Достала термос, налила в крышку мятный чай и выпила. Он был горячий, пахнул мятой, и от запаха мяты меня наконец отпустило настолько, что я смогла встать.

Вернулась тем же путём. Вышла из-за беседки, повернула к бане.

И остановилась.

Клякса стояла у двери, шерсть на загривке торчала дыбом. А с наружной стороны двери, прислонённое под углом к косяку, подпирая её намертво, лежало полено. Толстое, берёзовое, метровое, прямо в упор, как будто так и было задумано.

Минут пять назад его там не было. Я смотрела на эту дверь так долго, что могла бы нарисовать её по памяти. Ровная дорожка, ведро слева, поленница справа. Никакого полена.

Я стояла и слушала, как далеко-далеко, за Лужей, заводится мопед.

Глава 2. Полено, которого не было

Полено, которого не было

Суббота, 15 августа

Мопед у Любиного племянника называется «Альфа», и слышно его раньше, чем видно. Он трещит, как будто в нём заперли швейную машинку и швейную машинку обидели.

Но первым к калитке подошёл не Костя.

Я всё ещё стояла и смотрела на полено. Знаете, как смотришь на ученика, который клянётся, что тетрадь была, а потом кошка съела? Вот так я смотрела. Полено было невинное, берёзовое, с кусочком белой бересты на боку. Оно упиралось одним концом в нижнюю доску двери, другим в землю, под углом градусов в сорок пять. Классическая подпорка. Так в деревнях запирают сарай, когда уходят надолго.

- Зиночка! - раздалось от калитки. - Господи, что тут? Я Тамару встретил, она бежит и кричит, что у Вити беда!

Я обернулась.

Георгий Семёнович Лис стоял на дорожке, чуть пригнувшись, как всегда, когда торопится, и держал в руках картуз. Невысокий, плотный, седой, с розовой лысинкой и добрыми глазами навыкате, будто он всю жизнь удивляется, что люди такие хорошие. Участок тридцать первый, двенадцать ульев, лучший мёд в районе и самая спокойная совесть во всём нашем СНТ. Он состоит в ревизионной комиссии. Он единственный, кто приходит на собрания вовремя. Он, когда я в позапрошлом году сломала руку на льду, три недели привозил мне банки с супом и не принимал денег.

- Георгий Семёнович, не подходите, пожалуйста, - сказала я. - Я позвонила Косте. Нельзя.

- Да что случилось-то, Зиночка?

Я посмотрела на него и поняла, что не могу произнести это вслух. Не потому что боялась. Потому что он дружил с Громовым сорок лет. Они вместе покупали участки, вместе ставили первые теплицы, вместе пили и вместе ругались так, что слышал весь посёлок и никто не вмешивался, потому что через час они мирились. Лис был единственным человеком, который мог при всех сказать Громову «Витя, ты неправ», и Громов на это только вздыхал.

- Он в бане, - сказала я. - Георгий Семёнович. Виктор Анатольевич в бане. Он... мне очень жаль.

Лис не вскрикнул. Он как-то сразу осел, взялся рукой за сердце, потом, видимо, вспомнил, что сердце по жалобам Надежды Петровны болит у неё, а не у него, и схватился за калитку.

- Как... как жаль?

- Он умер.

- Нет. - Лис покачал головой. - Нет, нет. Я ему вчера мёд носил. Мы же... мы с ним вчера... - Он замолчал, посмотрел на дверь бани, на полено, на меня и тихо спросил: - А чем?

- Не знаю, - сказала я. Это была почти правда. - Костя сейчас приедет.

Он стоял, держась за калитку, и было видно, что стоять ему трудно. Я подставила ему табуретку, которую вынесла из беседки, потому что на моих глазах человека, которому за шестьдесят, уговаривать стоять на ногах бессмысленно. Он сел. Картуз мял в руках, руки у него были чистые, ухоженные, пчеловод, с мелкими следами от старых укусов на пальцах. От него пахло дымарём и чем-то сладким.

- Зиночка, а ты... ты была у него?

- В пятницу вечером заходила. По делам.

Тут я чуть прикусила язык, потому что сказала это зря. Но Лис только кивнул.

- Ну да. Ну да. Ты же казначей.

Он не спросил, о чём мы говорили. Это я тоже запомнила.

Через ограду с противоположной стороны, из зарослей малины, высунулась голова в синей косынке.

- Зинаида Аркадьевна! Георгий Семёнович! - Тамара Быкова не просто нависла над забором, она вознеслась над ним. Видимо, стояла на какой-то подставке: ведре, ящике или чужом достоинстве. В руке у неё был телефон. - Я всё поняла, не надо ничего говорить. Это правда, что его убили?

- Тамара, слезьте с ящика.

- Правда, что кочергой?

Я открыла рот. Закрыла.

- Откуда вы знаете про кочергу?

- Ниоткуда, я просто так спросила, - быстро сказала Тамара. - У меня муж был, царствие небесное, он кочергой пугал, но не убивал. Значит, не кочергой?

- Тамара, пишите в чат, что произошло несчастье, и всё. Больше ничего.

- Я пишу.

- Я вижу.

- Видео снимаю для истории, - уточнила она с достоинством. - Для истории посёлка. Чтоб потом не врали.

Над ней, за забором, кто-то ещё зашуршал. Через пять минут участок Громова наполнился так, как наполняется школьный двор, когда на уроке упала стенка. Первой пришла Маргарита Сергеевна Вольская с участка сорок, в соломенной шляпе размером с колесо от телеги, с лентой и гроздью искусственных вишен. Мы с ней в тот день были в похожих головных уборах, и я это отметила с неудовольствием: у неё вишни были красивее. Лицо у неё было заспанное и очень красивое, как у женщины, которая решила нравиться даже в чрезвычайной ситуации. Москвичка, пятьдесят два года, приезжает на выходные и, по слухам, на большее. Она остановилась у калитки, вцепилась в шляпу и сказала:

- Мне Тамара написала. Это неправда?

- Маргарита Сергеевна, пока не знаю, что можно сказать.

- Витя... - сказала она и осеклась. Я заметила, что на «Витю» она сорвалась сразу, без отчества. Остальные тоже заметили, потому что рядом с её шляпой образовалась такая тишина, что слышно было, как у соседей ворчит холодильник. Тамара, кажется, даже на секунду опустила телефон и тут же подняла.

Потом пришёл Эдуард Глушко, участок пятьдесят два. Сорок пять лет, ширина плеч как у шкафа, лицо красное, на футболке известковые разводы. Строитель. Громов ему одолжил триста тысяч на какую-то очередную стройку и носил эту цифру перед ним, как гирю на цепочке. Эдик ввалился в калитку, не заметив ни Лиса, ни Маргариту, и рявкнул так, что Клякса на секунду спряталась мне за ноги:

- Где этот?

- Эдуард, - сказала я.

- Мне сказали, что его... Вчера я ему сказал, чтобы он сдох, ясно? Так и сказал. Но не так же, не так же, Зинаида Аркадьевна! Я не в этом смысле!

- Эдик, прекрати, - тихо сказал Лис.

- Я не... - Эдик замолчал, увидел полено, увидел дверь, увидел телефон Тамары и побелел под красным. Постоял и пошёл к дальнему краю участка, к забору и, по-моему, пытался взять себя в руки. Нашёл руки, держал их в карманах, но они всё равно ходили.